Дела давно минувших дней... Историко-бытовой комментарий к произведениям русской классики XVIII—XIX веков

«Клянусь, ты будешь владеть конем; только за него ты должен отдать мне сестру Бэлу: Карагёз будет ее калымом. Надеюсь, что торг для тебя выгоден». Азамат молчал. — Молчание Азамата вызвано тем, что он все еще колеблется. Несмотря на страстное желание владеть конем, с точки зрения горца, обменять Печорину сестру на коня — поступок вдвойне неблаговидный: Азамат не только крадет сестру, но и совершает сделку с презренным гяуром.

Урус, яман, яман! — Русский плохой, плохой!

— Послушай, моя пери, — говорил он… — Пери (пэри или пари) — в иранской мифологии один из духов, который может быть как добрым, так и злым. В средневековой персидско-таджикской поэзии преобладают положительные значения пери. Здесь пери изображаются невидимками, а когда появляются перед мужчинами, то бывают «очень красивы и добры» и всех очаровывают. В этом качестве образ пери и вошел в европейскую литературу, в русской поэзии он встречается у В. Жуковского. В мифологии некоторых кавказских народностей пери — духи, покровительствующие избранному ими человеку, которому они являются в образе женщины-красавицы.

…застанет нас на Крестовой. — Крестовая гора была названа так потому, что на вершине ее был поставлен большой каменный крест в ознаменование присоединения окрестностей к владениям Российской империи. Эту гору французский путешественник Ж. Ф. Гамба (1763–1833) в своей книге «Путешествие в Южную Россию и преимущественно в Кавказские области» (1824) ошибочно называет горой св. Христофора, на что и указывает Лермонтов. Уточняет он и то обстоятельство, что крест этот был воздвигнут в 1824 году по приказу А. Ермолова, а не Петра I, который в этих краях никогда не бывал.

…Слышал я, что на правом фланге у шапсугов есть какой-то Казбич, удалец, который в красном бешмете разъезжает шажком под нашими выстрелами… — Здесь имеется в виду правый фланг Кавказской линии, имевший протяженность от Черноморья до Каменного моста на реке Малке. Шапсуги — одно из черкесских племен, наиболее упорно сопротивлявшихся русской экспансии. Бешмет — кафтанчик со стоячим воротником, застегивавшийся доверху крючками. Бешмет носили под черкеской. Возможно, что Максим Максимыч говорит о реально существовавшем Казбиче (Кизилбеге Шертулокове), погибшем в 1840 году.

Максим Максимыч

Казбек в своей белой кардинальской шапке. — Лермонтов здесь ошибся: кардиналы (высшее духовенство в католической церкви) как знак своего сана носят красные, а не белые шапки.

Он явно был балованный слуга ленивого барина — нечто вроде русского Фигаро. — Имеется в виду персонаж комедий П. Бомарше «Севильский цирюльник» (1775) и «Безумный день, или Женитьба Фигаро» (1784), чье имя стало нарицательным и обозначает ловкого расторопного слугу, который вертит своим хозяином.

… я дам тебе восьмигривенный на водку… — В Закавказье и на Кавказе имела хождение серебряная монета в 4 абаза (абаз — двугривенный, двадцать копеек), выпущенная специально для Грузии.

…привычки порядочного человека… — «Порядочный человек», «un homme il faut» (человек высшего света) — это не характеристика личных моральных качеств, а определение принадлежности к привилегированному кругу общества, что выражается в манерах, одежде, совершенном знании французского языка. В повести Л. Толстого «Юность» герой «…не уважал бы ни знаменитого артиста, ни ученого, ни благодетеля рода человеческого, если бы он не был comme il faut. Человек comme il faut стоял выше и вне сравнения с ними; он предоставлял им писать картины, ноты, книги, делать добро, — он даже хвалил их за это: отчего же не похвалить хорошего, в ком бы оно ни было, — но он не мог становиться с ними под один уровень, он был comme il faut, а они нет, — и довольно».

Бальзакова тридцатилетняя кокетка… — «Женщина бальзаковского возраста» — выражение возникло после появления романа О. Бальзака «Тридцатилетняя женщина» (1831).

Вы молодежь светская, гордая… — Максим Максимыч, много лет добросовестно тянущий служебную лямку, обойден чинами и наградами, тогда как приезжающие из столицы на Кавказ на короткое время молодые офицеры, имеющие высокопоставленных покровителей, за несколько месяцев получали и то и другое. В «Воспоминаниях о службе на Кавказе в начале 1840-х годов» М. Ливенцова об этом сказано: «…Скоро вот понаедут к нам целые легионы гвардионцев, человек шестьдесят прискачет наверно… шестьдесят наград отнимутся у наших многотерпцев-строевиков для украшения этих „украсителей“ модных салонов».

…когда пред ним отдергивается розовый флёр… — Флёр — тонкая шелковая прозрачная ткань. Здесь в смысле «прощаться с иллюзиями».

Тамань

…порода в женщинах, как и в лошадях, великое дело; это открытие принадлежит Юной Франции… — «Юная» или «Молодая Франция» — самоназвание молодых писателей-романтиков 1830-х гг., группировавшихся вокруг В. Гюго.

…я вообразил, что нашел Гётеву Миньону… — Миньона — героиня романа И. В. Гёте «Годы учения Вильгельма Мейстера» (1796), таинственная девушка, в натуре которой детскость натуры сочетается с глубиной мысли и чувства.

…то была она, моя ундина! — Ундина — дух воды, русалка в мифологии многих народов Европы. Ее представляли в виде прекрасной девушки, выходящей из воды и расчесывающей длинные волосы. Своим пением и красотой ундина завлекала встретившихся ей мужчин на дно, в подводное царство.

И зачем было судьбе кинуть меня в мирный круг честных контрабандистов? — Лермонтов специально выделяет в этой фразе два последних слова. И. Андроников объясняет их так: «Эти простые люди, жившие над морским обрывом в Тамани, названы „честными контрабандистами“ потому, что они тайно доставляли горцам оружие — „честную“ контрабанду, ибо она помогала борьбе свободолюбивых народов Кавказа с царским самодержавием». Иного мнения придерживается Б. Виноградов: «Контрабандисты из „Тамани“, по словам Янко, перевозили „богатые товары“, а не оружие и не людей. Работорговлей, невольничеством они не занимались. Лермонтов потому и назвал их честными». С ним солидарен и В. Мануйлов, отмечающий, что только в 30-х годах XIX века на Кавказе было официально уничтожено рабство «как несвойственное, по законам, Российскому подданному». Но и после этого работорговля продолжалась длительное время.

Княжна Мери

…Бешту синеет, как «последняя туча рассеянной бури»… — Цитата из стихотворения Пушкина «Туча» (1835).

Жены местных властей, так сказать, хозяйки вод, были благосклоннее; у них есть лорнеты, они менее обращают внимания на мундир, они привыкли на Кавказе встречать под нумерованной пуговицей пылкое сердце и под белой фуражкой образованный ум. — В данной фразе содержится прозрачный намек на то, что на Кавказе в это время было немало ссыльных декабристов и офицеров, разжалованных за какие-либо проступки (чаще всего за дуэль). У рядовых на пуговицах были вытиснены номера их полков, офицеры имели такую же цифру на эполетах.

…они принимают академические позы… — Академические, то есть картинные, заимствованные с живописных полотен классического характера.

…военные выпускают из-за воротника брыжжи. — Брыжжи — здесь воротнички рубашек, которые поднимались и загибались спереди при ношении цивильной одежды. Носящим военную форму этого делать не полагалось, но у офицеров это было проявлением своеобразного шика и «свободомыслия».

…два гувернера с своими воспитанниками, приехавшими лечиться от золотухи. — Золотуха — проявление у детей туберкулезной инфекции, сопровождающееся истощением и сыпью на теле.

…павильон, называемый Эоловой Арфой… — В Пятигорске существовал павильон, в котором стояла арфа, звучащая под порывами ветра.

Грушницкий — юнкер. Он только год в службе, носит, по особенному роду франтовства, толстую солдатскую шинель. — В русской армии до середины 1860-х годов юнкерами называли вольноопределяющихся из дворян, которые получали при вступлении в военную службу унтер-офицерский чин (приблизительно — сержанта). Прослужив некоторое время или за боевые заслуги, юнкер производился в офицеры. Форма одежды у юнкеров была солдатская, но начальство предпочитало не замечать, когда юнкера шили себе шинели или мундиры из хорошего, дорогого сукна. То, что Грушницкий подчеркнуто носит шинель солдатского образца накануне своего производства в офицеры, свидетельствует о его манерности («производить эффект — его страсть», — отмечал Белинский). И отчасти он добивается своего. Мери, видя его в солдатской шинели, считает Грушницкого разжалованным, то есть пострадавшим за какой-то романтический проступок (дуэль?). Кокетничая своим подчеркнуто солдатским видом, Грушницкий на самом деле спит и видит себя офицером. Когда же его производство наконец свершилось, Грушницкий сияет («самодовольство и вместе некоторая неуверенность изображались на лице его…»). Он понимает, что лишается в глазах окружающих ореола загадочности, но тем не менее самым тщательным образом, даже сверх меры, исполняет все требования устава. «…Эполеты неимоверной величины были загнуты кверху в виде крылышек амура; сапоги его скрипели; в левой руке держал он коричневые лайковые перчатки и фуражку…»

…толстая трость — точно у Робинзона Крузоэ! Да и борода кстати, и прическа? la mougik. — Робинзон Крузо (в старой транскрипции Крузоэ) — герой романа Д. Дефо «Жизнь и удивительные приключения Робинзона Крузо» (1719), в результате кораблекрушения долго живший один на острове и изготовлявший все ему необходимое своими не слишком умелыми руками. Прическа «под мужика» (длинные волосы, подстриженные сзади полукругом) в царствование Николая I была своего рода свидетельством вольнодумства и независимости. Такие прически запечатлены на портретах Гоголя, молодого Некрасова, некоторых славянофилов.

…не променяли бы их безобразия на красоту самых свежих и розовых эндимионов… — Эндимион в греческой мифологии красавец-охотник или пастух, возлюбленный богини Луны Селены. Зевс даровал ему бессмертие, погрузив в вечный сон, но сохранив красоту и юность.

…неровности его черепа… поразили бы френолога странным сплетением противоположных наклонностей. — Френология — учение, которое основали венский врач Ф. И. Галль (1758–1828) и швейцарский писатель И. К. Лафатер (1741–1801). Френология определяла отношение между душевными особенностями человека и наружной формой (неровностями) его черепной коробки, а также устанавливала связь умственных способностей индивидуума с разными отделами его мозга. В начале XIX века френология была очень популярна, но впоследствии была дискредитирована как не имеющая серьезного научного обоснования.

Тогда, посмотрев значительно друг другу в глаза, как делали римские авгуры, по словам Цицерона, мы начинали хохотать… — Авгуры — древнеримские жрецы, которые улавливали поданные божествами знаки и толковали их. Особое значение придавалось гаданию по полету птиц (так называемые ауспиции). Авгуров привлекали к прорицанию перед каждым крупным политическим или военным актом. Однако со временем гадание авгуров превратилось в формальную процедуру, в которую мало кто уже верил. Согласно Цицерону (106–43 гг. до н. э.) авгуры и сами уже не могли без улыбки смотреть друг на друга при совершении гаданий, ибо не верили в них. Отсюда и произошло выражение «улыбка авгуров».

…купаться два раза в неделю в разводной ванне… — Разводная, то есть разбавленная, так как на больных или слабых пациентов концентрированный нарзан без соответствующей подготовки действовал плохо.

…fievre lente — болезнь не русская вовсе, и ей на нашем языке нет названия. — fievre lente (франц.) — изнурительная лихорадка.

…я выехал на дорогу, ведущую из Пятигорска в немецкую колонию… — Немецкая (или Шотландская) колония, отстоящая от города на 7 верст, заселялась переселенцами из Германии и Шотландии.

…куда часто водяное общество ездит en piquenique. — Во времена Лермонтова слово «пикник» еще воспринималось как иностранное, почему оно и написано по-французски.

…показалась на дороге шумная и блестящая кавалькада: дамы в черных и голубых амазонках, кавалеры в костюмах, составляющих смесь черкесского с нижегородским… — Кавалькада — группа, вереница всадников. Амазонка — длинное платье для верховой езды. Смесь черкесского с нижегородским — перефразированная реплика Чацкого, иронизирующего по поводу смешения французского с нижегородским.

Оклики часовых перемежались с шумом горячих ключей, спущенных на ночь. — Вода из горячих источников, чтобы снизить температуру в помещениях ванн, выпускалась на ночь к подножию Машука.

…пышность ее платья напоминала времена фижм, а пестрота ее негладкой кожи — счастливую эпоху мушек из черной тафты. — Фижмы — модная в XVIII столетии широкая юбка на обручах. В это же время существовала мода наклеивать на лицо маленькие круглые кусочки черной ткани (тафты), причем расположение одной или нескольких мушек имело смысловое значение, выражая неприступность, расположенность, меланхолию и т. д.

Уж не назначен ли я ею в сочинители мещанских трагедий и семейных романов — или в сотрудники поставщику повестей, например, для «Библиотеки для чтения»? — «Библиотека для чтения» — журнал, издаваемый О. Сенковским с 1834 по 1848 год. Пользовавшийся вначале широкой популярностью журнал впоследствии утратил ее и в основном печатал беллетристику невысокого качества.

…Нарзан называется богатырским ключом. — В «Записках декабриста» А. Розена говорится: «…Главная приманка в Кисловодске — славный источник Нарзан, по-черкесски — Богатырская вода».

Но смешивать два эти ремесла / Есть тьмы охотников — я не из их числа. — Не совсем точная цитата из монолога Чацкого («Горе от ума», д. III, явл. 3).

…поэты за деньги величали Нерона полубогом… — Римский император Нерон, правивший в 54–68 годах, воображал себя великим актером, поэтом и музыкантом и требовал от подданных восхищения его талантами.

Ума холодных наблюдений / И сердца горестных замет. — Стихи из посвящения П. Плетневу в романе Пушкина «Евгений Онегин».

…Вернер намедни сравнил женщин с заколдованным лесом, о котором рассказывает Тасс в своем «Освобожденном Иерусалиме». — В поэме Т. Тассо есть эпизод, в котором повествуется, как рыцарь Танкред попадает в заколдованный лес.

Эти петербургские слётки всегда зазнаются… — Слёток — молодая птица, начавшая вылетать из гнезда. Здесь — новоприбывший из столицы.

На нем были серые рейтузы, архалук и черкесская шапка. — Архалук — верхняя одежда горцев, почти то же, что и бешмет.

…не падайте заранее; это дурная примета. Вспомните Юлия Цезаря! — По преданию, римский император Юлий Цезарь (100–44 гг. до н. э.) оступился на пороге, направляясь на встречу с заговорщиками, замышлявшими его убить, что им и удалось осуществить.

…это новое страдание, говоря военным слогом, сделало во мне счастливую диверсию. — Диверсия (лат.) — действие, цель которого заставить противника сосредоточиться на одном участке с тем, чтобы на самом деле атаковать его основными силами на другом. В данном случае — благотворное отвлечение.

Фаталист

Фаталист (от лат. fatum — судьба) — человек, верящий в неизбежность жребия, заранее приуготовленного ему высшими силами.

…были некогда люди премудрые, думавшие, что светила небесные принимают участие в наших ничтожных спорах… — Речь идет об астрологах, к которым Печорин относится иронически.

Вопросы и задания

1. Какие друзья и знакомые в окружении Лермонтова могли послужить прототипами героев романа?

2. Что представляла собой Кавказская Линия?

3. Как выглядели крепости на Кавказе?

4. Какие обычаи характерны для жизни горцев?

5. Какие горские племена упоминаются в романе Лермонтова?

6. На примере образов Максим Максимыча и Печорина опишите военный быт на Кавказе.

7. Почему Грушницкий, изображая разжалованного, рассчитывает на внимание и сочувствие окружающих?

8. В чем состоит основное отличие поединка Печорина с Грушницким от дуэли, изображенной в «Евгении Онегине»?

Роман И. Гончарова «Обыкновенная история» (1847)

В самом названии «Обыкновенная история» заключено определение, чрезвычайно важное для понимания современной Гончарову жизни — «обыкновенная».

Обыкновенное приходит на смену прежней романтической патетике, неординарным личностям и драматическим ситуациям, наполнявшим литературные произведения и определявшим поэтическое представление о человеческом бытии. «Все однообразно», «все обыкновенно», «все подходит под какой-то прозаический уровень», — напишет Гончаров в своем цикле очерков «Фрегат „Паллада“» (1855–1857), посвященном собственным впечатлениям о кругосветном плавании, в котором было немало и экзотического. Эти слова можно вынести в качестве эпиграфа к русской и общеевропейской жизни 40–60-х годов XIX века.

Подобное восприятие жизни в ее повседневном прозаическом течении формируется у русских писателей с середины 1830-х годов. Повсеместно ощущается какой-то эпохальный, исторический перелом, захватывающий вслед за Западной Европой и Россию.

«Критическим и переходным временем» называет современность молодой И. Тургенев. «Все более или менее, — пишет в 1847 году Гоголь, — согласились называть нынешнее время переходным. Все, более чем когда-либо прежде, ныне чувствуют, что мир в дороге, а не у пристани…» Противопоставление двух исторических эпох, настоящей (прозаической) и прошлой (поэтической), заложено в основу повести Л. Толстого «Два гусара» (1856).

И для В. Белинского появление вершинных произведений Пушкина и Гоголя («Евгения Онегина» и «Мертвых душ») напрямую связано с современным состоянием общества, сущность которого, в отличие от предшествующих эпох, «составляет… проза жизни, вошедшая в его содержание».

По-иному о прозе наступающего века говорит поэт Е. Баратынский, удрученный господством в обществе корыстных устремлений и потребностей:

Век шествует путем своим железным, В сердцах корысть, и общая мечта Час от часу насущным и полезным Отчетливей, бесстыдней занята. Исчезнули при свете просвещенья Поэзии ребяческие сны, И не о ней хлопочут поколенья, Промышленным заботам преданы.

(«Последний поэт», 1835)

Эту мысль подхватывает Гоголь в «Театральном разъезде» (1836–1842): «Все изменилось давно в свете. <…> Не более ли теперь имеют электричества чин, денежный капитал, выгодная женитьба, чем любовь?»

Так или иначе торжество практических идей над романтическим восприятием жизни — явление исторически объективное и закономерное. 1840–1850-е годы в России отмечены активизацией деловой жизни. «…Что бы про наш век ни говорили, — сказано в одном из писем 1854 года А. Писемским, — какие бы в нем ни были частные проявления, главное и отличительное его направление практическое: составить себе карьеру, устроить себя покомфортабельнее, обеспечить будущность свою и потомства своего — вот божки, которым поклоняются герои нашего времени…»

«Обыкновенная история» явилась одним из первых художественных откликов на явление нового социального феномена — буржуазного мироощущения. Буржуазность проникает в дворянское сознание, для которого практичность, предельная сосредоточенность на материальном интересе, стремление составить себе состояние путем выгодного вложения капитала доселе по большей части были побуждениями чуждыми и презираемыми. Разумеется, дело было не в том, что дворяне пренебрегали имуществом или капиталом, — охотников «за счастьем» и в их среде было предостаточно. Однако добывалось это путем вхождения «в случай», выгодной женитьбой, выигрышем в карты… А вот заниматься торговлей, заводить фабрики или предпринимать финансовые операции большинство дворян считало низменным. Но постепенно такой взгляд на вещи начинает меняться. Это выражается, в частности, и в том, что многие начинают иначе относиться к статской службе, которая традиционно воспринималась дворянами как непрестижная, «подьяческая».

Мироощущение молодого человека, начинающего самостоятельную жизнь

Роман начинается с проводов двадцатилетнего Александра Адуева из родных Грачей в Петербург. Маменька собрала своего сына основательно, чтобы он зря не тратился в столице. В дорогу ему даны дюжина простыней и наволочек, три дюжины рубашек, двадцать две пары носков, несколько дюжин косыночек и платков. Из одежды — «хороший фрак» не на «всякий день», попроще «в люди» — фрак масака (в отличие от официального «хорошего фрака» черного цвета этот фрак — брусничного цвета с синеватым отливом), четыре жилета, две пары брюк.

Кроме всего прочего, путешественнику выделены обильные съестные припасы, не только в дорогу, но и для собственного стола в Петербурге, как то: сушеная малина, мед, варенье и т. п. Одним словом, Адуев обременен багажом не меньше чем Ларины, отправлявшиеся в Москву. И кибитка его такая же, как упомянута в «Евгении Онегине», и само путешествие молодого человека мало чем отличалось от того, что описано в пушкинском романе.

В автобиографическом очерке «На родине» Гончаров вспоминает, как он возвращался после окончания университета к себе домой в Симбирск, до которого из Москвы было семьсот верст с лишком.

Путешествовать на почтовых переменных лошадях (это пять дней в пути) студенту было дорого — полтораста рублей ассигнациями. «Ехать „на долгих“, с каким-нибудь возвращающимся из Москвы на Волгу порожним ямщиком, значило бы вытерпеть одиннадцатидневную пытку. <…> Железных и других быстрых сообщений, вроде malleposte[37], не существовало… Мне сказали, что есть какой-то дилижанс до Казани, а оттуда-де рукой подать до моей родины.

Газетных и никаких печатных объявлений не было: я узнал от кого-то случайно об этом сообщении и поспешил по данному адресу в контору дилижанса, в дальнюю от меня улицу. Конторы никакой не оказалось. На большом пустом дворе стояло несколько простых, обитых рогожей кибиток и одна большая бричка на двух длинных дрогах вместо рессор». Эта бричка на трех пассажиров и оказалась «дилижансом».

На этом проблемы не кончились: Гончарову пришлось ждать три дня, чтобы набралось еще два попутчика. Затем было четырехдневное путешествие в июльский зной. От страшной тесноты, все окутанные густой пылью путешественники в первый же день возненавидели друг друга. «По лицам у нас струями лился пот, пыль липла к струям и изукрасила нас узорами. В первые же сутки мы превратились в каких-то отаитян. На второй день совсем почернели, а на третий и четвертый на щеках у нас пробивался зеленоватый румянец».

«Так полвека назад двигались мы по нашим дорогам! — заключает писатель. — Только лет через двенадцать после того появились между Петербургом и Москвою первые мальпосты, перевозившие пассажиров с неслыханною дотоле быстротою: в двое с половиной суток. В 1849 году я катился из Петербурга уже этим великолепным способом. А затем, возвращаясь в 1855 году через Сибирь из кругосветного плавания, я ехал из Москвы по Николаевской железной дороге: каков прогресс!»

Как известно, переезжая из одного места в другое, путешественнику необходимо было получить у полицмейстера подорожную и «вид». «Вид» и подорожная, помимо фиксации имени и чина путешествующего и его права на проезд по империи, служили ему еще и документом для жительства в другом городе. Для студента «видом» был университетский отпускной билет.

Примерно так едет в Петербург и Александр Адуев (правда, не на казенных лошадях, а в относительном комфорте собственной повозки). Он смутно осознает цель своего путешествия. Его представления о жизни идеальны и романтически неясны. «Мечтал он… о пользе, которую принесет отечеству. Он прилежно и многому учился. В аттестате его сказано было, что он знает с дюжину наук да с полдюжины древних и новых языков. Всего же более он мечтал о славе писателя. Стихи его удивляли товарищей. Перед ним расстилалось множество путей, и один казался лучше другого».

Так в начале 1829 года из украинской глубинки в Петербург прибыл и юный Гоголь. Он ехал устраиваться на службу, но на дне его чемодана лежала романтическая поэма «Ганц Кюхельгартен». Именно ею Гоголь собирался завоевывать столицу.

Из провинциального Симбирска в 1835 году в северную столицу, подобно своему будущему герою Александру Адуеву, приехал и сам Гончаров искать «карьеры и фортуны». Помимо службы в Департаменте внешней торговли Министерства финансов, его привлекает литературная жизнь Петербурга. Он стал вхож в литературный салон Майковых. В их рукописном альманахе он поместил свои четыре стихотворения, написанные в духе подражаний модным романтическим поэтам. Эти стихотворения Гончаров впоследствии ввел в отрывках в «Обыкновенную историю», приписав их авторство Александру Адуеву.

Идеализм Адуева-младшего, как отмечает исследователь биографии и творчества Гончарова Ю. Лощиц, — «александрийский». Здесь имеется в виду вполне конкретное общественное умонастроение, сложившееся в России в эпоху царствования Александра I. «То была эпоха мечтаний вообще, эпоха грез и вздохов, видений, провидений и привидений… Для всей эпохи так характерно именно это расторжение ума и сердца, мысли и воображения, — не столько даже безвольность, сколько именно эта безответственность сердца».

События в «Обыкновенной истории» разворачиваются с начала 1830-х годов, то есть выходят уже за пределы александровской эпохи. Но «александрийский» романтизм юного Саши Адуева не является каким-то исключением. Скорее он типичен для тогдашних молодых людей, вступающих в жизнь.

Этот романтический настрой задавался еще в университете или в благородных пансионах — закрытых учебных заведениях для детей потомственных дворян. Таковым был, например, Санкт-Петербургский благородный пансион, с 1819 года находившийся при столичном университете. Хотя программа пансиона была значительно меньше университетской, по правам и привилегиям он приравнивался к высшим учебным заведениям. Его выпускники, как и выпускники университета, в зависимости от экзаменационных баллов, полученных на выпускных экзаменах, получали чин от XIV до X класса.

Александр Адуев, как и сам Гончаров, закончил Московский университет в самом начале 30-х годов. На Московском университете, вспоминал Гончаров, как и на всей Москве, «лежал особый отпечаток. <…> Наш университет в Москве был святилищем не для одних нас, учащихся, но и для их семейств и для всего общества. Образование, вынесенное из университета, ценилось выше всякого другого. Москва гордилась своим университетом, любила студентов, как будущих самых полезных, может быть громких, блестящих деятелей общества» («В университете»).

Молодые люди, учившиеся тогда в Московском университете, в большинстве своем были охвачены благородным стремлением к знаниям, которые потом можно было бы применить на поприще общественному служению Отечеству. «Мы, юноши, полвека тому назад, — писал Гончаров, — смотрели на университет, как на святилище, и вступали в его стены со страхом и трепетом… Свободный выбор наук, требующий сознательного взгляда на свое влечение к той или иной отрасли знания, и зарождавшееся из этого определение своего будущего призвания — все это захватывало не только ум, но и всю молодую душу».

Подобные мысли объясняют ту романтическую приподнятость стремлений, тот идеальный настрой, с которым молодые люди по окончании университета поступали на статскую службу.

Далеко не всегда бюрократическая карьера прельщала этих людей и составляла их жизненную цель. В одной из своих статей Белинский отметил, что двадцатые годы — «это ультраромантическое и ультрастихотворное время». Всеобщее увлечение поэзией продолжается и в тридцатые годы. По словам Гончарова, который также отдал дань этому увлечению, «писание стихов тогда было дипломом на интеллигенцию». Жизнь в столице привлекала возможностью печататься в журналах, вращаться в литературных кругах, быть замеченным и сделать себе литературное имя.

Так или иначе у Александра грандиозные планы. Судя по всему, он закончил «этико-политический» факультет, как раньше называли юридический факультет. Адуев с гордостью перечисляет курсы, прослушанные в университете: «Я знаю богословие, гражданское, уголовное, естественное и народное права, дипломацию, политическую экономию, философию, эстетику, археологию…» Он привез с собой несколько «диссертаций», где он излагал решение важных государственных вопросов. Проекты эти он намеревается показать своему будущему начальнику, дабы тот воочию оценил его способности.

Он уверен, что в департаменте по его способностям ему предложат место не меньше столоначальника, а там, присмотревшись к делу, «месяца через два можно было бы и в начальники отделения». В реальности до этих карьерных «высот» Адуеву еще идти и идти. Столоначальник — чиновник VII или VIII класса, заведующий канцелярским столом, то есть определенным разрядом дел. В ведении столоначальника находятся помощник и писцы. Начальник отделения — чиновник VI класса. Следует отметить, что Адуев-старший после семнадцати лет успешной службы имеет чин статского советника, то есть V класса.

Для души, которая «жаждет выразиться», Адуев-младший желает заняться творчеством, печататься в журналах. У него припасен целый сверток стихов в романтическом духе.

Москва и Петербург

Действительность оказывается куда прозаичней. Начальника отделения интересуют только два таланта Александра: знание русского языка и хороший почерк. Вакансия, которую предлагают молодому человеку, — место писца. Находит дядюшка Саше и литературное занятие — перевод статей на сельскохозяйственные темы. Диссертации племянника Адуев-старший отдает своему слуге на хозяйские нужды, «обклеить что-то» (в тогдашнем обиходе даже богатого дома бумага была довольно редка).

И тем не менее Александру с самого начала «решительно улыбается фортуна». В департамент, куда Адуев принят по протекции своего дяди — важного чиновника, он поступает на «старший оклад»: семьсот пятьдесят годовых, а «с наградой тысяча будет».

Это действительно большая удача, так как для начинающих довольно часто практиковалась служба без жалованья. Русская история даже знает примеры, когда жалованье чиновникам вообще не выплачивалось. Например, в 1726 году Меншиков отменил жалованье статским чиновникам, посчитав, что они и так берут взятки. Без жалованья на службу в департамент государственного казначейства поступил в свое время И. Панаев. Самому Гончарову при поступлении на службу назначили 514 рублей 60 копеек, а на пятнадцатом году службы он дослужился только до младшего столоначальника (чин коллежского асессора, VIII класс).

Конечно, и для скромного проживания в Петербурге тысячи рублей годовых было недостаточно: на один стол и квартиру требуется не менее 100 рублей в месяц. А ведь молодому человеку надо еще прилично одеться. Костюмы, сшитые в провинции даже у лучших портных, в столице смотрятся как безнадежно устаревшие. Но у Александра есть еще и дополнительные заработки. В редакции журнала (тоже не без дядюшкиной протекции) Александру выплачивают по сто рублей в месяц за переводы в четыре печатных листа.

Двери петербургских деловых кабинетов и светских гостиных открывались перед молодыми людьми при помощи писем и устных рекомендаций сановных людей, имеющих вес в обществе. Таковые у Александра есть: Петр Иванович Адуев — статский советник, служивший «при каком-то важном лице чиновником особых поручений», а еще начальник отделения и редактор журнала, которым он рекомендует племянника, его приятели. Так что в целом восхождение по служебной лестнице у Александра совершается успешно. Он начинает рядовым канцелярским чиновником, от которого требуются только прилежание и аккуратность.