— А вы не устроите сеанс утром, мистер Фишер? — спросил Барретт.

Тот покачал головой.

— Пока нет.

Барретт кивнул. «Тогда дело сделано», — подумал он. Он попросил и получил отказ. Поскольку его роль в проекте требовала помощи физического медиума, Дойч не мог возразить против посылки за одним из его людей. «Превосходно», — подумал Барретт. Утром все будет устроено.

— Ну что ж, — сказал он, — должен сказать, дом пока что не проявил себя достойным своей репутации.

Фишер оторвал взгляд от своей тарелки.

— Он еще не снял с нас мерку, — ответил он, и его губы на мгновение скривились в невеселой улыбке.

— Я думаю, было бы ошибкой рассматривать дом как темную силу, — сказала Флоренс. — Совершенно очевидно, беду создают по-прежнему живущие личности — кто бы это ни был. Единственный, в ком мы можем быть уверены, — это Беласко.

— Вы сегодня общались с ним, не так ли? — спросил Барретт.

Его голос звучал мягко, но Флоренс уловила в тоне подстрекающую нотку.

— Нет, — ответила она, — но мистер Фишер общался, когда был здесь в сороковом году. И присутствие Беласко было задокументировано.

— О нем сообщалось, — поправил Барретт.

Поколебавшись, Флоренс сказала:

— Я думаю, было бы правильно открыть карты, доктор Барретт. Мне кажется, вы по-прежнему убеждены, что таких вещей, как призраки, не существует.

— Если под призраками вы подразумеваете живущие после смерти личности, то тут вы совершенно правы.

— Невзирая на тот факт, что их видели на протяжении веков? Порой видели сразу несколько человек? Видели животные? И были сделаны фотоснимки? И переданные сведения были позже подтверждены? Что призраки прикасались к людям. Передвигали предметы. И даже были взвешены.

— Эти факты свидетельствуют о неких явлениях, мисс Таннер, а не доказывают существование призраков.

Флоренс устало улыбнулась.

— Даже не знаю, что на это ответить.

Барретт вернул ей улыбку и развел руками, словно говоря: «Мы в этом не придем к согласию, так почему бы не оставить все как есть?»

— Стало быть, вы не признаете жизни после смерти, — продолжала настаивать Флоренс.

— Это любопытная идея, — сказал Барретт. — У меня нет против нее никаких возражений, пока от меня не требуют поверить в концепцию общения с так называемыми «живущими после смерти».

Флоренс печально посмотрела на него.

— Вы говорите так, несмотря на то, что сами слышали на сеансах всхлипы радости?

— Я слышал подобные всхлипы и в психбольницах.

— В психбольницах?

Барретт вздохнул.

— Я никого не хотел обидеть. Но это ясно свидетельствует, что общение с умершими привело многих людей к сумасшествию, а не к успокоению души.

— Это неправда, — упрямствовала Флоренс. — Если бы это было так, все попытки общения с духами давно бы закончились. А они не закончились и продолжаются на протяжении веков.

Она пытливо посмотрела на Барретта, словно пытаясь понять его точку зрения.

— Вы называете это любопытной идеей, доктор. Но, конечно же, это нечто большее. А как же религии, принимающие идею о жизни после смерти? Разве не сказал апостол Павел: «Если мертвые не воскреснут, то и вера наша тщетна»?

Барретт не ответил.

— Но вы не согласны, — констатировала очевидное Флоренс.

— Не согласен.

— И можете предложить какую-то альтернативу?

— Да. — Барретт с вызовом встретил ее взгляд. — Альтернатива гораздо интереснее, хотя она сложнее и требовательней, а именно — подсознательная сущность, это обширное, скрытое пространство человеческой личности, которое, как айсберг, лежит ниже так называемого порога сознания. Вот где таится колдовство, мисс Таннер. Не в умозрительном царстве жизни после смерти, а здесь, сегодня, это вызов нам самим. Неоткрытые тайны человеческого многообразия, инфракрасные возможности нашего тела, ультрафиолетовые возможности нашего сознания. Вот альтернатива, которую я предлагаю: расширенные способности человеческого организма, которые еще не установлены. Способности, которые, я уверен, и становятся причиной всех этих парапсихических явлений.

Флоренс помолчала, а потом улыбнулась.

— Увидим, — сказала она.

Барретт кивнул.

— Да, увидим.

* * *

Эдит оглядела обеденный зал.

— Когда был построен этот дом? — спросила она.

Барретт посмотрел на Фишера.

— Вы не знаете?

— В тысяча девятьсот девятнадцатом, — ответил тот.

— Из некоторых сказанных вами сегодня слов у меня сложилось впечатление, что вы кое-что знаете о Беласко, — сказал Барретт. — Может, расскажете? Было бы не лишним, — он подавил улыбку, — знать нашего противника.

«Забавляешься? — подумал Фишер. — Тебе будет не до забав, когда Беласко и прочие примутся за дело».

— Что вы хотите узнать? — спросил он.

— Все, что вы можете рассказать, — ответил Барретт. — Общее описание его жизни может оказаться полезным.

Фишер налил себе еще чашку кофе, поставил кофейник на стол и, обхватив руками чашку, начал рассказ:

— Он родился в тысяча восемьсот семьдесят девятом году, незаконный сын Майрона Сандлера, американского изготовителя военного снаряжения, и Ноэль Беласко, английской актрисы.

— Почему он взял фамилию материй? — спросил Барретт.

— Сандлер был женат, — сказал Фишер и, помолчав, продолжил: — О его детстве ничего не известно, не считая отдельных эпизодов. В пять лет он повесил кошку, чтобы посмотреть, оживет ли она для второй из своих девяти жизней. Когда она не ожила, он рассердился, разрубил ее на куски и выбросил их из окна спальни. После этого мать прозвала его Порочным Эмериком.

— Я полагаю, он воспитывался в Англии, — вскользь заметил Барретт.

Фишер кивнул.

— Следующий подтвержденный эпизод — нападение с сексуальными намерениями на младшую сестру, — продолжил он.

Барретт нахмурился.

— И все будет в том же роде?

— Он прожил не образцовую жизнь, фактор, — язвительно проговорил Фишер.

Барретт поколебался.

— Ладно, — сказал он и посмотрел на Эдит. — Ты не возражаешь, дорогая?

Эдит покачала головой, и он взглянул на Флоренс.

— Мисс Таннер?

— Нет, если это поможет что-то понять, — сказала та.

Барретт сделал знак Фишеру, прося его продолжить.

— После этого нападения сестра два месяца пролежала в больнице, — сказал Фишер. — Не буду входить в детали. А Беласко отправили в частную школу — в то время ему было десять с половиной лет. Там его много лет обижали, особенно досаждал один учитель-гомосексуалист. Позже Беласко пригласил его на недельку в свой дом, и к концу этого срока уже ушедший на пенсию учитель вернулся домой и повесился.

— А как Беласко выглядел? — спросил Барретт, стараясь направлять рассказ Фишера.

Фишер погрузился в воспоминания и через некоторое время процитировал:

— "Зубы как клыки хищника. Когда он обнажает их в улыбке, создается впечатление рычащего зверя. Лицо белое, так как он ненавидит солнце и избегает выходить на улицу. Удивительно зеленые глаза, которые словно обладают каким-то внутренним светом. Лоб широкий, волосы и коротко подстриженная бородка черные как смоль. Несмотря на красоту, лицо его пугает — это лицо некоего демона, принявшего человеческий облик".

— Кому принадлежит это описание? — спросил Барретт.

— Его второй жене. Она покончила с собой в двадцать седьмом.

— Вы помните это описание дословно, — сказала Флоренс. — Наверное, перечитывали его много раз.

Фишер хмуро улыбнулся.

— Как сказал доктор, надо «знать противника».

— Он был высокий или нет? — спросил Барретт.

— Высокий. Шесть футов пять дюймов. Его прозвали Рычащим Гигантом.

Барретт кивнул.

— Образование?

— Нью-Йорк. Лондон. Берлин. Париж. Вена. Ни одного специализированного курса. Логика, этика, религия, философия.

— Мне представляется, достаточно, чтобы дать рационалистическое объяснение его действиям, — сказал Барретт. — Свои деньги он унаследовал от отца, не так ли?

— В основном Мать оставила ему несколько тысяч фунтов, а отец — десять с половиной миллионов долларов, свою долю от продаж винтовок и автоматов.

— Это могло вызвать у него чувство вины, — сказала Флоренс.

— Беласко в жизни не испытал ни тени угрызений совести.

— Что лишь убеждает в его умственных отклонениях.

— У него могли быть умственные отклонения и в то же время блестящий интеллект, — продолжил Фишер. — Он разбирался во всех предметах, которые изучал. Говорил и читал на дюжине языков. Интересовался натуральной и метафизической философией. Изучил все религии, каббалистику и доктрины розенкрейцеров, древние таинства. Его ум был кладовой сведений, энергетической станцией. — Он помолчал. — Склепом фантазий.

— Он кого-нибудь любил в своей жизни? — спросила Флоренс.

— Он не верил в любовь, — ответил Фишер. — Он верил в волю. «Эта редкая собственная кинетическая энергия, этот магнетизм, это самое таинственное и всеподавляющее наслаждение ума: влияние». Конец цитаты. Эмерик Беласко, тысяча девятьсот тринадцатый год.

— Что он понимал под «влиянием»? — спросил Барретт.

— Способность ума доминировать, — ответил Фишер. — Способность одной человеческой личности управлять другими. Он определенно обладал какой-то гипнотической силой, как Калиостро или Распутин. Цитата: «Никто никогда не приближался к нему слишком близко, чтобы его страшное присутствие не подавило и не поглотило их». Снова его вторая жена.

— У Беласко были дети? — спросила Флоренс.

— Говорят, был сын. Впрочем, точно никто не знает.

— Вы сказали, дом был построен в девятнадцатом году, — сказал Барретт. — И разложение началось сразу же?

— Нет, сначала дом славился своим гостеприимством. Haut monde[2], рауты. Широкие балы. Вечерние приемы. Люди съезжались со всей страны и со всего мира, чтобы провести здесь уик-энд. Беласко был превосходным хозяином — утонченным, обаятельным. Потом... — Фишер поднял правую руку, почти соединив большой и указательный пальцы. — В тысяча девятьсот двадцатом — «ип реи»[3], как он называл это, soupcon[4] деградации. Вхождение, шаг за шагом, в явную похоть — сначала в разговорах, потом в поступках. Сплетни. Придворные интриги. Аристократические махинации. Вино рекой и альковная возня. Все это порождалось Беласко и его влиянием.

Все, что он делал в этой фазе, было подражанием образу жизни европейского высшего общества восемнадцатого века. Как он все это делал, слишком долго объяснять. Однако все устраивалось весьма тонко, с огромным мастерством.

— Полагаю, результатом этого явилась прежде всего половая распущенность, — сказал Барретт.

Фишер кивнул.

— Беласко учредил клуб под названием «Les Aphrodites». Каждую ночь — а потом два и даже три раза в день — они устраивали собрание; Беласко называл это симпозиумом. Принимали всевозможные наркотики и возбуждающие средства, садились за стол в большом зале и говорили о сексе, пока все не доходили, по выражению Беласко, до"сладострастия". И тут начиналась оргия.

Однако это был не исключительно секс. Принцип излишества применялся здесь к каждой фазе жизни. Обеды превращались в обжорство, питье — в пьянство. Расцвела наркомания. И его гости извратились как в физическом смысле, так и в умственном.

— Как это? — спросил Барретт.