Мы и большущее озеро

Мы всё ходили-ходили по базе, смотрели-смотрели, даже на лодке плавали. Потом я помогала маме готовить – подавала соль. И вдруг папа говорит: «Вот и вечер наступил». Я стала смотреть: где вечер? Но вечера не было видно. Только солнце ушло светить за гору и волны на озере совсем успокоились. А потом как-то незаметно стало темно.

Кто-то зажёг на кухне лампу-керосинку. Это такая лампа, у которой внизу железная подставка с керосином, а сверху горит огонь в стеклянном шаре с трубочкой – как будто в кусочке от огромных ёлочных бус. Но мы не стали долго смотреть на огонёк, мы пошли спать. Мама сказала, что потом мы попросим у дяди Миши ещё одну керосинку, а пока пойдём в домик с фонариком. У нас есть красный пластмассовый фонарик. Я думала, в домике мама зажжёт электричество. Ещё днём на потолке я видела лампочку. Вот она и сейчас блеснула в луче фонарика. Но мама засмеялась и сказала, что здесь, на базе, никакого электричества нету. Вот нету, и всё. Так что придётся нам сейчас ложиться спать, не сидеть же в темноте.

Я не люблю ложиться спать. Я люблю сначала почитать, поиграть во что-нибудь тихое. Потом послушать, как мама рассказывает. Или папа. А потом пусть они сами сидят, читают и негромко разговаривают, а я буду лежать и думать. Только мама сказала, что батарейки нужно беречь, поправила спящей Лёке одеяло и выключила фонарик.

Темнота упала на самые глаза. Я затаила дыхание. Как будто весь мир выключили. Мне хотелось вскочить, позвать маму или запеть песню, но тогда взрослые точно рассердятся. И вдруг мне представилось, что никого нет. Только пустота вокруг, как в космосе, но без звёзд.

Но вот в ней появились окошки. Они начали тихо светиться сквозь шторы, и тогда я увидела спинку кровати. Высокую, из железных трубок, как в нашем садике.

А вот кругляшок на потолке, из которого торчит лампочка. Но лампочку не различить. Тёмно-серый воздух словно полон мошек, мельтешит перед глазами. А вон мельтешит белая дверь. Что там, за дверью? Веранда. А за верандой?

Бум!

Ой! Что это? Что это стукнуло по нашей крыше? Кто там ходит? Вот опять. Шорох, приглушённый фанерными стенами, и опять бум по крыше.

– Мама, что это?

– Спи. Это шишка.

– Шишка?

– Да. Спи.

Сразу стало почти совсем не страшно. Домик стоит под соснами. Ветер подует, вот шишки и падают на крышу. Красивые такие, мохнатые шишечки… И я стала представлять себе шишки, как они отрываются от веток и летят вниз.

Одеяло сделалось тёплым, и вылезать из-под него уже не хотелось. Так я и слушала разговор шишек, а как уснула, совсем не заметила.

Глава девятая

Тайга

Лёка, полулёжа на собачьей спине, держалась за большие мохнатые уши и приговаривала:

– Тайга. Тайгуся.

Тайга жмурилась и чуть поводила носом.

– Девочки, не висните на собаке, – говорила мама, проходя мимо, – ей же тяжело.

– Нет, ей нравится, – говорила я, запуская пальцы в мягкую шерсть. Тайга жмурилась.

Каждый день огромная жёлто-серая овчарка выходила на базовую поляну, ложилась и задумчиво смотрела на озеро. Когда мы её видели, ничто не могло удержать нас на кухне. Или на веранде. Или на пирсе. Ну разве что лодка, купание или очень строгий окрик мамы. Иначе мы сразу бежали к Тайге и обнимали её с двух сторон за шею.

Тайга разговаривала с нами. Да, да, да, не смейтесь. Иногда она говорила:

– Ну-ка. Мама зовёт, слышите?

Иногда:

– А кто вчера ревел? Ох, ну ладно. Только коленку убери, в рёбра давит.

– Лёке-то ты ничего не говоришь, а она так может вцепиться! Я-то знаю.

– Лёка – щенок маленький, ей можно.

Лёка собакину шею обхватить не могла, но всё равно прижималась так, что косынка сползала ей на нос. Тайга дожидалась конца ласки и осторожно вставала с места. Лёка соскальзывала с шерсти в траву, деловито поднималась. А Тайга отходила, говорила «фффух», отряхивалась, чесалась и шла за дяди-Мишин дом.

А если мы отплывали на лодке, Тайга ничего не говорила. Она стояла и смотрела нам вслед. И мы видели, как она удалялась и удалялась, а потом серое остроухое пятнышко сливалось с берегом.

Когда же она нас не видела, а мы её видели – обычно это бывало, если мы плыли на лодке домой, – Тайга превращалась в обычную лопоухую собаченцию. Высунув язык, она носилась по поляне, что-то жадно вынюхивала в траве, каталась по земле, играла с палочкой. Она прыгала, крутилась, гонялась за хвостом, пыталась перекувырнуться через голову, и, кажется, я слышала долетающий с берега собачий смех.

Но мы ни разу при ней об этом не упоминали.

Глава десятая

Крестовик

Паук-крестовик походил на мохнатый лесной орех. Я смотрела и не могла оторваться. Паук был лимонно-жёлтый, с белым крестом на спине. И кто это только придумал его так разрисовать? Паук перебирал лапками прямо в воздухе, на блестящей нитке между берёзой и плакатом «Спасение на водах». Паутина была такой крепкой, что как будто даже слегка поскрипывала.

Я не могла от него отвернуться даже на минуточку: а вдруг он решит побежать в мою сторону. Подошла мама.

– Какой красивый, – сказала она. – Очень красивый паучок.

– Мама, какой же он паучок, он же огромный, – сказала я и подумала: «Странные они иногда, эти взрослые».

Папа сказал:

– А давайте сплаваем на острова.

Мама сначала ответила:

– Да ты что, Серёга, поздно уже… Жарко… И собираться туда надо. А обед? А плёнку в фотоаппарат заряжать. Лёкина кофта не высохла. Нет, ну а чем я кормить вас буду? Ладно, неси вёсла.

– Во! – сказал мне папа. А маме сказал, чтоб взяла бутербродов и печенья, а детям (нам то есть) яблоки на закуску. Обойдёмся мы и без обеда сегодня.

И мы поехали на острова.

Глава одиннадцатая

Про острова

Тётя Стелла загорала на лежаке в своём оранжевом купальнике. В этом купальнике она была красивая, почти как принцесса, только зачем-то налепила себе на нос бумажку. Я же говорила, что взрослые странные. И вот она загорала со своей бумажкой на носу, как будто вовсе её не замечала. Была задумчивая погода, солнышко то и дело закрывали белые облака, с озера прилетал ветерок, и по воде бежали синие волны. Тётя Стелла села на своём лежаке, поправила бумажку и подозвала меня поближе.

– Смотри, – сказала она мне секретным голосом. – Видишь эти два острова?

Я кивнула. Я прекрасно видела и эти два острова, и ещё один маленький островок посередине.

– О! – сказала тётя Стелла. – Это очень необычные острова. Знаешь, как они называются? – И, не дожидаясь, продолжила: – Они называются «остров любви» и «остров разлуки».

Я подумала: какие-то странные названия, как в дурацком взрослом кино. А потом сообразила. Вот на этот остров мы всегда приезжаем сначала. Мы очень любим сюда приезжать. А потом плывём на второй, гуляем, купаемся и уплываем домой. Прощаемся с островами до следующего раза. Вот тебе и разлука. Когда я рассказала это маме, она только фыркнула.

– Пф-ф, выдумают тоже! Надо бы спросить у дяди Миши, как называются эти острова на самом деле.

Глава двенадцатая

Путешествие

На самом деле острова называются Скалистый и Сосновый. Они лежат вдалеке, как два парохода. Или два башмака. Только на левом за деревьями виднеются скалы, а на правом растёт больше сосен, и никаких скал не видно.

Между островами можно разглядеть ещё один крошечный островок. Светлый такой. Из кустика и травы.

Мы долго складывали в мамин рюкзак полотенца, наши игрушки, альбомы, одежду и всякую еду. На дно лодки положили большой круг, черпак и якорь в виде здоровенной квадратной гири. Мама всё проверяла, а папа раздумывал, взять удочку или нет. Но мама сказала, что, пока он додумает, станет совсем поздно, и мы поехали так, без удочки.

Вообще-то они ещё ни разу тут не рыбачили. Мама не любит рыбачить, а папа… Папа, по-моему, тоже не любит, хоть и делает вид, что ему просто некогда.

Мы отвязали лодку и уселись на горячих скамейках. Мне разрешили сидеть на носу, только «очень тихо», и я первая проплыла сначала край пирса, потом буёк, а потом островок водяной травы с розовыми цветочками. Пенопластовые нарукавники на резинках немного мешали, но мама сказала, что без них мне не только на носу нельзя, а что вообще тогда никаких островов. Эти нарукавники мама сама сделала. Из пенопластовой коробки, в которой радио ехало.

Солнце светило вовсю и заставляло воду искриться. Солнечные зайчики прыгали по волнам. Волны стали больше и казались стеклянными. Мимо проплыл маленький тёмный плавун. Это такой плавучий островок. Мама говорит, что это коряги с землёй отрываются от берегов, а уже в воде обрастают всякой тиной и водорослями. Так их и носит по озеру, пока не прибьёт куда-нибудь.

Вот мы подплыли к полоске спокойной воды. Тут стоит большой плавучий остров, всегда на одном месте. На нём растут камыши, а вокруг плавают огромные круглые листья. Потому и вода тут спокойная-спокойная. Среди этих листьев на воде лежат белые сказочные кувшинки. Но мы проплываем мимо, нам ведь надо на острова!

В меня летят солнечные брызги. На вёслах сидит папа в одних трусах. Он сидит лицом назад, но всё время оглядывается, чтобы посмотреть, куда плыть. Тогда я вижу, как он морщится. Мама кричит с кормы:

– Настя, ну-ка сядь, не лезь за борт.

Это я хотела потрогать воду, она так прохладно журчит возле нашей лодки.

Тогда я стала смотреть. Я смотрела, как озеро растёт во все стороны. А где же база? Уже и не видно. Вон там наша веранда, что ли? Наверное, так космонавты смотрят на Землю из космоса.

Острова ещё долго не приближались. Я уже устала сидеть и всё плыть и плыть.

– Настя, не вертись, – говорила мама.

А потом она попросила у папы погрести. Мне тоже захотелось.

– Можно, я погребу?

– Не на середине озера, – сказала мама, устраиваясь на вёслах.

– Только это даже не середина, – уточнил папа. – Середина озера во-он там. – И он, прищурившись, показал с кормы куда-то в сторону. – Смотри, улитка плывёт.

Улитка висела под водой вниз ракушкой и качалась вместе с волнами.

– Папа, а за что она держится? – спросила я.

– На воде такая плёночка есть. Тонкая-тонкая. Тоже из воды. Только немножко плотнее. Вот за неё и держится.

– А если я положу на эту плёночку руку?

– Ты её даже одним мизинчиком не почувствуешь. А для улитки достаточно.

– Папа, а давай её поймаем?