Яичко Гитлера

Но и отказать в визите ей он не мог. Во-первых, Ксения жалела Нинель и особо не возражала, когда та брала в пользование ее шмотки и даже частенько делала вид, будто все нормально, если взятая напрокат какая-либо юбчонка или блузка оставались у Нинель навсегда. Во-вторых, у Нинель был свой ключ от их квартиры — на такой привилегии настояла сама Ксения, которой Николай ни в чем не отказывал — и младшая сестра могла и без хозяев когда угодно появляться в их жилище.

Кстати, Нинель так частенько и делала, когда бывала в их районе — то перекусить что-нибудь вкусненькое, ввиду перманентно пустого собственного холодильника, то из тряпок Ксении что-то взять, как вчера, или книжку какую почитать — у Николая была великолепная библиотека.

Но хуже всего было то, что Нинель могла запросто привести сюда на пару часов кого-либо из своих парней. Ибо в свою запущенную квартиру, с горой немытой посуды в мойке, пыльными углами, грязной ванной, затоптанным паркетным полом — из-за чего даже было невозможно разглядеть самого паркета — ей было приглашать своих друзей неудобно — Нинель патологически не любила домашнюю уборку.

Приход незваных гостей в их дом, да еще в отсутствии законных хозяев, очень раздражал Николая, и Ксения в этом вопросе его поддержала и запретила Нинель затаскивать с собой к ним кого ни попадя. Однако для нынешнего ее дружка, Романа, несмотря на его, как казалось Николаю, непутевость, было сделано исключение ввиду высокого статуса его отца — Федора Андреевича Городовского, первого секретаря горкома партии, в семью которого Николай был вхож. Такое положение дел объяснялось тем, что когда-то, в далекой молодости, мать Николая и жена Городовского — Инесса Васильевна — были близкими подругами. И хотя, со временем, их дружба дала трещину из-за различного их социального положения, Николаю его спортивная слава оставляла двери в квартиру Городовских всегда открытой.

Пока Нинель не приехала, Николай набрал номер Васильева. Трубку взяла его жена — Кира.

— Здравствуй, Коленька, — своим своеобразным, с легкой хрипотцой, голосом, сказала она. — Ты не забыл, что у меня завтра день рождения? Приедете с Ксюшей?

— Попробуем, Кира, — стараясь не выдавать своего мрачного настроения, ответил Николай. — А я думал ты в загородном доме. Вообще-то, мне Вова нужен.

— Нет, приходится в квартире париться, Володя в доме, вроде, ремонт затеял. И ты мне, пожалуйста, зубы не заговаривай и не огорчай меня, Коля. Приезжайте, пожалуйста. По крайней мере, если Ксюша не сможет, то хоть сам. Ты у нас один такой друг…

Николай услышал, как Кира стала тихонько всхлипывать. Она была психически нездорова, и ее нельзя было расстраивать.

Николай спохватился:

— Кирюша, милая, я обязательно приеду поздравить тебя, вот только сидеть у вас долго не смогу. Ладно?

— Вот так бы и сразу, — мгновенно успокоилась Кира. — Вова! Иди, Коля звонит…

— Привет, Колян! — бодро проговорил Володя, взявший у Киры трубку.

— Привет. Слушай, ты не мог бы сейчас ко мне подъехать? Это, край важно, посоветоваться бы надо. Сам я к тебе подвалить не могу, мне необходимо дома быть. Тут дело такое… В общем, не телефонный разговор.

— Прямо сейчас? А, может, утром?

— Нет, ситуация такая, что не терпит никаких отлагательств — именно сейчас.

— Ну, раз так, сей минуту подкачу — я как раз машину в гараж хотел ставить, вот только Кире лекарства приготовлю.

— Хорошо, я жду.

Николай положил трубку.

С Володей Васильевым Николая связывала крепкая дружба еще с юности. Оба они тогда жили в одном квартале и оба учились в одной школе, оба в десятом классе, правда, в разных. А сама эта дружба началась с неприятности, случившейся с Николаем во время его первого в жизни свидания с девушкой. В тот день местная шпана, из числа поклонников этой девушки, унизила и оскорбила его. Николай в те времена был нескладным, худым и длинным, как жердь, слабаком, и носил соответствующую длинную кличку: «Дядя достань воробушка». И Володя — тогда просто Вовка, как и Николай для него — просто Колька — был борцом-перворазрядником, сильным и крутым малым, с которым даже уголовная шалупонь не отваживалась связываться, заступился за Николая, а потом и вовсе взял под свою опеку, не позволяя никому на квартале его обижать. Он же вскоре привел Николая в секцию бокса, положив начало его головокружительному спортивному взлету.

Так они стали закадычными друзьями.

Николай, конечно, тоже старался делать другу разные приятные вещи и тоже позже не раз выручал его из разных передряг, но такого значимого поступка, какой, как он полагал, тогда по отношению к нему совершил Вовка, у него выдать не получалось. Ну, разве что, можно вспомнить случай, как после одиннадцатого класса Вовка отправился в дальнюю дорогу поступать в Ленинградский электротехнический институт на деньги Николая.

Дело было в том, что семья Вовки была небогатой, можно даже сказать, бедной. Отчим его сидел в тюрьме по причине, которую, по-человечески, можно было бы оправдать — он заступился за честь жены — и изо всех остальных членов семьи работала одна только Вовкина мать — тетя Пана. Она одна тащила по жизни всю семью на своем горбу — и самого Вовку, и его младшего брата Толика, да еще и отчасти отчима в придачу — подогревая его, насколько было в ее силах и скромных возможностях, частыми тюремными передачами.

Николай же, став уже в одиннадцатом классе чемпионом России среди юношей, начал получать спортивную стипендию, причем, весьма приличную, сравнимую с иной зарплатой. А поскольку он был из довольно обеспеченной семьи, то, нежданно-негаданно свалившиеся на его голову деньги, ему особо тратить было некуда, и он их попросту складывал в ящик своего письменного стола. И, конечно, он с удовольствием дал денег сколько нужно Вовке. Их хватало на дорогу в Ленинград да еще на первые месяцы для съема жилья и сытого проживания в северной столице России.

На каникулы Вовка приезжал в Новосибирск, и друзья, если позволяли обстоятельства, снова проводили немало времени вместе. Правда, приезжал он всегда ненадолго — уже через неделю собирался назад. Говорил, что в Ленинграде у него есть одна девушка, его однокурсница — Кира, и он по ней сильно скучает. Так было до четвертого курса.

А после Вовка женился на своей Кире, бывшей детдомовке, красота которой восхищала всю мужскую половину ЛЭТИ. Вовка тогда пребывал на седьмом небе, он даже забывал писать Николаю письма, которые от него стали большой редкостью. А потом письма не стали приходить совсем. Позже Николай узнал, что там произошла какая-то темная история на почве ревности, из-за чего Володя даже пытался покончить жизнь самоубийством, бросившись с моста. К счастью, все закончилось лишь открытым переломом бедра. А вот с Кирой все вышло куда хуже: она получила весьма серьезную душевную травму и, в конце концов, попала в психиатрическую лечебницу.

В итоге, Вовка потерял год учебы, проведя его на излечении в академическом отпуске, а Кира пробыла в больнице около полугода, но даже по выходе оттуда, до конца оправиться от болезни так и не смогла, и ей пришлось даже бросить институт. Но и работать где-либо Кире теперь уже не позволяло здоровье, и, будучи лишенной всякой родни, она оказалась на полном Вовкином обеспечении — ее пособие по инвалидности было донельзя смешным.

Жили они в Ленинграде на съемной квартире, и, как было известно Николаю, особо ни в чем не нуждались. Причем, от финансовой помощи, предлагаемой Николаем, Вовка отказывался, и это для друга казалось довольно странным — где это Вовка там, в Ленинграде, мог так хорошо зарабатывать, будучи сначала неходячим калекой, а потом просто студентом дневного отделения? Мать ему высылала лишь крохи…

Когда же Вовка после окончания института вернулся в Новосибирск, то об этой скрытой части своей жизни он, практически, никому не распространялся. Даже Николаю он поведал о ней всего лишь несколько общих фраз и просил никогда не спрашивать об этом Киру, ибо от подобных вопросов у нее случались неконтролируемые приступы истерии. И все знали, что в разговоре с Володей тема Киры — это табу, это горячо, так горячо, что ее лучше не касаться.

С тех пор, Вовка не заводил новых друзей — если не брать во внимание исключительно деловые или полезные знакомства — а с большинством прежних, либо расстался совсем, либо виделся очень редко, причем, домой никого не приглашал, и встречался со всеми на их или, как говориться, на нейтральной, территории. Единственным исключением остался лишь Николай.

Сразу по возвращении в Новосибирск, Вовка, не въезжая в родной дом, снял для себя с Кирой квартиру, оберегая жену от посторонних взглядов и контактов, включая даже родную мать и брата. А вскоре купил себе трехкомнатную кооперативную квартиру, опять же непонятно на какие шиши — говорил, будто занял у одного хорошего ленинградского знакомого.

Работать по специальности Вовка не пошел — как-то открутился от распределения. И, действительно, — на нищенские сто двадцать рублей зарплаты инженера вдвоем с Кирой им было не прожить. Его двоюродная сестра Люська — с которой в юности у Николая были кой каковские любовные шашни, а у Вовки надежды обрести в Николае не только друга, но и родственника — устроила Вовку администратором в кафе «Веснушка». Ей это было сделать несложно, используя связи и влияние своего мужа — директора самого Горторга. А вскоре и Вовку — опять же по протекции сестры — повысили в должности, назначив уже директором все той же «Веснушки».

И с тех пор Вовка для всех из просто Володи превратился во Владимира Ивановича, исключая Николая, для которого он мог оставаться, как и прежде, и Володей, и Вовкой и Вованом.

Оклад у Васильева в кафе был, ясное дело, невысокий, зато сама по себе подобная должность, в брежневские времена наступавшего тотального дефицита, приносила немалые доходы, многократно его превышающую, и к тому же опутывала всевозможными полезными связями. Кроме того, Володя не был жестко привязан к рабочему месту, и располагал достаточным временем, чтобы потратить его на личные дела, в частности, на заботу о Кире, на поддержание здоровье которой сэкономленное рабочее время было, как нельзя кстати востребовано, впрочем, как и полученные помимо зарплаты деньги на приобретение дорогих, дефицитных лекарств.

Так что в этом плане Васильева всё устраивало, и он ни в какую инженерию, ни на какие предприятия имени Серпа и Молота, где бы мог реализовать полученные в институте знания, совершенно не стремился.

И, вообще, все остальное у новоявленного директора кафе получалось как-то легко, как-то само собой. Так, не прошло и полугода, как он купил матери, к тому времени вышедшей на пенсию, отдельный дом в деревне Бугры, правда, к тому времени уже вошедшей в черту города. И этот старинный, рубленный, но все еще добротный дом, построенный каким-то купцом еще в царские времена, стоявший на отшибе поселения, был скорее похож на богатую загородную дачу. К тому же располагался он в живописном месте — межу тихой речушкой Тула и, широко раскинувшейся окрест и тогда еще почти девственной, словно дикий лес, березовой рощей.

Правда, тут не обошлось без некоторой накладки — одним углом усадьба вклинивалась в заброшенное кладбище и даже вобрала в себя какой-то столетний, полуразрушенный склеп, с давно замурованным входом, разрушенными надписями и орнаментом, из коих остались различимы лишь несколько мраморных двуликих горельефных фигурок. Однако Володю, впрочем, как и, прежде всего, саму тетю Пану, близкое соседство с покойниками не смущало. Зато на территории усадьбы была новенькая, только что отстроенная прежними хозяевами, банька, большой огород и обширные плодовые посадки малины, крыжовника и смородины. Да и тетю Пану, проведшую детство и юность в деревне, гораздо больше привлекала возможность поковыряться в земле, чем обращать внимание на смиренных усопших.

Таким образом, Володя решил сразу три больших дела — купил себе с Кирой жилище, матери дом и оставил младшего брата единоличным хозяином в их прежней квартире. К сожалению, тете Пане недолго пришлось порадоваться деревенскому уюту — не прошло и года после переезда на новое место жительства, как она скоропостижно скончалась, и Володя стал использовать осиротевший дом как дачу. Теперь, в летние месяцы, они с Кирой, в основном, обитали там. На Киру тамошняя, во многом еще, деревенская, неторопливая, без излишней суеты и шума, жизнь действовала успокаивающе, и особенно благотворно влияли на нее одинокие прогулки по живописной роще и кладбищу.

И сейчас Николай, собираясь звонить Володе домой, опасался не застать Васильевых в городской квартире, а в Бугринском особняке телефона у них не было. Но, к счастью, Володя был на месте и скоро должен был сюда приехать.

Мысли Николая вернулись к Ксении, и тревога за нее все сильнее нарастала в его душе, словно снежный ком, пущенный с горы. Он прошел на кухню и снова налил себе полбокала рома, чтобы сбить стресс. Но не успел он его допить, как в дверь позвонили, и Николай, не выпуская из рук ром, пошел к порогу.

В квартиру впорхнула Нинель. Она была в какой-то несуразной, новомодной коричнево-желтой синтетической курточке, обвешанной иностранными лейблами, вовсе ей не шедшей. Не снимая ее, она продефилировала мимо Николая, походя чмокнув его в щеку, и устремилась в зал, оставляя за собой ароматный следок какого-то незнакомого Николаю парфюма.

Николай, ступая за Нинель следом, подумал, что это, наверное, Роман подарил ей новые духи, поскольку точно знал, что Ксения, у которой Нинель могла бы позаимствовать что-нибудь в этом роде, с подобным запахом ничего в своем парфюмерном арсенале не имела.

Девушка с размаху плюхнулась на кожаный диван, беззастенчиво развалив ноги, и ее коротенькая, черная плиссированная юбчонка контрастно обнажила белые бедра Нинель вплоть до бежевых кружевных трусиков.

— А где Ксюша, Коля? — спросила она беззаботно и уставилась на него в упор игривыми серыми глазами.

— Вот об этом я и хотел поговорить с тобой, — ответил Николай и сел в кресло сбоку от Нинель, чтобы не видеть ее неприличностей. — Когда ты Ксению в последний раз видела или, хотя бы, говорила с ней?

— Вчера… Ну да, вчера утром я звонила ей насчет блузки. Она мне сказала, что до вечера будет занята в мастерской и дома ее не будет. И еще предупредила, что блузку положит на видное место — на диван, чтобы я не рылась в ее вещах. Видите ли, я ей тут беспорядок развожу! А когда я что-то оставляла в беспорядке, скажи, дорогой?

— Ну, а ни о чем таком, скажем так, необычном, чем бы она хотела заняться в тот день, она не упоминала? — спросил Николай, не обращая внимания на ее замечание.

— Да ни словом не обмолвилась — вот те крест! — помахала Нинель, сведенными в щепотку пальцами, около головы и плеч. — Ты лучше скажи толком, что случилось-то?

— Ксения пропала! Ее не было дома со вчерашнего дня…

— Да ничего с ней не случится, не из таких передряг сухой выходила!

— Из каких таких передряг? Что ты имеешь в виду? — насторожился Николай. — С ней что-то случалось уже и раньше, о чем я не знал?

Нинель посмотрела на Николая каким-то блуждающим и отчужденным взглядом и отвернулась.

— Да ничего такого, просто после смерти родителей она все проблемы решала сама, — сказала Нинель, не поворачивая головы в его сторону.

— Ты что-то не договариваешь!

— С чего ты взял?

— Ну-ка, посмотри мне в глаза!

Нинель повернулась к Николаю и воззрилась на него с тонкой улыбкой абсолютного непонимания.

— Ты так и не вспомнила Федотова? — спросил Николай, внимательно отслеживая мимику собеседницы.

— Ты уже спрашивал, не знаю такого! — ответила девушка, зло сузив глаза.

— Ну, может, что слышала еще по Ленинграду?

— Сколько раз повторять — не слышала и ничего про него не знаю! Не знаю, и все тут! Ни Харитона Иринеевича, ни его бабушку, ни его тетю, — уже с явным раздражением ответила Нинель и, заметив на столе недопитый бокал, спросила: — У тебя есть что-нибудь выпить?

— Возьми сама в холодильнике…

Нинель вернулась с кухни с бутылкой рома и новым бокалом. Плеснув себе треть, она взяла со стола еще и бокал Николая и подсела к нему на подлокотник кресла.

— Давай выпьем, дорогой — сказала Нинель голосом приторным и липким, подав ему выпивку.

Не дожидаясь Николая, она сделала глоток из своего бокала и, склонившись над ним, приблизила к нему свое лицо, прикрыв глаза. Далее что-то не пускало ее, и она оставалась в оцепенении в позе, словно остановленной на полудвижении, не решаясь ни поцеловать его, ни даже сглотнуть слюну.

В этот момент Нинель очень походила на свою сестру — у нее был такой же слегка вздернутый носик, маленькие пухлые губки и ямочки на щеках, похожая коротко стриженая прическа чуть более темных, но тоже льняных волос, и даже косметику она накладывала подражая Ксении — неброско и умеренно, хотя иногда и с перебором. Вот только глаза у них были разные. Нет, не по цвету, а по выражению: у Нинель — шаловливые, с налетом ветрености, а у Ксении — задумчивые и умные, «как у собаки». Так, смеясь, отзывалась о них сама Ксения.

Нинель и раньше позволяла по отношению к Николаю подобные выверты, даже в присутствии Ксении, но та только посмеивалась над проделками сестры, не видя в этом никаких серьезных мотивов для ревности.

Николай глядел некоторое время на Нинель равнодушно, как на какую-то резиновую смазливую Барбареллу, потом взял двумя пальцами ее за нос и несильно оттолкнул от себя:

— Не будь конченой стервой, Нелька! Иди лучше подотри сопли, — с издевкой проговорил он.

Нинель, отпрянув, вскочила на ноги и замерла в замешательстве, не зная, что такое в этот момент сказать или сделать. Чувствовала она себя в этот миг весьма ущербно, и ее глаза кипели обидой. Постояв так секунду, она опрометью бросилась к выходу.

— Косметичку забыла! — крикнул ей вслед Николай и услышал, как в подъезде по ступенькам лестницы быстро застучали вниз каблучки.

Николай подошел к окну, отодвинул тюлевую занавеску и увидел внизу припаркованный у дома «Фольксваген» Романа.

Во всем городе в то время было только две иномарки из стран загнивающего капитализма. Поэтому не мудрено, что «жук» Романа был известен не только гаишникам, которые никогда его не останавливали, но и большинству автолюбителей Новосибирска и даже многим гражданам, не имевших собственных колес, коих в ту пору было подавляющее большинство населения полутаромиллионного города.

Нинель заскочила в машину, и через минуту оттуда вылез Роман и решительной походкой направился к подъезду.

«Ну вот, парня за косметичкой послала», — подумал Николай и пошел искать косметичку Нинель, которая оказалась на трюмо в спальне. Затем вышел навстречу Роману, шаги которого раздались уже в коридоре — Николай не запер за Нинель дверь.

Роман вошел весь какой-то насупленный, со слегка расставленными в стороны руками, как это делают борцы перед схваткой. Своей, стриженой наголо, крупной головой он едва ли не подпирал дверной косяк — его рост был весьма приличен, пожалуй, даже больший, чем у Николая, но при этом он был еще и невероятно широк и мощен, словно гризли. Мохнатый индийский бурый свитер на нем усиливал это впечатление. Один глаз на его безбровом лице был покрыт бельмом, а второй метал гневные молнии, делая из него страшного монстра.

— Какого черта ты пристаешь к моей девчонке? — с порога свирепо прорычал он.

— Тебе налить выпить для успокоения? — невозмутимо ответил Николай и прошел на кухню.

Роман тяжелой глыбой двинулся за Николаем следом.

— Ты мне еще не ответил, кусок дерьма! Или ты считаешь, что за Нинель некому заступиться? Все еще Великим Чемпионом себя мнишь? Это же, паря, было давно, ты потерял свои навыки, ты постарел, ты куришь, пьешь, — Роман скосил единственный зрячий глаз на початую бутылку рома, оставленную на кухонном столе Нинель, — а за это время уже другие крепкие ребята наросли.

— Уж не ты ли, Рома? — с нескрываемой иронией произнес Николай.

Роман засопел, его лицо покрылось багрянцем, руки зашевелились, он зачем-то взял из мойки металлическую кружку и смял ее в лепешку, словно она была сделана из мягкого пластика.

Роман был лет на десять младше Николая, и как старый друг семьи Городовских, Николай знал Романа давно, еще с младенчества последнего, когда и сам-то был еще пацаном. (Кстати, своим знакомством с Романом Нинель была обязана именно Николаю, хотя и вышло это непреднамеренно). Естественно, знал Николай не понаслышке и о невероятной физической силе Романа, которой его щедро наделила природа. Ее бы вполне хватило, чтобы положить на лопатки половозрелого медведя средних размеров. Однако при этом природа соблюла некий баланс, явно не довесив парню с полкило мозгов. И это-то при ребяческой вспыльчивости его характера! — только что тут Романом продемонстрированной.

Обладая сими незаурядными качествами, Рома, однако, с трудом сумел окончить обычную школу, едва избежав обучения в заведении для умственно отсталых детей, — и то, благодаря исключительно титульному положению своего папы. Однако в институт родители Рому устроить не осмелились — это была бы маркая неприятность длинной в целых пять лет с непредсказуемым исходом, и поэтому малого определили в культпросветучилище, с преподавателями которого вести диалог, насчет успеваемости любимого чада, было куда как проще. После же окончания последнего, Роману, по его обширным полученным знаниям и профпригодности, идеально подошла должность директора лодочной базы, в коей он успешно и пребывал до сих пор, благодаря толковому семижильному заму — бывшему директору этой же базы, невольно уступившему свое место Роме.

С учетом сложившихся благоприятных обстоятельств, Рому не часто видели на рабочем месте, и он имел массу свободного времени, которое мог транжирить по личному усмотрению, особенно зимой, когда на лодках никто никуда не сплавлялся.

А вот со спортом Роману не повезло, причем, прямо-таки вопреки его небывалой природной силище. В свое время парень еще в школе занялся вольной борьбой, но вскоре был выдворен из секции за чрезмерные успехи — во время соревнований — да и тренировок тоже. Он без особого труда и всякой там техники не только легко клал соперников на лопатки, но и попутно, невзначай, частенько ломал им и эти самые и лопатки, и ребра, и руки, а то и совсем сворачивал шеи. В итоге, от перспективного борца отказались раз за разом все секции, куда он только ни приходил, и лишь поэтому мечта Романа о всемирном чемпионстве так и не осуществилась.

Тем не менее, окончательно со спортом парень не расстался, вернувшись в него, хоть и неофициально, уже лет через пять.

Дело было в том, что, как-то после просмотра японского фильма «Гений дзюдо», Роман положил глаз на борьбу джиу-джитсу, и это время совпало с тем, что данный вид борьбы только что стал возрождаться в СССР после его запрета еще в тридцатые годы. По чьей-то рекомендации, на Дальнем Востоке, в небольшом городке Приморский, Роман нашел какого-то корейца — Петра Кима, большого мастера этой борьбы, и привез в Новосибирск. По некой случайности этот Ким оказался еще более зрелым грандмастером в некой, невиданной доселе в Советском Союзе, национальной корейской борьбе — тхэквондо, и обладателем черного пояса. И эта экзотическая борьба понравилась Роме куда больше, нежели джиу-джитсу.

И работа закипела. Большой зал отдыха на лодочной базе был переделан не в очень большой, но вполне подходящий для тренировок по этому самому загадочному тхэквандо. Буфет с пивом ликвидировали, справедливо решив, что для спортсменов эта пенная жидкость весьма бесполезна, а место пивных бочек заняли тренажеры для будущих спортсменов и прочих качков. Далее, на базе общества «Водник», организовали секцию по корейской борьбе, замаскировав ее по документам под все ту же пресловутую джиу-джитсу. Дали высокую зарплату Киму, которого, по совместительству, кроме тренерской должности, провели по документам мотористом базы.

Однако возможность прикоснуться к технике, морали, культуре и этикету тхэквондо, мог далеко не каждый, и это стоило для новобранцев еще и денег, причем, немалых. Этот финансовый поток, оформляли как вступительные и ежемесячные добровольные взносы. Правда, в приходных ведомостях спортобщества этот поток сужался до размеров жалкого ручейка, но разве деньги когда-нибудь просто так пропадали? Тем не менее, желающих попасть в полусекретную секцию было немало, хотя, с другой стороны, и не просто — все равно, что негру из Зимбабве в какой-нибудь Сицилийский семейный мафиозный клан — отбор был жестким, через систему строжайших рекомендаций.

По слухам, на базе даже проводили некие подпольные бои, но поскольку никаких трупов не было выявлено — не было и дела, которое могли бы завести правоохранительные органы, которые предпочитали ничего о лодочной базе не знать.

Несмотря на все эти благие дела, Роме, как и в прежние времена, опять не повезло — соперников для него не находилось, кроме как самого сенсея, с коим Рома и тренировался и спарринги проводил. Естественно, учитывая все эти обстоятельства, почему бы Роме было не считать себя крутым малым и пупом всей земли?

…— Да хоть бы и я! — напыжился Рома, и попытался придать своему лицу выражение непреходящей значительности.

Николай, в целом, глубоко безразлично относился к Роману, однако сейчас ему было бы гораздо приятнее слышать, как стекло царапает по железу, нежели лицезреть его декадентскую рожу. И он раздраженно сказал:

— Знаешь что, Рома, давай-ка забирай косметичку и вали отсюда подобру-поздорову! Не знаю, что там тебе Нелька наплела, но мне глубоко плевать на брехню твоей сучки!

— Сучки, ты сказал!? Ты назвал Нинель сучкой, говнюк? И ты не хочешь после этого перед ней извиниться? Да я из тебя сейчас отбивную сделаю, мудак ты драный! — И Роман решительно надвинулся своей медвежьей тушей на Николая. — Это не Нинель, это Ксюха твоя — сучка срана…

Договорить Роман не успел — оглушенный ударом кулака в лицо, он стал оседать вниз по стенке, тряся головой, словно зверь, выскочивший из воды, и разбрызгивая по стенам капли крови, полившейся из его носа. Его спесь моментально прошла, он как-то сразу весь сдулся и безоговорочно принял из рук Николая полотенце, прижав его к расквашенному носу.

— А у тебя крепкий кулак, — прохрипел Роман, — ничего себе! Ты, кажись, мне сломал нос…

— В следующий раз я сломаю тебе голову! А нос твой целый, я не сильно ударил, — внимательно посмотрев на лицо Ромы и не обнаружив на нем характерных «очков» вокруг глаз, которые мгновенно образуются при переломе носа, добавил Николай.

— Какого черта ты взъерепенился? — поднял на Николая Роман, вмиг покрывшиеся сеточкой красных сосудиков, глаза.