Хрустальный грот. Полые холмы

— На юг.

Я допил снадобье и опрокинул кубок, выплеснув последние капли для бога. Затем я поставил кубок и потянулся за плащом.

— Мы еще увидимся, правда?

— Да, это я тебе обещаю.

— Значит, я вернусь?

— Я тебе это уже пообещал. Однажды эта пещера станет твоей, и все, что в ней есть, тоже.

Снаружи в пещеру ворвалась струя холодного воздуха, взметнувшая мой плащ и поднявшая волосы на моем затылке. По коже моей поползли мурашки. Встав, я накинул на плечи плащ, потом скрепил его на плече застежкой.

— Итак, ты уходишь? — Галапас улыбался. — Ты настолько веришь мне? Куда ты намерен отправиться?

— Не знаю. Для начала, наверное, домой. Дорогой у меня будет время подумать обо всем, если понадобится. Но я по-прежнему иду тропой моего бога. Я чувствую, как дуют ветры. Почему ты улыбаешься, Галапас?

Но, оставив мой вопрос без ответа, старик встал, привлек меня к себе, наклонился и поцеловал. Его поцелуй был сух и легок — стариковский поцелуй, словно прикосновение опавшего листа. Затем он подтолкнул меня к выходу:

— Иди. Я уже оседлал твоего пони.

Все то время, пока я спускался вниз по долине, шел дождь. Мелкий холодный дождь ледяными иглами проникал под одежду; капли оседали у меня на плаще, тяжким бременем ложились на плечи и смешивались со слезами, что катились у меня по лицу.

Тогда я плакал второй раз в жизни.

11

Ворота конного двора были заперты. Иного я и не ожидал. В тот день я открыто выехал, через главный двор с соколом на руке, в любую другую ночь, возможно, и рискнул бы возвратиться той же дорогой, сочинив какую-нибудь историю о потерявшемся соколе и о том, как я проискал его дотемна. Но не в ту ночь.

В ту ночь никто не вслушивался в ночную тишину, ожидая моего возвращения, чтобы впустить меня.

Хотя опасность дышала мне в спину, я, даже сознавая необходимость спешки, заставлял разгоряченного пони идти шагом, почти неслышно пробираясь вдоль стены дворца к мосту. На мосту и на дороге к нему в свете факелов мельтешили люди, слышались крики и шум; на протяжении тех нескольких минут, что мост находился в поле моего зрения, дважды промчались на юг всадники-гонцы.

Над тропой нависали мокрые от дождя, голые в зимнюю пору ветви садовых деревьев. Под самой стеной тянулся ров, и в тишине раздавался мерный стук капель, падавших с веток. Соскользнув со спины пони, я завел его под наклонившуюся над стеной яблоню и там стреножил. Затем я взобрался на седло, твердо стал на ноги, постоял с мгновение, чтобы обрести равновесие, а потом, подпрыгнув, попытался ухватиться за сук над головой.

Кора была мокрой, и одна моя рука соскользнула, но я повис на другой. Когда я забросил ноги на сук, остальное было уже совсем просто: в считанные секунды я прополз над стеной, чтобы спрыгнуть на траву в саду.

Слева от меня высилась стена, отгораживавшая сад моего деда, а справа находились голубятня и приподнятая терраса, где любила посидеть за прялкой Моравик. Прямо передо мной тянулась череда дворовых построек, в которых обитали слуги. Я с облегчением увидел, что ни в одном из окон света не было. Все огни и дворцовая суматоха сосредоточились за стеной — слева от меня — в главном здании. А из-за дворца с улиц города доносился приглушенный дождем шум толпы.

Мое окно было совершенно темным. Я побежал.

Я никак не рассчитывал на то, что они могут принести его сюда, в его старое жилье. Убогий тюфяк Сердика лежал теперь не поперек входа, а валялся в углу, возле моей постели. Здесь не было ни пурпура, ни светильников; сакс лежал так, как его бросили. В полутьме я мог разглядеть лишь неуклюже распластавшееся тело, одна рука была отброшена в сторону, на холодный пол, так что кисть неестественно вывернулась от удара. Было слишком темно, чтобы разглядеть, как он умер.

Наклонившись над телом конюха, я взял его за руку. Рука уже остыла и начала коченеть. Я бережно опустил ее на тюфяк ближе к телу и, метнувшись к кровати, сорвал с нее тонкое шерстяное покрывало. Я накинул его на Сердика и рывком сел, услышав неподалеку мужской голос. Слов я не разобрал, но другой голос из-под колоннады ответил:

— Нет, здесь он не проходил. Я следил за дверью. Его пони уже в стойле?

— Нет. Его там нет.

Тот же голос снова что-то неразборчиво вопросил, и снова из-под колоннады ответили:

— Что ж, он не может уехать далеко. Он часто отсутствует до самой ночи. Что? Ну, ладно…

Шаги быстро удалились. Тишина.

Под колоннами на подставке стоял светильник. Сквозь полуоткрытую дверь он давал достаточно света, чтобы мне было видно, что делать. Тихо приподняв крышку моего сундука, я достал то немногое из одежды, что у меня было, потом бросил в эту кучу мой лучший плащ и запасную пару сандалий. Все это я запихал в сумку вместе с остальными моими скудными пожитками: расческой из слоновой кости, парой брошей и сердоликовой застежкой. Их можно будет продать. Забравшись на кровать, я выбросил сумку в окно. Затем я вернулся к Сердику и, опустившись на колени, пошарил у него на бедре. Они оставили ему кинжал. Пока я возился с бляхой пояса, пальцы едва слушались меня, и причиной тому была не только темнота. Наконец мне удалось снять с Сердика пояс с висевшим на нем кинжалом взрослого мужчины, вдвое большим, чем мой, и остро заточенным. Свой кинжал я положил рядом с саксом на тюфяк. Возможно, там, куда он отправится, ему понадобится оружие, в этом я, впрочем, сомневался: ему всегда хватало голых рук.

Я был готов. Остановив на мгновение взгляд на теле конюха, я вдруг — словно во вспышке хрусталя — увидел вместо убогого тюфяка роскошное ложе, на котором выложили моего деда: кругом светильники, и пурпур, и убитые горем домочадцы. А здесь ничего, кроме темноты; собачья смерть. Смерть раба…

— Сердик, — произнес я вполголоса в темноте. Я не плакал. Все было кончено. — Сердик, покойся в мире. Я отошлю тебя в дальний путь, куда полагается. Как короля.

Подбежав к двери, я секунду прислушивался, а затем скользнул под колоннаду. Там никого не было. Снимая с подставки тяжелый светильник, я расплескал немного масла. Конечно же, ведь Сердик в тот вечер наполнил светильник.

Вернувшись к себе в комнату, я поднес светильник к тому месту, где он лежал. И тут — я не мог этого предвидеть — мне открылось, как его убили. Конюху перерезали горло.

Даже если бы я не собирался этого сделать, это бы произошло неминуемо. Светильник дрогнул у меня в руке, и горячее масло плеснуло на покрывало. От фитиля отвалился горящий кусочек и, упав, с шипением поджег масло. Затем я кинул светильник на тело и пять долгих секунд наблюдал, как огонь разбегается по маслу. И вот тюфяк полыхнул погребальным костром.

— Отправляйся к своим богам, Сердик, — произнес я и выпрыгнул из окна.

Я приземлился на узел со своими пожитками и потому неловко растянулся на мокрой траве. Потом, вскочив на ноги, я подобрал суму и что было сил побежал к выходящей на реку стене.

Чтобы не испугать пони, я перебросил сумку через стену в нескольких шагах от яблони, потом вернулся к дереву, чтобы вскарабкаться по нему наверх. Лишь только оседлав стену, я рискнул оглянуться назад. Пожар разгорался. В моем окне пульсировал красный свет. Никто еще не забил тревогу, но, несомненно, через несколько секунд пламя заметят или кто-нибудь почувствует запах гари. Я перевалился через стену, повис на руках, а затем спрыгнул. Не успел я приземлиться, как высоченная тень набросилась на меня, чтобы нанести удар.

Поверх меня приземлилось тяжелое мужское тело и придавило к грязной траве. Жесткая ладонь зажала мне рот, заглушив готовый сорваться крик. Рядом послышались быстрые шаги, скрежет металла, и нетерпеливый мужской голос произнес по-бретонски:

— Погоди. Сперва заставим его говорить.

Я лежал совершенно неподвижно. Это было совсем нетрудно, поскольку, кроме потрясения от удара, едва не выбившего из меня дух, я чувствовал острие ножа у своего горла. После слов второго незнакомца человек, схвативший меня, удивленно промычал, освободил меня от своего веса и на пару дюймов отодвинул лезвие ножа.

— Это всего лишь ребенок, — раздраженно пробормотал он, а потом уже по-валлийски, чтобы я понял, резко бросил: — Ни звука или я перережу тебе горло. Понял?

Я кивнул. Мужчина снял руку с моего рта и, вставая, рывком поднял меня на ноги. Он пихнул меня, заставив распластаться по стене, и у моей ключицы снова возникло острие ножа.

— Из-за чего весь этот сыр-бор? Почему ты бежишь из дворца, словно крыса, за которой гонятся собаки? Ты вор? Отвечай же, крысенок, пока я не удавил тебя.

Он встряхнул меня, словно я и в самом деле был крысой.

— Ничего. Я ни в чем не виноват! Отпустите меня! — выдохнул я.

Из темноты послышался негромкий голос второго мужчины:

— Вот что он перебросил через стену. Мешок с тряпками.

— Что там? — спросил поймавший меня. — А ты тише, — предупредил он.

Ему не нужно было беспокоиться. Мне показалось, что ветерок уже занес запах дыма, и из-за стены стали видны первые отблески пламени: видимо, огонь перекинулся на стропила. Я еще глубже вжался в тень под стеной.

Второй человек изучал содержимое моей сумки.

— Одежда… сандалии… несколько украшений…

Человек вышел на дорогу, и теперь, привыкнув к темноте, я смог рассмотреть его. Невысокого роста, скользкий тип с сутулыми плечами и узким острым личиком под спутанными волосами. Я его прежде никогда не видел.

— Вы не королевские слуги! — облегченно выдохнул я. — Кто же вы тогда? Что вам здесь нужно?

Перестав копаться в моей сумке, проныра злобно уставился на меня.

— Это не твоя забота, — ответил за обоих державший меня здоровяк. — Спрашивать будем мы. Почему ты так боишься королевских слуг? Ты всех их знаешь, а?

— Конечно, знаю. Я живу во дворце. Я… я дворцовый раб.

— Маррик, — вмешался вдруг проныра, — посмотри-ка, там начался пожар. Гул стоит, как из растревоженного улья. Нечего тратить время на беглого раба. Перережь ему глотку, и давай уносить ноги, пока не поздно.

— Погоди, — отозвался здоровяк. — Возможно, он кое-что знает. Слушай, ты…

— Если вы все равно собираетесь перерезать мне глотку, с какой стати я должен отвечать вам? Кто вы такие?

Внезапно наклонив голову, он взглянул мне в лицо:

— С чего это ты вдруг распетушился? Не твое это дело, кто мы. Раб, говоришь? Значит, убегаешь?

— Да.

— Проворовался?

— Нет.

— Нет? А украшения в сумке? А это? Это не плащ раба. — Он туже стянул материю на моем горле, и я стал задыхаться. — А как же пони? Давай выкладывай правду!

— Ладно. — Я надеялся, что теперь мой голос звучит достаточно угрюмо и испуганно, чтобы сойти за голос раба. — Я взял несколько вещей. А пони принадлежит принцу Мирддину… Я… я нашел его на лугу. Я правду говорю, господин. Принц уехал еще днем и до сих пор не вернулся. Он плохой наездник, наверное, конь сбросил его. Я… мне повезло… меня хватятся, когда я буду уже далеко. — Я умоляюще вцепился в его одежду. — Пожалуйста, господин, отпусти меня. Пожалуйста! Я не причиню вам вреда…

— Маррик, во имя неба, у нас нет времени. — Пламя уже пылало вовсю. Из дворца доносились крики, и проныра потянул товарища за руку. — Прилив спадает быстро, и одни боги знают, придет ли корабль в такую погоду. Прислушайся, какой там гвалт, — они в любую минуту могут здесь появиться.

— Никто не придет, — сказал я. — Они будут слишком заняты тушением пожара, чтобы думать о чем-то еще. Огонь уже разгорелся, когда я его оставил.

— Когда ты его оставил? — Маррик не пошевелился; он смотрел на меня сверху вниз, однако его хватка несколько ослабла. — Это ты поджег?

— Да.

Теперь их взгляды были прикованы ко мне, даже проныра глядел на меня заинтересованно.

— Почему?

— Потому что я их ненавижу. Они убили моего друга.

— Кто убил?

— Камлах и его люди. Новый король, вот кто!

На мгновение повисла тишина. Я смог лучше рассмотреть Маррика. Он был высокий и дородный, с шапкой густых черных волос и черными глазами, в которых отражался свет пожара.

— К тому же, — продолжал я, — если бы я остался, то они и меня бы убили. Поэтому я поджег дом и сбежал. А теперь отпустите меня, пожалуйста.

— Почему они захотят убить тебя? Теперь-то понятно, когда дворец пылает, как щепка, — но до того? Что ты натворил?

— Ничего. Но я раб старого короля, и… думаю, я подслушал кое-что не предназначенное для моих ушей. Рабы все слышат. Камлах полагает, что я могу быть опасным для него… Могу расстроить его планы… Я знаю о них. Поверь мне, господин, — серьезно произнес я. — Я продолжал бы служить им так же верно, как и старому королю, но они убили моего друга.

— Какого друга? За что?

— Другого раба, сакса. Его звали Сердик. Он расплескал масло на ступени, и старый король упал. Это был несчастный случай, но они перерезали ему горло.

Маррик повернул голову к своему товарищу.

— Ну что, Анно? Похоже на правду. Я слышал об этом в городе. — Потом он обернулся ко мне. — Хорошо. А сейчас расскажи нам еще кое-что. Ты говорил, что тебе известны планы Камлаха?

Однако Анно вновь перебил его, на этот раз чуть не плача:

— Маррик, богами клянусь! Если ты считаешь, что ему есть что рассказать, возьми мальчишку с собой. Он ведь и в лодке может говорить? Говорю тебе, если мы задержимся еще ненадолго, то упустим отлив и корабль уйдет. Нутром чую, надвигается шторм, а сам знаешь, они не станут ждать. — Он перешел на бретонский: — Мы можем прихлопнуть его попозже с таким же успехом, как и сейчас.

— Лодка? — спросил я. — Вы поплывете по реке?

— А по чему же еще? Думаешь, мы можем передвигаться по дороге? Взгляни, что творится на мосту. — Маррик кивнул в направлении моста. — Ладно, Анно, собирайся, мы уходим.

Он потащил меня по тропе. Я упирался:

— Куда вы меня ведете?

— Это наше дело. Умеешь плавать?

— Нет.

Маррик тихо засмеялся. Приятного в этом смехе было мало.

— Тогда какая тебе разница, куда тебя ведут, а? Пошевеливайся. — Он снова зажал мне рот ладонью, перебросил меня через плечо, словно я был не тяжелее моей сумы, и быстро зашагал к маслянисто блестевшей темной реке.

Под обрывистым берегом была укрыта рыбачья лодка, сплетенная из ивняка и обтянутая кожей. Анно уже отчаливал. Прыгнув с обрыва, Маррик съехал по песку к самой воде, словно куль с тряпьем, швырнул меня в неустойчивую посудину и забрался в нее следом за мной. Когда лодка отошла от берега, я снова почувствовал у своего затылка нож.

— Вот. Чувствуешь? Попридержи язык, пока не минуем мост.

Анно оттолкнулся от берега веслом и принялся поспешно грести, выводя лодку к середине реки. Трудиться ему пришлось недолго, поскольку течение вскоре подхватило лодку и она понеслась, все набирая и набирая скорость. Анно склонился над веслом, держа курс точно на южный пролет моста.

Маррик не ослабил хватки, так что я сидел лицом к корме. В то мгновение, когда течение подхватило нас, чтобы понести на юг, я услышал пронзительное ржание Астера, напуганного дымом и ревом огня. На фоне огненного зарева я увидел, как конь мой, сорвавшись с привязи, выскочил, волоча за собой порванные постромки из-под сени деревьев, и словно привидение понесся по тропе вдоль реки. Что ж, несмотря на пожар, он отыщет ворота и пробьется к своему стойлу, а там его быстро найдут. Интересно, что они подумают и где станут искать меня? Сердик исчез навсегда, а вместе с ним и моя комната, расписной сундук и покрывало, достойное принца. Может, они подумают, что я обнаружил Сердика и, ужаснувшись, выронил светильник из рук? Что и мое тело осталось там, сгорело дотла под головешками крыла для слуг? Что бы они, впрочем, ни подумали, это уже не имело значения. Сердик отправился к своим богам, а я, по-видимому, направлялся к своим.

12

Черная дуга моста промелькнула над головой и исчезла. Лодка летела вниз по течению. Отлив вот-вот должен был смениться приливом, но последние волны несли нас достаточно быстро. Воздух посвежел, и лодка закачалась сильнее.