пусть меня осудят 2

— Такси возьми. Деньги есть у тебя?

— Да. Ты же оставил.

Сжал сотовый пальцами и снова осушил бокал до дна… мозги, наконец-то, начали постепенно отказывать.

— Я люблю тебя.

Это ад. Это какой-то невыносимый персональный ад. Помутнело в голове. Он смотрел на свое отражение в стекле бара и видел кого-то другого. Он совсем не знал этого человека с бокалом в руках и мертвым взглядом. Отключил вызов и аккуратно положил сотовый на стол, продолжая смотреть на свое отражение и наливая себе еще бокал.

Сзади подошла Лариска и обняла, прижимаясь к его спине горячим телом.

— Я наврала. Не спала с Серым. Он наркоту брал. Я привозила ему иногда.

— Знаю, что наврала, — вместо «да по хрен мне, с кем ты спала, с кем переспишь и даже если сдохнешь, тоже по хрен», все еще глядя на них обоих через стекло и слыша, как пульс рвется в висках. Едкое желание выгнать эту сучку и забыть обо всем… Увезти Оксану и всё.

Вместе. Вдвоем… А потом снова голос Вани и жестокое понимание, что это может повториться. Не раз, не два. Он как атомный реактор распространяет радиацию, уничтожая вокруг себя всё живое.

— Когда к отцу поедем? — трется об него голым телом Лариса и спину покусывает.

— Отымею тебя еще пару раз, и поедем, — глухо, незнакомым голосом, словно это кто-то другой разговаривает.

— Ненасытный такой… Чего напиваешься? Случилось что-то?

— Захотелось. Разве не повод?

Она его член пальцами сжимает в попытках возбудить, а он все еще смотрит сам себе в глаза и понимает, что через какие-то считанные минуты будет смотреть в глаза Оксане, которая приняла именно то решение, которого он так жаждал еще сутки назад, а теперь он будет ее бить. Безжалостно и жестоко. Убивать их обоих, их любовь, чтоб она дальше без него… и без сожалений. Чтоб ненавидела и проклинала. Ей так будет легче. Не сейчас.

Потом. Со временем. Она и так возненавидит, когда поймет, что с детьми случилось.

— Не отымеешь. Ты меня не хочешь, — обиженно пробормотала Лариска, но рук не разжала. Руслан даже не отреагировал, отпил из бокала и медленно выдохнул.

— Сигареты мои принеси.

— Я тебе не прислуга, — наконец-то разжала руки.

— А кто говорил, что сапоги мои вылизывать будет? Давай, пока принеси сигареты, а лизать и сосать позже будешь. Я курить хочу.

«И сдохнуть… Но не сегодня и даже не завтра».

* * *

Я не смогла уснуть. Всю ночь на подоконнике сидела и на ночной город смотрела, пока рассвет не занялся за домами. Бывают разные рассветы, а этот холодный. И не потому что на улице осень, а потому что встречать рассветы одной холодно. Без него все рассветы ужасно холодные, мертвые, не греют, даже если светит солнце.

Маме звонила, она обрадовала, что они на курорт с детьми собираются — Руслан организовал поездку, чтоб отдохнули, пока они с Оксаной здесь с делами со всеми разберутся. Дети спят пока, а она сумки собирает. Я попросила Ваню разбудить, чтоб хоть голос услышать, но мама сказала, что он допоздна в планшете играл и теперь отсыпается, но она обязательно перезвонит и даст ему трубку. Предупредила, что связь может быть плохая пару дней, чтоб я не переживала. Легкий укол беспокойства, и я тут же отогнала прочь мрачные мысли — дети в Валенсии, и никто лучше моей мамы за ними не присмотрит.

Значит, это время разбираться в нашей с Русланом жизни. Мы стоим на распутье, и я до безумия боюсь выбрать не тот путь.

Меня не покидало ощущение, что я что-то упускаю. Неправильно все. Я совершаю какую то чудовищную ошибку. Иногда бывает — вспоминаешь по секундам события и вдруг начинаешь видеть картину иначе. Не так, как увидел вначале. Смотрела, как машины ездят внизу, как сменяется моя охрана, как какая-то парочка возвращается домой и страстно целуется у подъезда. Перед глазами картинка, как мы с Русланом до одури целовались когда то возле его мотоцикла, и как от счастья колени подгибались. Ничего ведь не изменилось, и я все так же схожу с ума, когда вижу его, чувствую запах. Все бабочки со мной. Все до единой. С самой первой встречи и по сегодняшний день. Просто мы заблудились и сбились немного. Я сбилась.

Тело все еще ломило после его ласк, а губы опухли от поцелуев. Разве они лгут? Его наглые руки, пальцы и взгляд бешеный? Вспоминала, как жадно и ненасытно брал, как увез с проклятого банкета, и понимала, что если бы врал, то не стал бы при всех Сергея бить от ревности и со мной разбираться, наплевав на жену с тестем, на гостей. Публично показывая, насколько ему безразлично, что о нем подумают. Значит, не дорожит Ларисой. Расставил приоритеты, а я тогда ничего не понимала, это все проклятая неуверенность, обида. Я так накрутила себя и зациклилась на его лжи, что ничего больше не видела и видеть не хотела.

Страхи, демоны, сомнения. Все полезло наружу и взорвалось в недоверии.

Я ведь знала, с кем жизнь связала, как и знала, что его год не было, и вопросов не задавала. Это у меня все просто. Ведь я даже понятия не имею о его другой жизни, и какой она была. Руслан никогда не рассказывал, а я и не спрашивала. Только обещания с него требовала, а он боялся открыться. Меня потерять боялся. Меня! Если бы не любил, зачем ему я?

И вдруг стало легко. Словно груз сбросила. Я даже словно услышала, как звенят оковы, которыми сама себя сковала. Ведь могу дать нам шанс, могу посмотреть, как он поступит.

Это же мой Руслан — если пообещал, значит, выполнит. Уйти можно всегда, разрушить, развалить и разорвать. В жизни часто бывают ситуации, когда не все можно рассказать, не все можно объяснить, я сама долгое время не могла раскрыться Сергею и уйти от него.

Руслан ждал моих решений, а я решилась слишком поздно, когда уже ничего нельзя было изменить, и чуть не потеряла его навсегда. Может, я опять совершаю ошибку? Не тот выбор.

Не те решения. Не та дорога. Но ведь не важно какая… важно выбрать, с кем по этой дороге идти, и я хочу идти по ней вместе с ним, куда бы она ни привела.

До боли захотелось его увидеть, прижаться к нему и понять, что не лжет, что соскучился и ждет меня. Услышать, что любит. Я схватила сотовый и в нетерпении набрала его номер.

Он ответил не сразу. А как голос услышала, дышать стало трудно и говорить тяжело. Был бы рядом — в глаза бы посмотрел и все понял. Я что-то лепетала, чувствуя, как по щекам слезы катятся, почти ответов его не слышала, и от невыносимого желания увидеть — скулы свело и в жар бросило.

Я лихорадочно одевалась, расчесывалась, даже руки дрожали от нетерпения. Столько времени потеряли. Столько драгоценных дней и ночей. В никуда и в ничто. К нему хочу. До сумасшествия.

Я приехала к дому Руслана и, заплатив таксисту, быстрым шагом пошла к главному входу. Меня тут же впустили, и я обрадовалась — значит, ждет. Правда, попросили постоять внизу, пока Руслан спустится, но я не захотела. Я должна была его увидеть сейчас. Какое-то невыносимое желание, от которого колени дрожат. Словно ломка во всем теле.

Внутри все горело от предвкушение встречи. Даже дух захватывало. Я представляла, как он будет рад, что я приехала сама, что, наконец-то, рухнула эта стена отчуждения между нами. Стена, которую я и выстроила сама. Взбежала по ступеням наверх, на ходу расстегивая пальто и чувствуя, как после холода покалывает щеки. Немного растерявшись от количества комнат и не зная, в какой из них он сейчас.

Руслан вышел сам, неожиданно, в расстегнутой рубашке, застегивая на ходу пуговицы, а за ним следом Лариса в легком халате и босиком. Она удержала его за руку, прижимаясь всем телом.

— Не уходи. Мы к нему вечером можем поехать.

И в этот момент он заметил меня.

Я не знаю, что должен чувствовать человек, в которого выстрелили. В меня никогда не стреляли. Но сейчас мне показалось, что грудную клетку разорвало от удара. Очень острого там, где сердце. Оно перестало биться. Я даже поняла, что глаза распахнулись шире, и вся краска от лица отхлынула. Перед глазами потемнело на несколько секунд, и я сильнее вцепилась в поручень лестницы. Наверное, я могла бы сейчас рассмеяться, если бы позволила себе. Идиотка! Боже! Какая я идиотка! Боль не прекращалась, она становилась сильнее, и я не могла вздохнуть, продолжая смотреть на него.

Я смотрела ему в глаза и не видела их. Я вообще ничего не видела — белое пятно вместо его лица. Страшное пятно, словно кто-то стер все черты. Я его не знаю. И никогда не знала, потому что стрелял в меня именно он. В упор. Прямо в сердце. Глядя в глаза и накрыв руку.

Ларисы своей рукой. Я почувствовала, как подгибаются колени, и словно сквозь вату услышала его голос:

— Одевайся пока. Мы с ней поговорим. Это ненадолго.

15 ГЛАВА

Молчание иногда сводит с ума. Каждая минута длится вечность и в тоже время скоротечна, как и вся жизнь. Как и мое счастье, в которое я все равно еще верила. Хотела верить. Как в то же время не верила своим глазам. Отвратительная тишина, где я слышу лишь биение сердца и только своего, а он стоит напротив, и вроде нет его рядом. Настолько далеко сейчас от меня. Еще вчера ночью был ближе моей собственной кожи, требовал этой близости, сам въедался в вены, а сейчас замораживает молчанием. Как будто дает мне время осознать и принять то, что увидела. Как будто специально позвал меня только для этого.

Молчит и не смотрит на меня, и я молчу, потому что страшно нарушить эту тишину, в которой каким-то чудовищным образом витает жалкая надежда. Я жду оправданий… сама понимаю, что жду и ненавижу себя за это. Только их не будет в этот раз. Они закончились, как и игра в прятки. Обычно мы не верим, что наш мир рушится именно тогда, когда на нас градом сыплются осколки нас прежних и ранят до крови, пробивая насквозь и меняя до неузнаваемости всё то, чем мы были раньше.

Да, я пошла в кабинет его отца, не проронив ни слова. В тот самый кабинет, где два года назад увидела его второй раз в жизни и уже тогда знала, что так, как было до встречи с ним, уже не будет никогда.

Молчала, и когда дверь прикрыл, и когда выпить себе налил, так и не заправив рубашку в штаны. Я видела, что он пьян, даже слегка пошатывается. Раньше никогда таким не видела, а сейчас как кто-то чужой, неизвестный мне. Хочется сильно зажмуриться, глаза открыть и понять, что все это кошмар какой-то. Затяжной кошмар. Спектакль в паршивой постановке, а я тоже вся фальшивая, потому что даже плакать не могу, кричать не могу. Все слова умирают до того, как сказала. Спрашивать не о чем… сама все видела. Зачем тогда пошла за ним сюда? Я и сама не знала. Только смотрела на него и чувствовала, как между нами пропасть все глубже и глубже. Мне больше не дотянуться до него, а он ни шагу навстречу не сделает. Да и зачем теперь, если пропасть его рук дело?

Повернулся ко мне, облокотившись на стол. А я держусь изо всех сил, чтобы не закричать, не забиться в истерике, не рыдать так унизительно громко, чтобы та… не услышала. Это пока что ещё важно — сохранить остатки гордости. Он молчит, и я молчу, просто смотрю на него и понимаю, что вот теперь действительно конец. И внутри где-то просыпается мерзкое сожаление о том, что приехала. Лучше бы не видела и не знала. Лучше бы сидела дома и ждала его сама. Да, ложь бывает сладкой и да, иногда унизительно хочется именно лжи, потому что правда убивает, выворачивает наизнанку. Наверное, вот так чувствовал себя Сергей, когда узнал о нас с Русланом. Я презирала его за то, что умолял дать нам шанс, а теперь понимала, что и сама сейчас балансирую на ниточке, и мне дико, что она вот-вот порвется. Я готова все еще держаться за нее. Только Руслан, кажется, ее обрезал сам.

Повернулся ко мне спиной и открыл ящик, достал какие-то бумаги, пересмотрел, потом положил их рядом с собой. Наконец-то нарушил молчание:

— Давай без истерик, хорошо?

Можно подумать, я истерю или плачу, но даже эти слова показывают, что он ожидает истерики. Что я настолько жалкая в его глазах. Я не ответила, только взгляд пыталась поймать, а он не смотрит в глаза. Куда угодно, но не в глаза, и это хуже пощечины, хуже любого удара в спину, потому что этим и признает свою вину. Хотя куда уж дальше признавать.

— Вот все бумаги на дом в Валенсии. Он твой, как и все, что в нем есть. Квартира здесь оплачена на полгода вперед. Я думаю, нам не нужно произносить каких-то лишних слов, все и так понятно. Если тебе чего-то не хватает или ты хотела бы что-то еще — скажи, и я дам всё, что ты потребуешь.

Он продолжал в меня стрелять, и самое страшное он прекрасно понимал, что убивает меня. Нас. Мне даже начало казаться, что намеренно бьет туда, где больно, намеренно рвет на куски, чтобы растоптать окончательно. Словно за одни сутки изменился до неузнаваемости. И я стою и думаю, когда был настоящим — тогда или сейчас? Неужели я настолько слепая? Настолько идиотка? Кого я любила всё это время? Бесчувственное чудовище или всё же мужчину, который обещал оберегать меня и наши чувства?

— Почему? — я произнесла это так тихо, но Руслан меня услышал, — лгал зачем? Мог сразу сказать… тянул зачем?

Покрутил бокал в пальцах, словно обдумывая ответ, потянулся за сигаретой, прикурил, потом голову поднял и в окно посмотрел, и я вижу, как он напряжен, словно готов к какому то прыжку:

— Пожалел, Оксана, — пожал плечами, и я поняла, что показалось, не напряжен, а просто сильно пьян, — элементарно пожалел. Сам тебе жизнь испортил. Да, и дочь у нас. Ты же не думала, что мы поженимся и заживем до самой старости, Оксана? Ты ведь не наивная девочка? Или всё же — да?

Резко повернулся ко мне, а я закрыла глаза, считая разноцветные круги и биение собственного сердца в висках. Не нужно было приезжать. Не нужно было идти за ним. Надо было уходить, как только увидела его с ней. Бежать без оглядки. Чтобы не слышать, чтобы придумывать ему оправдания, чтобы искать причины не рвать до конца. А теперь их нет. Ни одной причины. Он мне их больше не оставил. Уничтожает одну за другой, с каким-то садистским наслаждением рвет их на моих глазах в клочья.

— Значит, думала. Именно поэтому и пожалел, Оксана. Мы с тобой разные. Тебе б дома сидеть, крестиком вышивать, а я жизнь люблю, адреналин, экшен. Мне скучно с тобой.

Просто скучно, понимаешь? Это было неизбежно. Рано или поздно все так бы и случилось. Я разнообразия хочу, взрывов… а ты … Слишком хорошая для меня, Оксана. Зря я тебя…

Что зря? Любил зря? Обманывал зря? Это я зря…

— Понимаю, — едва шевеля губами, а сама не верю… это не может быть он. Только не.

Руслан. И вижу нас со стороны — его молодого, пьяного, после секса с Ларисой, все еще в расстегнутой рубашке, с трехдневной щетиной на скулах. И себя бледную, жалкую в каком то костюме, на каблуках с сумочкой в руках. Прибежала, как собачка, поверила. Боже, какое я ничтожество по сравнению с ним! И он дает мне это понять. Медленно открыла глаза, не веря, что слышу это от него, чувствуя, что еще несколько ударов — и я просто упаду к его ногам. Не вынесу. Это не больно. Это хуже боли — невыносимо настолько, что мне кажется, я внутри впала в состояние шока, в кому. Вроде он всё тот же, и пахнет от него так же, и волосы взъерошены… чужой рукой, не моей. Рубашку я дарила… и пуговицу пришила последнюю снизу, погладила перед его отъездом. Она расстегивала своими пальцами эти пуговицы? Сдирала с него эту рубашку? От боли потемнело перед глазами.

— Я решил, что хватит играть в эти игры. Ты же согласна со мной, что достаточно? Ты умная женщина, и я думаю, не станешь устраивать скандалы и разборки. Ты же не опустишься до этого уровня, верно? Не разочаровывай меня окончательно.

Говорит спокойно, безэмоционально. Как незнакомец. Вроде и пьян, а ведет себя, как совершенно трезвый человек. У меня диссонанс, словно картинка не совпадает со звуком, как в затертой видеокассете. Вижу одно, а слышу совсем другое.

— Согласна.

Как эхо… а внутри поднимается волна дикого отчаяния, и я понимаю, что меня сейчас разорвет на части. И мне хочется броситься к нему, тряхнуть за плечи, заставить смотреть себе в глаза. Это все неправда. Так не может быть! Он лжет!

После всего, что было. Зачем тогда все? Зачем приехал ко мне?

— Умница. А теперь иди, Оксана. Вот все бумаги, заберешь их с собой. Рассмотри, подумай, может, не додал что-то или сама хочешь чего-то, что я не включил в список. Пока что опасно выезжать из страны… ты помнишь, что было недавно. Я дам знать, когда можно спокойно выехать. Тебя будут охранять, как и раньше.

Он подошел ко мне, а я свое дыхание слышу, и как ребра болят от каждого удара сердца.

Всунул в руки бумаги и наконец-то в глаза посмотрел. Меня холодом обдало, я никогда не видела у него такого взгляда — мертвого. Словно, сквозь меня смотрит. Словно ни одной эмоции там больше не осталось. Мутные глаза, пьяные, но какие-то до ужаса холодные.

Только я не могу взгляд отвести, и он не отводит. Наверное, в каждом происходит этот надлом, это стихийное бедствие внутри, когда отчаяние смывает в одну секунду все: и гордость, и боль, и самоуважение. На мгновения, на доли секунд, но этого было достаточно, чтобы я впилась в воротник его рубашки и прижалась к нему всем телом, вглядываясь в глаза, в какой-то жалкой попытке что-то воскресить. Вчера оно было еще живое! Всего лишь проклятые двенадцать часов назад.

— Как же так? Как, Руслан? Я не верю тебе. Вчера… позавчера…Ты не мог просто жалеть.

Как же мы? Всё в никуда? Так нельзя лгать! Ты не умеешь ТАК мне лгать! Я слишком хорошо тебя знаю! Что с тобой?

Теперь он молчит, только запястья мои сжал сильно, но руки не убирает.

— Нееет, Оксана, ты меня совершенно не знаешь. Ты видела то, что сама хотела видеть.

Нарисовала себе образ. Трахнуть я тебя хотел. Ничего больше. Ты всегда меня заводишь.

Стоит на тебя всегда, понимаешь? Физиология. Чистая без примеси похоть.

— Нет! Не понимаю! — где-то на полу гордость корчится, кровью обливается, а я уже остановиться не могу, — не понимаю, Руслан! Не пойму никогда! Ты же говорил, что любишь… ты же все делал для нас, ты… умолял поверить тебе. Для чего?

— Говорил. Может, и любил какое-то время, Оксана. Наверное, любил. Зачем сейчас каждое слово разбирать?

— А теперь что? Все? Вот так внезапно? Вчера любил, а сегодня уже нет?

Сжал мои руки сильнее, отрывая от себя, отталкивая, а у меня мир под ногами раскачивается:

— Я же просил без истерик. Не унижайся. Тебе не идет. Вчера любил тебя, сегодня ее.

Мужчины иногда бывают любвеобильны. Это конец. Хватит тянуть резину. Я красиво хотел.

Чтоб уехала и постепенно. А ты сама все испортила. Приперлась сюда! Кто тебя просил? Я?

Нет. Давай уходи. Я устал ломать комедию. Хочешь вот так — пусть будет так. Не вынуждай меня послать тебя к такой-то матери.

Сказал, как ударил в солнечное сплетение, и стало нечем дышать. Я руки одернула, а потом порвала его бумаги и швырнула ему в лицо, а он даже не вздрогнул, и клочки бумаги медленно на пол полетели:

— Ничего нам от тебя не надо. Ни копейки. Не смей от меня откупаться. Боишься, что мешать тебе буду? Не бойся. Живи с ней. Знала бы, я бы сюда не приехала.

— Приехала бы. Сейчас ведь пришла! Знала, что я с ней и пришла. Тебе в свое верить хотелось. А дом? Тебе не надо — детям надо. Что ты им дашь? Гордость свою? Ею кормить будешь? Я тебе пришлю второй экземпляр. Все, Оксана, мне некогда. Я и так кучу времени убил на все это дерьмо! Давай, сделай нам одолжение — уйди.

И вот сейчас мне захотелось его ударить! Вцепиться ему в глаза, драть его на части.

Ненависть зарождалась где-то очень далеко.

— Дерьмо? Это мою жизнь ты дерьмом назвал? Да, ты прав. Полное дерьмо. Как и ты.

А потом опять это сумасшедшее безумие, когда ненавидишь себя же за свои слова, но я цепляюсь за него снова, до боли в пальцах, до кровавых отметин на ладонях:

— Ты лжешь! Скажи, что ты лжешь, Руслан! Не может все так быть! Я не верю! Зачем ты с нами так? Со мной! Посмотри мне в глаза и скажи всё это ещё раз! Смотри и говори!

Он смотрит, очень пристально смотрит, и я отражение свое вижу в черных зрачках.

— Может. Жизнь — сложная штука, Оксана. Это тебе не сериалы твои по выходным смотреть. Жизнь — боль.

— Ты — боль! — сорвалась на крик и тряхнула его, — ты нас убил! Ты!

— Нас не было никогда. Помнишь, ты сама мне говорила? И была права — нас никогда не было. Страсть, похоть, увлечение, а мы просто повелись.

— Мы же были счастливы, — очень тихо, уже не сдерживая слёз.