Тридевятые царства России

На дорогах Тувы, на перевалах, нередко стоят буддийские субурганы. И обязательно – сооружение из жердей и камней, именуемое оваа, обиталище шаманских духов. Тувинцы, да, впрочем, и многие русские, останавливаясь на перевалах, непременно кладут конфету или бутерброд у субургана, бросают пару монет на оваа, а также брызгают водки на все стороны – чтобы ни ламаистские божества, ни шаманские духи не обиделись.

Моя знакомая тувинка, профессорская дочь, на вопрос о вероисповедании отвечает: «Я буддистка». Между тем регулярно ходит к шаманам и очень уважает православное духовенство. На похоронах её мужа были и шаман, и лама, и не было батюшки только потому, что покойный никакого отношения не имел к православной церкви.

Мой друг-тувинец, тот самый, судьбу которого решил шаман, приехав на полгода в Петербург, очень скоро стал поздравлять своих питерских знакомых с православными праздниками. Причём не раз случалось так, что питерские знакомые, православные, но загруженные делами, узнавали именно от него, что сегодня Татьянин день или Сретенье. Я поинтересовался: ты же к шаманам ходишь, почему отмечаешь православные праздники? Смысл ответа был примерно таков: я на православной земле нахожусь, значит, должен чтить тех духов, которые здесь властвуют. Тем более что верховный дух, которого вы чтите, кажется, всемогущий…

Русские, долго живущие в Туве, проникаются теми же умонастроениями. Упомянутая мной начальница учреждения, пытавшаяся пересилить шаманское слово православным молебном, ежегодно на праздник Шагаа (ламаистский Новый год) приглашала в учреждение ламу, причём все сотрудники обязаны были присутствовать при совершаемом им обряде и слушать мантры на тибетском языке… И опять же подчеркну: никто этому не удивлялся…

Собственно говоря, это никакая не веротерпимость, а готовность – немного детская, наивная – чтить всякое проявление великой силы, управляющей миром. В отличие от буддизма, который в основе своей является религией атеистической, шаманизм предчувствует Единого Бога. Одно из наименований самого великого духа в алгышах (песнопениях) тувинских шаманов – Корбусту. Это слово, по всей вероятности, происходит от имени древнеиранского бога-творца Хормузда и на русский язык переводится как Всевышний.

Между православной церковью и шаманизмом в Туве нет конфликта, потому что нет идейного противоречия. Конечно, нехорошо, что многие православные не прочь в трудную минуту обратиться за помощью к шаманам. Но это уже проблема их церковного воспитания и образования. А вот для множества тех, кто не знает ещё Христа, шаман оказывается свидетелем тайн мироздания и поводырём в тот мрак неведения, в самой глубине которого может забрезжить спасительный Свет.

Духи, с которыми общается шаман, – некая неведомая сторона бытия, не воспринимаемая грубыми чувствами, но присутствующая в окружающих вещах, в природе. Как часть природы, они сотворены Богом, и поэтому могут быть управляемы человеком. То, что делает шаман, он делает не против Бога, а… Как бы это сказать? Не ведая Бога, но предчувствуя Его. Как царь Давид восклицал: «Попляшу Господу моему», так и шаман пляшет и бьёт в бубен на пороге Храма.

Камлания

[13]

Первое

Эн архи ин о логос.Кай о логос ин прос тон Феон.Кай Феос ин о логос[14].Вначалебыло молчание.Вдохнул: «Будем!»Взял бубен.Смотрим в него, в зеркало. Нет ничего.Белый круг, дунгур, другой я.Свет во тьме светит, и тьма не объяла его.Рука-колотушка. Тум-бум. Взлетело небо, упала земля.Тум-бум. Звёзды проснулись у тридцати семи небес.Тум-бум. Вышли травы, распахнулись цветы.Звери прозрели. Рыбы высунулись из бездн.Увидел лицо – и выдохнулось: «Се ты!»Человечек маленький, слепленный из семи глин,над костром обожжённый, хрупкий, как черепок,протягивает ручки туда, где луга леглина горах благодатных – кижиини Ѳртээ чок[15].

Сотворил небо и землю

Оран делегей, оран танды![16]Уран-космос, Уран эпи тон уранон![17]Небо – скорлупка для наших глаз.Горы – рукавицы для наших рук.Реки – арака для наших глоток.Кедры – нам зубочистки.Зарежем барана, хорошего зарежем!Его голова – созвездие Семи духов.Его копытце – гора Ямаалык[18].Его глаз – озеро Сарыг-суг[19].Его кишки протянутся от Кызыла до Бай-Тайги[20].Такая будет туда новая дорога.Из его печени согажа будет выше горы Догээ[21],жирнее сала всех баранов семнадцати сумонов[22].Наедимся мяса, напьёмся похлёбки.Нагложемся рёбрышек, нагрызёмся хрящей.Напьёмся тёплой араки.Счастливы будем.Оран делегей, оран танды!Жир капает с бороды.Оран танды, оран делеге!Весь мир в руке.

Горы Господни

Господня земля и исполнение ея,Вселенная и вси, живущие на ней.Я люблю вас, горы,вас, лиственницы,лапки мягкие, зелёные, как сокровища.Жму руку тебе, жимолость,вдыхаю клейкость твою, багульник.Мне вышёптывал марьин кореньгусто-красную тайну июня.Давал кедр свои шишки молочные,я их грыз, как таёжные ананасы.Черноглазая лисичка выглядывалаиз-за ломких стеблей саранки.Господня земля!Той на морях основал ю есть,И на реках уготовал ю есть.Каково – утром июньским чистымперед перевалом на старой трассевыйти из железной машиныв сумасшедшее разнотравье!Пить сотворённую Господомневероятность запахов!Ботинки хрустят по осыпям.Хватаюсь за лиственничные лапки.Как бы не сверзиться на фигпод обгорелые кедры.Комарики, анафемы,втыкаются, как ракеты.Кто взыдет на гору Господню…

От края до края

Небеса поведают славу Божию,творение же руку его возвещает твердь.По верху гор – белки.Глядят в глазанепрерывающимся взглядом.Гипнотизируют.А занебесным ледопадом —святые кузнецы куют дожди,сжигая пальцы медной зеленью.Печать небесная дрожити обрывается на землю.И воды выступают из-под гор.Дух-выдох в огненную карусель.От края небесе исход Его,и сретение Его до края небесе.

Премудрость созда себе храм

– Здравствуйте, эки! Как ваш скот?Как ваши дети? здоровы? —Юрта щурится на восток.Что ли покурим с дороги.– А! Этот год многа дожди,холодное лето…– …Не оглядывайся, пока триждыне возгласит алектор[23].…И изшед вон, плакася горько.Выпросил ещё день у Него —хлебную корку.Ещё подышать. И покрымя тьма. И увидеть.Как змея из норы,душа из ноздрей выйдет.Поднеси серебро ко рту —не потемнеет.Мимо неси чашу ту —ум мой деревенеет.Оран делегей, Оран танды,Господи Вседержителю,не отдай меня, дай мне воды,пустынному жителю.Агиос о Феос,Агиос исхирос,Агиос афанатос[24],я пропадаю туда, где меч-морозпобивает нас.Хоть бы лучика в Твой день,мёда в губы голодные.Им же образом желает еленьна источники водные…

Девять небес

Господь наполнил меня Собой.Я стал воздушный шар пустой.Вся человеческая полнотаменьше, чем Божья пустота.Я поднимаюсь, я лечу,как зверь по обручу, по литью.Как золотой аржаанский оленьсо знаком вечности на челе.Девять небес начинают гимн:ангелы, архангелы, серафим.В гортани моей светят пять слов.Свят, свят, свят Господь Саваоф.Зреют небесные алгыши:Господь пасёт мя и ничтоже мя лишит.Великая открывается дверь.Хвалите Господа, тос дээр[25].Буду, дурак, плясать на кургане.Хвалите на струнах и органе.Будет над космосом догоратьМоя Серебряная гора.

Лики минусинской котловины. 2006 год

Сошлите меня в Шушенское!

Мы покинули Туву, проехали Ус, Буйбу и «полку».

Усинский тракт, спустившись с перевала и пробившись меж предгорных холмов, долго бежит по равнине к реке Ое. Поворот и указатель в виде летящей стрелы: «Шушенское». Небольшой райцентр Красноярского края знаменит своим ссыльным и своим музеем. О ссыльном уже стали забывать. А музей-заповедник «Шушенское» живёт новой, творческой, радостной жизнью.

Это, наверно, единственный историко-этнографический музей, в котором подлинны не только экспонаты, но само пространство. Хочется перевести часы на столетие назад; и воздух не тот, что за оградой: тихий, благолепный, старинный. Крепкое сибирское село: избы, заборы, мостки, дом волостного правления, острог и даже питейное заведение. 29 усадеб, 202 постройки. Всё стоит, как стояло сто лет назад. Полуметровой толщины лиственничные брёвна, пригнанные и обтёсанные, не прогнили, не пошатнулись. Во дворах плуги, сани, телеги; в домах самовары, глиняные миски и чашки кузнецовского фарфора, фотографии в рамочках на стенах, абажуры на керосиновых лампах, фикус в кадке… Всё (кроме разве что фикуса) подлинное, того времени, когда здесь жил политический ссыльный Ульянов с женой и тёщей. Даже бутыли и штофы за стойкой кабака, должно быть, те самые, из которых наливали Ильичу, если он, конечно, заглядывал в это заведение.

Ильич оставил здесь по себе хорошую память: жил чисто, трезво, ходил с соседями на охоту, не отказывал им в бесплатной юридической помощи, составлял прошения и иные бумаги. Поэтому когда в 1930 году сверху пришло решение организовать мемориальный музей Ленина, шушинцы встретили его по-деловому. Крестьянин Аполлон Зырянов, в чьём доме Ильич прожил первый год ссылки, передал музею домашнюю утварь, стол, за которым сиживал Ульянов, кровать, на которой он спал, а напоследок – усадьбу и дом, срубленный ещё в 1840-х годах. Многие сельчане поступили так же. Около восьмидесяти процентов фондов музея – дарения и пожертвования; и до сих пор бабушки из окрестных деревень приносят сюда туески, склянки, лампадки и прочие мелочи старого быта. А прежний центр зажиточного села сохранился в уникальной подлинности.

Наверно, эти буфеты, в которых бренчит посуда, столы, накрытые чистыми скатертями, игрушки на подоконниках, прислоненные к заборам вилы, топоры у поленниц дров, журавли над колодцами и деревянные вёдра при них, все эти законсервированные приметы живой текучей жизни производили бы странное впечатление – эдакий «Летучий голландец», – если бы не тепло, тоже подлинное, человеческое, которое ощущается всюду. Смотрительницы встречают посетителей на порогах домов величаво и радушно, как гостеприимные хозяйки. Тут многое можно трогать руками: покачать детскую люльку, погладить гладко оструганную поверхность стола… Детям, к их восторгу, можно не только всё трогать, но и творить. В мастерских кипит работа: гончар, кузнец, бондарь, ткачиха обучают школьников ремеслу. Смастерённые ими вещицы тут же покупают туристы.

Уходя, мы заглянули в список посетителей. За один день здесь, в центре Сибири, в бывшем месте ссылки, вдалеке от богатых мегаполисов и торных дорог побывали приезжие из Абакана, Красноярска, Миаса, Иркутска, Саяногорска, Ижевска, Кемерово, Ачинска, Новосибирска, Читинской области, Москвы, Минусинска, Самары, Петербурга. А также из Китая, Германии и Польши. Для жителей города Шушенское музей – вообще дом родной и градообразующее предприятие. Тут работают и играют свадьбы, устраивают праздничные гуляния и ярмарки. Жизнь города строится вокруг музея.

Сибирская Александрия

Возвращаемся из Шушенского на трассу. Тут как в сказке: направо пойдёшь – в Туву попадёшь, налево направишься – в Минусинске будешь. Городок по статусу уездный; уезд, однако ж, размером с целое европейское государство. Минусинск слыл городом интеллигентным (благодаря ссыльным; Ульянов, кстати, регулярно приезжал сюда отмечаться в полиции) и богатым – благодаря деятельным купцам и промышленникам. На сотни вёрст вокруг, по всей Минусинской котловине, являющей собой сельскохозяйственный оазис среди гор и тайги, разбросаны древние курганы, высятся камни, испещрённые загадочными изображениями. Благодатные места для музейного собирательства. Этим делом занялся когда-то местный интеллигент Николай Мартьянов, провизор по профессии и просветитель по призванию. Под его руководством, при денежной поддержке уездной управы и минусинских предпринимателей, в 1877 году был основан музей, один из первых в Сибири. Горожане собрали средства для постройки двухэтажного кирпичного здания музея и библиотеки. Коллекции, прираставшие к мартьяновской, составлялись из даров и из материалов научных экспедиций. А объектов для изучения вокруг – на века хватит.

Всякому посетителю запомнится зал петроглифов: двухсветное пространство, наполненное живым, как будто движущимся камнем. Неровные плиты покрыты фигурками разнообразных зверей и человечков с луками; высоко торчащие стелы – «оленные камни» – несут на себе символические изображения оружия и священных оленей. Но самые завораживающие – петроглифы Окуневской культуры, II тысячелетие до н. э. Фантастические многоглазые лики с рогами-антеннами (такими, наверно, пророк Иезекииль представлял многоочитых херувимов); отверстые пасти, антопоморфные и зооморфные фигуры, вписанные друг в друга… Окуневские изображения встречаются только в пределах Минусинской котловины, аналогов им нет нигде в мире.

Поднимешься на второй этаж – и невольно застынешь перед таштыкскими погребальными масками. Они современны египетским фаюмским портретам, и смысл их тот же: преодолеть смерть и тление, сохранить облик умершего человека на века. Фаюмский портрет – лик умершего, написанный лаком на дереве. Таштыкская маска объёмна, сделана на основе глиняного слепка, и поэтому она сочетает портретную выразительность с удивительной, пугающей пластичностью. Перед нами живые люди с их характерами, драмами и страстями, только люди глиняные. Это тоже особенное, здешнее искусство.

Долго можно разглядывать в этнографической экспозиции хакасскую юрту: хозяйка трубку курит, хозяин занят важным делом – в корчаге перегоняет брагу на молочную водку-араку. В зале, посвящённом Гражданской войне, невозможно пройти мимо странного костюма: монгольского халата с российскими погонами и орденами. Это подлинный мундир легендарного барона Унгерна, самодержца пустыни. Два года он хозяйничал в Даурии и Монголии, своими кровавыми подвигами наводил страх на комиссаров и мирных кочевников, вынашивал планы создания военно-буддийской империи от Тихого океана до Атлантического… Был разбит, схвачен, через Минусинск увезён в Новосибирск на расстрел. А мундир почему-то остался здесь в музее.

Если музей и не является для Минусинска средоточием всей жизни, как в Шушенском, то всё же, подобно сердцу, разгоняет кровь по жилам маленького городка. Живое тепло, которое наполняет его стены, перетекает во внешний мир. Здесь проводятся научные конференции, собирающие учёных из Красноярска и Новосибирска, Питера и Москвы. В музейных экспедициях работают школьники из Минусинска, Абакана, окрестных посёлков. При музее действует центр социальной реабилитации несовершеннолетних. Издаётся газета, печатаются книги. Городские праздники немыслимы без музея. Самый яркий из них – «День помидора»: Минусинск и его окрестности славятся сладостью и необыкновенными размерами этих плодов.

Ворота вечности

Неподалёку от Минусинска, километрах в сорока, за деревней Николо-Петровка, открывается завораживающий вид на Красноярское море. Широкая вода; с одной стороны гора Тепсей вздымается, с другой – Оглахты как бы плывет навстречу.

Дорога-колея подкатывает к обрывистому берегу, под которым сверкает сочной зеленью затопляемая пойма. Над дорогой вздымается гора, невысокая, но крутая – Суханиха. Вершина её увенчана каменным останцом почти кубической формы: такие называются здесь «сундуками».

В распадке, отделяющем Суханиху от соседних сопок, на отвесных скальных поверхностях живут древние изображения – петроглифы. Найти их непросто. Вот мы продираемся по склону между кустами караганника, карабкаемся по осыпям. Впереди и выше меня – Костя Чугунов, археолог. Жарко. Красно-бурый камень кажется безжизненным. Уже час карабкаемся и, кроме ящерок, ничего занятного не видели. И вдруг Чугунов как будто зависает у гранитного отвеса прямо у меня над головой. И кричит мне:

– Есть! Иди сюда: вот, видишь – олень! А вот и лучник.

Поднимаюсь. На поверхности камня выбит рукой древнего человека, еще не знакомого с железом, изящный и простой контур зверя. Поднимаемся еще. Вдоль несуществующей тропы, как в анфиладе музея, в некоем неуловимом порядке и последовательности попадаются каменные писанницы. Неподалеку от вершины – целое панно: олени, козлы, маралухи с телятами, быки, охотники с луками и копьями, всадники на расписных лошадях.

Эти изображения сотворялись в разные времена, между коими сотни лет, а возможно, и тысячелетия. Различен их стиль, различна и техника, непохожи сюжеты, а в то же время не покидает ощущение единства замысла, целостности художественного комплекса. Как будто у нескольких десятков поколений его творцов был один ясный план, одно видение мира, одна общая вдохновляющая идея.

Здесь всюду – единство эпох. Вслед за охотниками и земледельцами раннего бронзового века пришли сюда ранние кочевники, предшественники и современники скифов. Потом – воинственные племена скифского круга. Потом хунны, уничтожившие скифов и воспринявшие их культуру. Потом тюрки, монголы, кыргызы, русские… Окрестные горы и долы усеяны памятниками всех этих времён и народов. И над всем этим царит одно – сияние белой воды и синего неба. Беловодье – вожделенная страна мечтателей, землепроходцев. Кок-Тенгри, Синее Небо – высшее божество центральноазиатских народов, источник правды.

Вот и мы стоим на вершине горы. Ветер свистит многоголосым свистом, наскакивая на сундукообразную скалу и разбиваясь об неё. Над нами – небо, перед нами Енисей. Его воды – как белые одежды. Он уходит в пространство между Тепсеем и Оглахты, как в ворота вечности. Это место действительно так и называют: Енисейские ворота.

Здесь, у этих ворот, мы прощаемся с Центральной Азией.

Царство четвёртое. Байкальский разлом. По трассе БАМа

Вместо предисловия к части четвёртой. Письмо редактору. 1997 год

Москва – Иркутск. Самолёт

Летел в самолёте с генералом Лебедем – красноярским губернатором. Он – в бизнес-классе, как человек, я – в эконом, как все. На подлёте к Иркутску, точнее, на посадке, – вижу: на лётном поле стоят джипы, мерсы, люди в чёрном, люди с телекамерами и микрофонами. Я, грешным делом, подумал: не меня ли встречают; а вдруг боссы МПС-РЖД, у которых я брал интервью перед отъездом, так постарались ради моей командировочки на БАМ. Ан нет: выхожу, вижу: у переднего трапа Лебедь даёт интервью. Меня, впрочем, тоже встретили, но поскромнее: двое без телекамер. И отвезли в подземелье иркутского здания Управления Восточно-Сибирской железной дороги. Там накормили-напоили и поскорее сплавили в Северобайкальск. «Вам в Иркутске сложно будет с ночлегом… Гостиницы у нас дорогие… В дешёвых вы не захотите останавливаться… И вообще, что тут у нас… Вам поскорее на БАМ нужно… Вас там ждут… От замминистра звонили…»

Было видно, что корреспондента из Москвы, да ещё по звонку от зама федерального министра, они все боятся, и он (я) им на фиг не нужен. Поскорее бы уматывал. Да, более всего их удивили мои «кудри длинные до плеч». А также отсутствие у меня кейса из крокодиловой кожи и наличие огромного потасканного рюкзака. («Это ваше?! И больше ничего нет?!»)

Иркутск – Северобайкальск. Поезд

Приехавши в Северобайкальск, я был встречен маленьким кругленьким жизнелюбивым дяденькой:

– Вы корреспондент из Москвы? С двойной фамилией? Я – Владимир Сергеич, зам-нот-бэ-тэ. Я с вами буду ездить, устраивать, показывать.

И сразу же:

– А вы какие напитки пьёте?

Я:

– М-н… э… Да всякие. Водку, коньяк, э… пиво…

– Вот и чудненько. А то главный инженер говорит: «Бери, Сергеич, мой вагон для корреспондента», – так вот я думаю: чем вагон загружать… Сегодня всё сделать надо. Завтра, может, поедем.

Засим был я доставлен в коттедж прямо над берегом Байкала, в соснах. Там и поселён. Бесплатно.

– Проживание за счёт Дороги, – пояснил Сергеич. – Питаться сами будете. У нас в Управлении НОД – («Каких нот?» – не понял я) – хорошая столовая. Завтра утром я за вами заеду. Так что вы пораньше вставайте.

Расшифровка аббревиатуры (потом узнал): «зам. НОД БТ» = «Заместитель начальника отделения дороги по безопасности труда». Я так понимаю, что «замнотбэтэ» держат в Управлении специально для сопровождения и обихаживания знатных гостей. По крайней мере, я не заметил, чтобы мой Сергеич занимался ещё какими-то важными делами в своём кабинете на двух компьютерах. А вот в плане организации знакомств, общения и культурного досуга он великий специалист.

Наутро Сергеич заехал позже, чем договаривались, и был прав, что опоздал. Накануне выяснилось, что соседом моим по коттеджу является полковник милиции из Тынды. Вечером к нему пришли северобайкальские коллеги, майоры и подполковники. Северное радушие не знает пределов.

«А-а, корреспондент из Москвы? Давай за стол! Ах, так ты сам-то из Питера? Михалыч, налей ему! Тут у нас половина народу из Питера! Северобайкальск кто строил? Питерцы! Ну, давай, за встречу! Ну, теперь за тебя! Ну, теперь за Питер… За БАМ… За дружбу народов! Ты, корреспондент, знаешь, что у нас тут дружба народов по-настоящему?! Что? А, за нас? Ну, давай за нас!»

И так далее. Как заснул и как проснулся – не помню. Запомнил только (и потом убеждался в справедливости этого наблюдения), что в бамовском застолье выпивают с той же отработанной частотой, что и по всей России, но наливают при этом в два раза больше: один глоток – сто грамм.

Сергеич нашёл меня в туманном состоянии, посадил в машину, достал бутылку водки и повёз на горячий источник. Выпив водки и проварившись с полчаса в радоново-сероводородном кипятке, я почувствовал себя человеком. И мы отправились к кому-то ещё, брать интервью и пить водку… И так далее – в подобном духе прошли первые три дня в Северобайкальске.

Северобайкальск – Чара. Чара – Таксимо. Таксимо – Северомуйск. Северомуйск – Таксимо. Таксимо – Северобайкальск. Поезд

С вагоном дело обломилось. Видимо, посмотрев на кудри и рюкзак «корреспондента из Москвы», начальство решило, что – обойдётся. А может, сыграло свою роль и вот что: внезапно сняли замминистра путей сообщения, отца-покровителя моей поездки… Или не сняли, а куда-то перевели… То есть в моём статусе возникла неясность. Я это сразу почувствовал: со стороны начальства настороженность… Начальник отделения дороги так со мной и не встретился, и главный инженер уклонялся от встречи почти до последнего дня. И ездить пришлось хоть и с Сергеичем, но за свой счёт и по обыкновенным билетам. Всё это очень положительно сказалось на сборе материала, но отрицательно на финансах. Хочу заметить, что в сумму, выданную мне редакцией, расходы на переезды по БАМу не включались.

Насчёт сбора материала. Ежели что не так, прошу учесть следующее обстоятельство. Собирать материал на БАМе – означает непрерывно пить водку с различными людьми и в огромных количествах. Никто не спрашивает, хочешь ты этого или нет. Пей. Иначе попросту с тобой никто не будет общаться. Ну, то есть будут – как с больным. «О чём с ним говорить? Он водки не пьёт. Не русский, наверно». Или: «Больной, наверно… Может, наркоман? Вон, волосы-то длинные! Или сектант какой?» Короче говоря, не пьёт – значит, чужой, и доверия к нему никакого. Пил я: в Чаре с локомотивщиками, в Северомуйске с тоннелестроителями, в Таксимо с вагоноремонтниками, на горячих источниках (не тех, а других) с главным инженером, в Северобайкальске со всеми и каждым… В поездах с Сергеичем и с попутчиками… Дальше память мне начинает отказывать.

Сергеич – большой мастер светского общения и знает каждого встречного и поперечного на БАМе. Поминутно:

– А, Сергеич, здорово! Ты куда это собрался?

– Здорово, Петрович! Да вот корреспондента вожу, показываю. Из Москвы.

– А, ну-ну. Здравствуйте. Ну, как у нас? Да плохо всё, плохо…

И так далее, обмен приветствиями, после чего в какой-то (и очень скорый) момент:

– А что, Сергеич, корреспондент-то твой как? Ну, это?

– Ничего, Петрович, нормальный мужик и к водке нормально относится! Верно, Анджей? Хе-хе. Вот мы сейчас соорудим… водочки… закусочки… мяса, колба-асоч-ки… Огурчиков бы неплохо… Слушай, Петрович, а как у тебя насчёт сауны?

Петрович (обращаясь ко мне, с широкой улыбкой):

– Да, повезло вам с Сергеичем, он у нас знает, что почём. Большой жизнелюб.

И мы идём в сауну.

Удивительно не это, а другое. Нигде на БАМе я не видел пьяных. И синих. Все – крепкие бодрые здоровяки. Вот так: хлоп сто грамм, хлоп сто грамм, хлоп сто грамм, потом – разговор… Потом – хлоп, хлоп, хлоп… И снова разговор… И так до бесконечности.

Для меня это чуть было бедой не кончилось. В Северомуйске, после спуска в тоннель, мы пили, уже не помню с кем, после чего побежали (я и Сергеич) на станцию, к поезду. И по дороге я свалился, конечно, в речку. В быструю, ледяную, стремительную горную речку, да ещё, как нарочно, в глубоком месте, где кроет сразу с головой. Если вы не знаете, что такое горная речка, то я вам объяснять не буду. Метрах в тридцати ниже были камни, и меня расплющило бы об эти камни, если бы я не успел схватиться за сук того дерева, по которому пытался перейти на другой берег и с которого свалился. Но для этого мне пришлось выпустить из рук сумку. Её унесло во мгновение ока куда-то в неоглядную даль. Подоспел Сергеич и меня вытащил, и я-таки доехал, абсолютно мокрый, в поезде (проводница почему-то не удивилась) до Таксимо. Но в той сумке были все отснятые мной фотоматериалы. А на шее моей в момент падения болтался фото аппарат. В общем, фотоматериалов я вам не привезу. Фотоаппарат не работает, и фотки плывут по направлению к Северному Ледовитому океану.

Северобайкальск – порт Байкал – Иркутск. Теплоход «Комета». Иркутск – Тайшет. Тайшет – Минусинск. Поезд.

Дорога Минусинск – Кызыл и обратно до Абакана. Попутки

Как Вы помните, мне было дано задание написать очерк по возможности скорее и переслать его Вам так, чтобы в Москве он оказался не позднее десятого августа. Третьего августа из Северобайкальска отправлялся состав местного формирования, и мне надо было успеть всё написать и со знакомым проводником отправить вам текст. Поэтому, после трёх недель жуткой пьянки, беготни, разъездов, падений в речку и прочего подобного «сбора материала», тридцать первого июля я сел и стал строчить. Весь объём полученного Вами текста – два печатных листа, около сорока пяти страниц стандартной машинописи, – был написан и поправлен мной за три дня. Следовательно, эти три дня я не пил. Даже пива.

Далее я отправился через Байкал в Иркутск и оттуда в Минусинск, чтобы попасть потом в Туву, о каковом своём намерении Вас предуведомлял. Следовательно, опять не пил трое суток, ибо столько примерно заняла эта дорога. В дороге, если один, пить нельзя, это первейшее правило техники безопасности. К тому же «Комета» уходила из Северобайкальска четвёртого рано утром, и напиться до отъезда у меня времени не было. Таким образом, подъезжая к Кызылу, я испытывал сильнейшие муки и всё возрастающее желание попасть в лагерь археологов и напиться там. С этим связано то обстоятельство, что на выезде из Минусинска я приобрёл 12 (двенадцать) бутылок водки, предполагая, что они не окажутся лишними в лагере.

Но случилось так (игра судьбы!), что почти все археологи уехали в Западную Туву и в лагере, кроме женщин и детей, оставался только один пьющий фотограф Стас Шапиро. С ним, уже, кстати, находившимся сильно под мухой к моменту моего появления, мы и начали выпивать привезённые мной бутылки. Сообщаю Вам об этом, чтобы Вы знали, каким опасностям подвергался я в ходе выполнения редакционного задания. Следующего дня я не помню, его просто не было, но очень хорошо помню, что ночью проснулся от того, что умираю… и чуть не умер… Но не умер. Когда я пришёл в себя, уже было какое-то непонятное число августа и от привезённого напитка не осталось и следа. К счастью, вернулись археологи из Западной Тувы, и мы снова сели за стол.

Сейчас пишу эти строки в поезде Абакан – Москва. Скоро буду у Вас. Надеюсь, что высланный мной материал Вы своевременно получили и что он Вас устроил.

Посылаю Вам отчёт о расходах.

В этот отчёт не включена стоимость водки, выпитой с археологами в Туве.

Байкальский разлом. 1997–2010

Куда развёрнута Россия?

Все мы представляем на карте это гигантское существо, покрывшее собой север Евразийского континента. Куда оно обращено? Где у русского здания фасад, а где задворки?

В первые столетия своего существования Московская Русь и росла, и развивалась к Европе спиной. Во всех контактах – внешнеполитических, культурных, торговых, этнических – главное её поле деятельности лежало на Востоке и главными её партнёрами были Казань, Крым, Большая Орда, Персия. В XVI веке началось великое движение Руси на Восток. Присоединение Поволжья открыло русским дорогу за Урал. Туда тянуло народное сознание. Далеко, на восходе солнца лежит царство счастья, изобилия и справедливости, Рай земной, Беловодье. Иди встречь солнцу – и обретёшь счастье. И шли. Целыми деревнями снимались в поход, по тяжким путям, едва проторённым горстками землепроходцев, этих русских конквистадоров, да малыми отрядами государевых стрельцов. Уходили от злого царя и от доброго, от голода, войны, опричнины, холопства, от бед и тягот к новым бедам и тяготам, к Востоку, к солнцу, к свободе. На протяжении ста лет совершился этот великий подвиг. Если задаться вопросом: что, какое историческое деяние русского народа есть самое его великое деяние? – не задумываясь скажу: освоение той огромной земли за Уралом, которая так велика и страшна, что у неё даже нет названия.

Земля за Уралом – это и не страна. Это, по меньшей мере, пять стран, тоже огромных, суровых, величественных. Это, во-первых, Сибирь в точном смысле слова, то есть громадное пространство тайги, лесостепей и степей, тянущееся широкой и сужающейся к Востоку полосой-клином от восточных предгорий Урала до верховьев Ангары и Лены. Северная граница этой страны – мерзлота; южная – степь Казахстана и горные массивы Алтая и Саян; восточная граница – Байкал. Севернее раскинулась страна ещё более грандиозная, беспредельная, как планета. Это так и называется – Север, иного названия у неё нет, не придумали, потому что как назвать то, чему нет меры? Бесконечная тайга, прорезанная артериями рек, и по мере того как артерии сливаются в тысячекилометровые гигантские потоки низовьев, мельчает и пригибается к земле тайга, постепенно переходя в лесотундру и тундру. Страна Север тянется в широтном направлении от Оби до Индигирки. Восточнее её – третье царство, неведомая земля о трёх главах: Колыма, Чукотка и Камчатка. Через море от них лежит четвёртый мир – Дальний Восток с его муссонными лесами, горами и тёплым океаном. И вот, гранича со всеми ими четырьмя, на южной окраине мерзлоты, между Байкалом, Охотским морем и Амуром – пятое царство, Забайкалье.