Укрощение

Фьельбака, 1964 год

Звуки, запахи, краски… Все казалось таким головокружительным и предвещало увлекательные приключения. Лайла держала сестру за руку. Строго говоря, это было им уже немного не по возрасту, но они с Агнетой по-прежнему хватали друг друга за руки, когда происходило нечто особенное. А выступление цирка в Фьельбаке никак не назовешь заурядным событием.

Они практически не бывали за пределами маленького рыбацкого поселка. Две однодневные поездки в Гётеборг — вот и все путешествия в их жизни. А цирк принес с собой дыхание большого мира.

— Что это за язык, на котором они говорят? — прошептала Агнета, хотя они с таким же успехом могли бы кричать во весь голос: среди общей кутерьмы их все равно никто бы не услышал.

— Тетушка Эдла говорит, что цирк приехал из Польши, — шепнула Лайла в ответ, сжимая потную от возбуждения ладонь сестры.

Лето в этом году выпало солнечное, но этот день был, без сомнений, самым жарким. Лайле с трудом удалось отпроситься с работы в магазинчике товаров для шитья, и она наслаждалась каждой минутой, проведенной вдали от тесной лавочки.

— Смотри, слон! — воскликнула Агнета, указывая на огромное серое животное, чинно проходившее мимо них. Его вел мужчина лет тридцати. Сестры остановились и принялись рассматривать слона — такого красивого и такого неуместного на поле за Фьельбакой, где расположился цирк.

— Пошли посмотрим, какие у них еще звери. Говорят, они привезли с собой льва и зебру, — сестра потянула ее за руку, и Лайла, задыхаясь, последовала за ней. Она чувствовала, как капельки пота катятся по спине, выступают пятнами на ее тонком цветастом платье.

Девушки побежали вокруг вагончиков, стоящих по кругу, в центре которого, посреди ноля, как раз устанавливали шатер. Сильные мужчины в белых майках работали не покладая рук, чтобы все было готово к завтрашнему дню, когда цирк «Гигантус» должен был дать свое первое представление. Многие жители округи не могли дождаться завтрашнего дня и пришли, чтобы поглазеть на шатер. Теперь они широко распахнутыми глазами разглядывали все то, что было так непривычно и отличалось от повседневности. За исключением двух-трех летних месяцев, когда приезжало много отдыхающих и в поселке становилось оживленно, повседневная жизнь в Фьельбаке текла размеренно и монотонно. Дни проходили за днями без особых событий, и новость о том, что к ним впервые приезжает цирк, разнеслась мгновенно.

Агнета потащила сестру к одному из вагончиков, из которого торчала полосатая голова:

— О, посмотри, как она хороша!

Лайла не могла не согласиться. Зебра была невероятно красива — с большими глазами и длинными ресницами. Девушке пришлось сделать над собой усилие, чтобы не кинуться ее гладить. Очевидно, что животных трогать нельзя, однако устоять перед соблазном оказалось очень трудно.

— Don’t touch![3] — раздался голос у незваных гостий за спиной, от которого они обе вздрогнули.

Лайла обернулась. Такого огромного мужчины она в жизни не видела. Он высился перед ними как гора — высокий и мускулистый. Солнце светило ему в спину, так что им с сестрой пришлось прикрыть глаза ладонью, чтобы что-нибудь разглядеть, и когда глаза девушки встретились с его глазами, по ее телу словно пробежал электрической разряд. Ничего подобного она никогда в жизни не испытывала. Голова у нее закружилась, и ее охватил жар. Она мысленно убеждала себя, что все это от солнцепека.

— No… we… no touch,[4] — пробормотала Лайла, с трудом подбирая слова. Хотя она и изучала в школе английский, да к тому же запомнила кое-что из многочисленных американских фильмов, говорить на этом языке ей никогда ранее не приходилось.

— My name is Vladek.[5] — Мужчина протянул ей мозолистую руку, и после нескольких секунд замешательства она протянула ему свою — и увидела, как ее узенькая ладонь исчезает в его пятерне.

— Laila. My name is Laila,[6] — сказала девушка.

Пот ручьями катился у нее по спине.

Мужчина потряс ее руку и повторил ее имя, однако в его устах оно прозвучало странно и непривычно. Да, когда ее имя слетело с его губ, оно показалось экзотическим, а вовсе не обычным заурядным именем.

— This… — Девушка принялась мучительно рыться в памяти, а потом собралась с духом и выпалила: — This is my sister.[7]

Она указала на Агнету, и огромный мужчина поприветствовал и ее тоже. Лайла стеснялась своего неуверенного английского, но ее любопытство пересилило смущение:

— What… what do you do? Here? In circus?[8]

Их новый знакомый просиял:

— Come, I show you![9]

Он сделал жест рукой, призывая сестер следовать за ним, и пошел вперед, не дожидаясь ответа. Им пришлось почти бежать, чтобы поспевать за этим великаном, и Лайла почувствовала, как кровь бьется у нее в жилах. Владек прошел мимо вагончиков и шатра, который по-прежнему ставили рабочие, к еще одному вагончику, стоявшему чуть в стороне. Точнее, это была клетка с железной решеткой вместо стен. За решеткой бродили туда-сюда двое тигров.

— This is what I do, — сказал мужчина. — This is my babies, my lions. I am… I am a lion tamer![10]

Лайла не сводила глаз с диких зверей. В ней зарождалось нечто новое, неведомое, но восхитительное. Не особо задумываясь о том, что делает, она с жаром схватила Владека за руку.

* * *

Было раннее утро. Желтые стены кухни полицейского участка казались скорее серыми от зимнего тумана, нависшего над Танумсхеде. Все молчали. Ночью сотрудникам удалось поспать лишь несколько часов, и на всех лицах читалось выражение усталости. Врачи героически боролись за жизнь Виктории, но тщетно. В 11.14 накануне утром была констатирована смерть.

Мартин Молин подлил всем кофе. Патрик украдкой наблюдал за ним. С тех пор как умерла Пия, он перестал улыбаться, и все попытки его коллег вернуть прежнего Мартина не увенчались успехом. Словно Пия унесла с собой большой кусок его души. Врачи считали, что жить ей оставалось около года, но все пошло куда быстрее, чем можно было предполагать. Через три месяца после того, как был поставлен страшный диагноз, она умерла, и ее муж остался один с маленькой дочкой. «Будь проклят этот рак!» — подумал Хедстрём и поднялся:

— Виктория Хальберг, как вы все знаете, умерла от травм, полученных в результате дорожно-транспортного происшествия. Против водителя никаких обвинений не выдвинуто.

— Точно, — вставил Малин. — Я беседовал с ним вчера. Некий Давид Янссон. По его словам, Виктория внезапно возникла на дороге, и он не успел затормозить. Он пытался отвернуть, но дорога была скользкая, и машина потеряла управление.

Патрик кивнул:

— Есть свидетель происшествия, Марта Перссон. Она каталась на лошади и увидела, как кто-то выходит из леса и попадает под колеса машины. Именно она вызвала полицию и «Скорую помощь», и она же опознала Викторию. Насколько я понимаю, вчера она находилась в состоянии шока, так что мы сможем переговорить с ней только сегодня. Возьмешь это на себя, Мартин?

— Да, будет сделано, — отозвался Молин.

— В остальном нам надо как можно скорее разобраться в обстоятельствах исчезновения Виктории. То есть найти того или тех, кто украл ее и подверг жестокому насилию.

Патрик провел рукой по лицу. Образ мертвой девочки, лежащей на больничной кушетке, отпечатался в его мозгу. Из больницы он поехал прямо в участок и несколько часов просматривал те материалы, которые у них имелись. Протоколы допросов семьи, одноклассников и подруг по конюшне. Попытки выявить, что за личность была Виктория, и реконструировать последние часы до ее исчезновения, которое произошло по пути домой из школы верховой езды Перссонов. А также сведения о других девочках, пропавших в последние два года. Конечно, они не могли знать наверняка, но тот факт, что пять девочек примерно одного возраста и похожей внешности исчезли в относительно небольшой географической области, не мог быть просто случайностью.

Кроме того, накануне вечером Хедстрём разослал всю информацию другим полицейским округам и попросил их поделиться, если они узнают нечто новое. Кто знает — может быть, его участок что-то упустил?

— Мы будем продолжать сотрудничать с другими округами и объединять, насколько это возможно, наши усилия в данном расследовании, — сказал Патрик. — Виктория — первая из девочек, которую удалось найти, и, возможно, это трагическое событие, по крайней мере, поможет нам отыскать других. И остановить дальнейшие исчезновения… Человек, способный на жестокость, которой подверглась Виктория… такой человек не должен разгуливать на свободе.

— Псих какой-то, — проворчал Мелльберг, и его пес Эрнст тревожно приподнял голову. Как всегда, он лежал и дремал, положив морду на колени хозяина, и почувствовал малейшую перемену в его настроении.

— Как мы можем интерпретировать ее увечья? — спросил Мартин, подаваясь вперед. — Что может заставить преступника так поступить?

— Если бы мы это знали! — вздохнул Хедстрём. — Я размышлял над тем, не обратиться ли нам к специалистам, составляющим профиль злоумышленника. Правда, сведений маловато, но вдруг существует некий стереотип поведения, связи, которого мы не видим.

— Профиль злоумышленника? Это когда некий психолог, в глаза не видевший настоящих преступников, будет рассказывать нам, как нам работать? — Бертиль потряс головой, так что его волосы, аккуратно уложенные на макушке в попытках скрыть лысину, упали на одно ухо. Привычным движением начальник участка вернул их на место.

— Во всяком случае, попробовать стоит, — проговорил Патрик. Он знал, что шеф всегда сопротивляется всяким современным веяниям в полицейской работе. Чисто теоретически участком полиции Танумсхеде по-прежнему руководил именно Мелльберг, однако все знали, что на практике всю работу организует Хедстрём, и это только его заслуга, что некоторые преступления, совершенные на их участке, вообще были раскрыты.

— Ну что ж, если из всего этого получится черт знает что и начальство будет ругаться по поводу ненужных расходов, то отвечать тебе. Я умываю руки, — сказал Мелльберг, откидываясь на стуле и складывая руки на животе.

— Я узнаю, с кем можно было бы связаться, — сказала Анника. — И наверное, стоит переговорить с другими округами, чтобы выяснить, не сделали ли они уже нечто подобное, забыв нас уведомить. Ни к чему делать двойную работу, тратя время и деньги впустую.

— Отличная мысль, спасибо, — сказал Патрик и повернулся к доске, на которой они поместили фотографию Виктории и записали основные сведения о ней.

Где-то в другом конце коридора по радио передавали веселый шлягер. Бодрая музыка и радостный текст резко контрастировали с подавленным настроением, царящим на кухне. Вообще в участке существовал зал заседаний, где сотрудники могли бы сидеть, однако он был холодным и неуютным, поэтому они предпочитали собираться на кухне, где было куда приятнее. Кроме того, здесь всегда был под рукой кофе, а его им понадобится немало. Прежде чем совещание закончится, будет выпит не один литр.

Некоторое время Хедстрём сидел в задумчивости, а потом потянулся и стал раздавать всем задания:

— Анника, ты сделаешь папку со всеми материалами, которые у нас есть по делу Виктории, а также теми сведениями, которые мы получили из других округов. Все это пошлешь потом специалисту, который будет составлять профиль злоумышленника. Следи за тем, чтобы эта информация постоянно обновлялась за счет новых данных, которые мы будем получать.

— Само собой, я все записываю, — ответила секретарь, сидевшая за кухонным столом с бумагой и ручкой. Патрик пытался приучить ее пользоваться ноутбуком, но она категорически отказалась. А если Анника не хотела чего-то делать, то она этого и не делала.

— Отлично, — кивнул Хедстрём. — И еще — подготовь на завтра к четырем часам пресс-конференцию. А то нам оборвут телефон.

Боковым зрением он отметил, как Мелльберг удовлетворенно пригладил волосы. Вероятно, ничто не сможет удержать его от участия в пресс-конференции.

— Йоста, ты спросишь Педерсена, когда ждать результатов вскрытия, — продолжил Патрик. — Все конкретные факты нужны нам как можно скорее. Поговори также с семьей — вдруг они вспомнили что-нибудь важное для следствия.

— Мы беседовали с ними столько раз… Может, все же оставить их в покое — в такой день? — пробормотал Флюгаре, глядя на него глазами, полными отчаяния. Ему выпала нелегкая задача заниматься родителями и братом Виктории в больнице, и Хедстрём видел, как он изможден.

— Это так, но они наверняка заинтересованы в том, чтобы мы работали дальше и нашли того, кто это сделал, — возразил он тем не менее. — Поговори осторожно. Нам вообще придется еще раз побеседовать со многими другими, кого мы уже допрашивали. Теперь, когда Виктории нет, возможно, кто-то из них расскажет нечто новое, чего не хотел раскрывать, пока она была жива. Это относится ко всем — к семье, к подругам, к тем, кто находился в тот день, когда она исчезла, в конюшне — может быть, они тогда заметили что-то необычное. Например, нам следует снова поговорить с Тирой Ханссон — это лучшая подруга Виктории. Возьмешь это на себя, Мартин?

— Угу, — пробормотал Молин.

Мелльберг закашлялся. Да-да, точно! Бертилю тоже надо поручить какое-нибудь бесполезное задание, чтобы он чувствовал себя важным и при этом приносил как можно меньше вреда. Патрик задумался. Порой разумнее держать начальника поблизости, чтобы приглядывать за ним.

— Вчера вечером я говорил с Турбьёрном — осмотр места происшествия ничего не дал, — снова вернулся он к делу. — Поскольку шел снег, им было очень тяжело работать, и они не нашли следов, позволяющих проследить, откуда пришла Виктория. Больше у них нет возможности заниматься этим, и поэтому я предлагаю собрать добровольцев, которые помогли бы нам прочесать большую территорию. Вероятно, ее держали взаперти на старом заброшенном хуторе или в охотничьем домике где-то в лесу. Ведь она появилась неподалеку от того места, где ее видели в последний раз — возможно, все это время она находилась где-то рядом.

— Да, я тоже об этом подумал, — согласился Мартин. — Разве это не указывает на то, что преступник из Фьельбаки?

— В каком-то смысле — да, — кивнул Патрик. — Но не обязательно — например, если исчезновение Виктории как-то связано с другими исчезновениями. Ведь мы не обнаружили никакой прямой связи между другими поселками и Фьельбакой.

Мелльберг снова закашлялся, и Хедстрём повернулся к нему:

— Я подумал, что ты мог бы помочь мне в этом деле, Бертиль. Отправимся в лес. Если нам повезет, то мы найдем место, где ее держали взаперти.

— Хорошая мысль, — отозвался начальник участка. — Но в такую погоду нам будет невесело.

Патрик не ответил. Погода заботила его сейчас меньше всего.

Анна автоматически разбирала белье, ощущая неописуемую усталость. Она давно находилась на больничном после аварии, и шрамы на ее теле уже начали блекнуть, но раны на душе все еще не зажили.

Чувство вины преследовало женщину, как постоянная тошнота, и каждую ночь она лежала без сна, снова вспоминая то, что произошло, и оценивая свои мотивы. Но даже в те моменты, когда ей хотелось все себе простить, она не могла понять, что привело ее в постель к другому мужчине. Ведь она любит Дана — и тем не менее целовала другого, позволяла другому прикасаться к ее телу…

Неужели ее самооценка настолько упала, неужели так сильна оказалась потребность в хорошем отношении, что она поверила — руки и губы другого мужчины дадут ей что-то, чего не может дать Дан? Анна сама этого не понимала, так как же Дан сможет понять ее? Сам он — воплощение стабильности и полной лояльности. Говорят, что чужая душа — потемки, однако она точно знала, что Дан никогда бы ей не изменил. Он никогда не прикоснулся бы к другой женщине. Его единственное желание — любить ее.

После первого гнева жестокие слова сменились тем, что оказалось куда хуже, — молчанием. Тяжелым, удушливым молчанием. Супруги обходили друг друга, как два раненых зверя, а Эмма, Адриан и дочери Дана стали заложниками в собственном доме.

Мечты Анны о том, чтобы открыть собственное дело и заниматься декором и интерьерным дизайном, умерли в тот момент, когда любимый с упреком посмотрел на нее. Это был последний раз, когда он смотрел ей в глаза, а теперь Дан даже не мог заставить себя взглянуть на нее. Когда ему приходилось обращаться к ней — если речь шла о детях или о чем-то совсем банальном, вроде просьбы передать ему соль за столом, он бормотал слова, глядя в пол. А его жене хотелось закричать, встряхнуть его, заставить посмотреть на нее, но она не решалась этого сделать. Так что и она не поднимала глаз, но не от боли, а от стыда.

Дети, разумеется, не понимали до конца, что случилось. Понимать не понимали, но страдали от всего происходящего. Каждый день они бродили в молчании, пытаясь делать вид, что все как всегда. Однако хозяйка дома давно не слышала их смеха…

Сердце ее разрывалось от раскаяния. Анна наклонилась вперед, уронила голову на корзину с бельем и разрыдалась.

* * *

Значит, вот где все это происходило. Эрика осторожно вошла в дом, который, казалось, готов был в любую минуту развалиться. Он стоял пустой, заброшенный, открытый всем ветрам и дождям, и теперь уже мало что напоминало о том, что здесь когда-то жила семья с детьми.

Писательница пригнулась, проходя под свисающей с потолка доской. Под подошвами ее зимних ботинок хрустели осколки стекла. На первом этаже не уцелело ни одно окно, а на полу и стенах виднелись отчетливые следы пребывания случайных гостей. Надписи — обрывки слов и ругательства, часто написанные с ошибками. Те, кто рисует граффити на стенах чужих заброшенных построек, редко демонстрирует высокую степень образованности. По всему дому валялись пустые банки из-под пива, а рядом с расстеленным на полу одеялом, от вида которого Эрику чуть не вытошнило, валялась упаковка от презервативов. В дом намело снегу: он лежал тут и там небольшими сугробами.

Казалось, здание было пронизано чувством одиночества и нищеты, и Фальк достала фотографии, лежавшие в папке у нее в сумке, чтобы постараться увидеть нечто другое. На снимках был совсем другой дом — обитаемый, с мебелью, где жили люди. Однако женщина невольно вздрогнула, потому что на фотографии были видны и следы трагедии. Она огляделась. Да, до сих пор можно разглядеть большое пятно крови на полу. И четыре отметины от ножек дивана, стоявшего рядом. Снова посмотрев на старые фотографии, Эрика постаралась сориентироваться. Постепенно она начала видеть перед собой гостиную — диван, журнальный столик, кресло в углу, телевизор на тумбочке, торшер слева от кресла… Как будто все предметы, населявшие комнату, материализовались у нее перед глазами.

Видела она перед собой и изуродованный труп Владека — большое, мускулистое тело, полулежащее на диване. Открытый алый разрез у него на шее, следы ударов ножа на груди, глаза, обращенные в потолок… И кровь, образовавшую лужу на полу.

На снимках, сделанных полицейскими сразу после убийства, взгляд у Лайлы был совершенно пустым. На джемпере спереди виднелись пятна крови, на лице тоже была кровь… Длинные светлые волосы свисали прядями у лица. Она казалась такой молоденькой! Совсем не похожа на ту женщину, которая теперь отбывает пожизненное наказание.

Дело не вызвало никаких разнотолков. В нем была некая внутренняя логика, которую все в глубине души понимали. Однако Эрику не покидало ощущение, что тут что-то не так, и полгода назад она решила написать об этом. Обо всем случившемся здесь она слышала еще с детским лет — об убийстве Владека и о кошмарных тайнах этой семьи. История «Дома ужасов» входила в местный набор страшных историй и с годами все больше превращалась в легенду. Заброшенное здание было тем местом, о котором дети говорили шепотом — дом с привидениями, которым можно было напугать друзей, куда ходили, чтобы доказать свою смелость и бросить вызов злу, притаившемуся, казалось, в самих стенах.

Фальк повернулась спиной к бывшей гостиной. Пора обследовать второй этаж. От холода, царившего в доме, руки и ноги у нее заледенели, так что она попрыгала на месте, чтобы согреться, прежде чем подняться по лестнице наверх. Каждый раз, прежде чем встать на ступеньку, женщина пробовала ее ногой — выдержит ли? Она никому не сказала, что собирается сюда, и ей совершенно не улыбалась перспектива наступить на гнилую доску, провалиться на первый этаж и сломать себе позвоночник.

Ступеньки выдержали, однако она продолжала проявлять осторожность, ступая по второму этажу. Доски задумчиво скрипели у нее под ногами, но казались прочными, так что писательница решительным шагом двинулась вперед, продолжая оглядываться по сторонам. Дом был маленьким: на втором этаже оказалось только три комнаты и крошечный холл. Прямо над гостиной располагалась большая спальня, когда-то принадлежавшая Владеку и Лайле. Мебель была увезена или украдена, и в комнате остались лишь рваные грязные занавески. Здесь тоже валялись пивные банки, а грязный матрас на полу наводил на мысль, что кто-то либо ночевал тут, либо использовал дом для любовных утех вдали от пристальных родительских глаз.

Прищурившись, Эрика попыталась представить себе эту комнату в прошлом — такой, какой она была на старых фотографиях. Оранжевый ковер на полу, двуспальная кровать с деревянными спинками и постельное белье с большими зелеными цветами. Интерьер был выдержан в стиле 70-х годов, и, судя по снимкам, сделанным полицейскими после убийства, в ней поддерживались идеальная чистота и порядок. Впервые увидев эти снимки, Фальк очень удивилась — учитывая все то, что она тогда уже знала, ей представлялись, скорее, полный хаос, грязь и бедлам.

Выйдя из комнаты Лайлы и Владека, она зашла в другую, поменьше. Это была комната Петера. Писательница достала нужную фотографию из стоики, которую держала в руке. И его комната была чистой и прибранной, только постель осталась не застеленной. Комната была обставлена классически, а на стенах красовались обои с цирковыми мотивами. Веселые клоуны, слоны с разноцветными плюмажами, тюлень с красным мячиком на носу… Очень красивые обои для детской, и Эрика прекрасно понимала, почему родители выбрали именно такие узоры. Оторвав взгляд от фотографии, она оглядела комнату. Небольшие клочки обоев еще кое-где виднелись, но по большей части они отслоились или были закрашены граффити, а от коврового покрытия не осталось ничего, кроме следов клея на грязном деревянном полу. Полка, на которой стояли книжки и игрушки, исчезла, как и два стульчика возле невысокого столика — очень удобного для ребенка, чтобы сидеть и рисовать за ним. Кровати, стоявшей в углу слева от окна, тоже не было. Фальк поежилась. Стекла здесь, как и везде, были выбиты, и на полу танцевали занесенные в окно ветром снежинки.

Последнее помещение на втором этаже писательница сознательно оставила на конец. Это была комната Луизы. Она находилась рядом с комнатой Петера, и когда Эрика достала снимок, ей пришлось сделать над собой усилие, чтобы взять себя в руки. Если комната сына хозяев выглядела уютной и обжитой, комната его сестры напоминала тюремную камеру — каковой, по сути, и являлась. Женщина провела пальцем по большому засову, все еще висевшему на двери, хотя и едва державшемуся на двух винтах. Этот засов был установлен здесь, чтобы запирать дверь снаружи. Чтобы держать взаперти ребенка.

Держа перед собой фотографию, Эрика переступила порог — и почувствовала, как волосы на ее затылке встали дыбом. Здесь сохранилась какая-то жутковатая атмосфера, хотя Фальк и знала, что это игра воображения. Ни дома, ни комнаты не обладают способностью сохранять прошлое. Только знания о том, что происходило в этом доме, заставили ее испытать неприятное чувство, когда она вошла в комнату Луизы.

Это помещение было совершенно пустым, из мебели был лишь матрас на полу. Ни одной игрушки, ни настоящей кровати… Эрика подошла к окну. Оно было заколочено досками — не знай она, как на самом деле все происходило, заподозрила бы, что эти доски появились, пока дом был необитаем. Писательница покосилась на снимок. Те же самые доски были здесь и тогда. Ребенок, заточенный в собственной комнате. Но это было еще не самое ужасное, что обнаружила полиция, прибывшая на место после сигнала об убийстве Владека. Эрика почувствовала, как по ее телу пробежала дрожь. Словно холодный ветер коснулся ее, но виной тому было не выбитое окно — холод исходил от самой комнаты.

Она заставила себя постоять там еще немного — не хотела поддаваться этому странному настроению. Однако выйдя в холл, женщина не смогла не издать вздоха облегчения. Добравшись до лестницы, она спустилась так же осторожно, как и поднялась. Теперь ей осталось осмотреть еще одно место. Фальк вошла в кухню, где стояли пустые кухонные шкафы без дверей. Плита и холодильник отсутствовали, а помет на полу свидетельствовал о том, что дорогу в этот дом нашли не только случайные прохожие, но и мыши.

Дрожащей рукой писательница нажала на ручку двери подвала — и ей в лицо повеяло тем же дуновением холода, которое она ощутила в комнате Луизы. Эрика тихонько выругалась, шагнув в сплошную темноту и осознав, что не взяла с собой фонарик. Вероятно, придется подождать с обследованием подвала. Однако, проведя рукой вдоль стены, она в конце концов нащупала выключатель старой, как делали в 70-е годы, формы и повернула его — и словно по волшебству в подвале загорелся свет. Это никак не могли быть лампочки накаливания, оставшиеся с тех времен, когда дом был обитаемым, так что Фальк отметила про себя, что кто-то вставил новые.

Ее сердце отчаянно билось в груди, когда она спускалась вниз по лестнице. Присев, писательница прошла под свисающей с потолка паутиной, пытаясь не обращать внимания на странное ощущение: по всему ее телу словно бегали воображаемые пауки, пробравшиеся под одежду.

Оказавшись в самом низу и ступив на бетонный пол, она сделала два глубоких вдоха, чтобы успокоиться. Ведь это всего лишь пустой подвал в заброшенном доме, ничего другого! И выглядел он как самый обычный подвал. На стене сохранились несколько пустых полок и верстак Владека, хотя и без инструментов. Рядом с ним стояло пустое ведро, а в углу валялись скомканные старые газеты. Ничего особенного. Кроме одной детали: цепи длиной около трех метров, вмонтированной в стену.

Руки у Эрики тряслись, когда она искала в своей стопке нужную фотографию. Цепь была та же, что и тогда — она только успела заржаветь. Зато наручники отсутствовали. Их полиция забрала с собой — в полицейском рапорте женщина прочла, что их пришлось распилить, потому что ключа от них не нашли. Присев на корточки, Фальк потрогала цепь, взвесив ее на руке. Она была прочной и тяжелой — наверняка выдержала бы и кого-нибудь покрупнее, чем изможденная семилетняя девочка. Что люди творят?..

Писательница ощутила приступ тошноты. Пожалуй, ей стоит на время прервать свои посещения Лайлы. Теперь ей трудно себе представить, как она сможет снова встретиться с этой женщиной после того, как побывала здесь и своими глазами видела следы ее злодеяний. Фотографии — одно дело, но, сидя в подвале с тяжелой цепью в руках, Фальк куда отчетливее увидела перед собой ту картину, которую обнаружили полицейские тогда, в марте 1975 года. Она испытала тот ужас, который, должно быть, испытали они, спустившись в подвал и обнаружив прикованного к стене ребенка.

В углу что-то зашуршало, и Эрика вскочила на ноги. Сердце снова отчаянно забилось. Затем свет погас — и она закричала в голос. Ее охватила паника, и, едва дыша от страха, она стала на ощупь пробираться к лестнице. Вокруг раздавались странные звуки, и когда кто-то прикоснулся к ее щеке, женщина снова вскрикнула. Она кинулась прочь и забилась у стены, не сразу поняв, что просто задела очередную паутину. Затем, перекосившись от отвращения, писательница кинулась туда, где, по ее предположениям, находилась лестница, и налетела в темноте на перила, торец которых вонзился ей прямо в солнечное сплетение. Свет мигнул и снова зажегся, но она была настолько охвачена страхом, что ухватилась за перила и, спотыкаясь, помчалась вверх по лестнице. Пропустив одну ступеньку, она больно ударилась голенью, но продолжала бежать, пока не вывалилась наконец в кухню.

Захлопнув за собой дверь, Фальк в изнеможении рухнула на колени. Нога и живот болели, но она не обращала внимания на боль, стараясь сосредоточиться на дыхании, чтобы прогнать панику. Внезапно ей стала ясна вся глупость ее положения, но страх темноты остался в ней с детства, так и не пройдя с годами, а там, внизу, она пережила ужас, пронзивший все ее существо. На несколько мгновений ей довелось пережить то, что переживала Луиза там, в подвале. Разница заключалась лишь в том, что Эрика могла выбежать наружу, к свету и свободе, а Луиза была прикована внизу, в полной темноте.

Ужасная судьба девочки впервые поразила ее до глубины души. Писательница уткнулась лицом в колени и разрыдалась. Она плакала, страдая не за себя, а за Луизу.

* * *

Мартин разглядывал Марту Перссон, пока та ставила кофейник. Он никогда раньше с ней не встречался, однако, как и все, слышал о ветеринаре Фьельбаки и его жене. Как и говорили, эта женщина была хороша собой, однако казалась совершенно неприступной, и это впечатление некой холодности подчеркивалось тем, что она была очень бледна.

— Вам, наверное, стоило бы с кем-нибудь побеседовать, — проговорил полицейский.