Больше, чем это

Но смыться он не мог. Гудмунд в школу не ходил, родители еще решали, как с ним быть дальше. И его нужно будет поддержать, когда он вернется. А пока держаться в одиночку.

Гудмунд назвал его «не по годам серьезным». На самом деле, сколько Сет себя помнил, ему приходилось в одиночку тащить какую-то ношу — и, похоже, не всегда связанную с Оуэном. И всю дорогу где-то в глубине души зрело ощущение, будто должно быть что-то еще, ведь не может жизнь сводиться только к этой тяжести.

Иначе в чем смысл?

Вот что еще замечательного было в их с Гудмундом дружбе, которая в одну прекрасную ночь в конце предпоследнего, одиннадцатого класса неожиданно стала больше чем дружбой. Как будто на краткий миг груз исчезает, словно в невесомости, и тяжелую ношу удается сбросить с плеч…

Хватит, нужно прекращать эти мысли, нужно двигаться, нужно как-то здесь выживать, но Сет словно на дне колодца: солнце, жизнь, спасение где-то далеко-далеко, и даже если позвать на помощь — все равно никто не услышит.

Знакомое ощущение.

Он лежит, слушая шум дождя за окном. Лежит долго-долго.

Наконец неумолимые физиологические процессы снова поднимают его с кушетки. Он идет в туалет, потом встает у входной двери. Дождь льет, по грязи струятся мутные ручьи. На секунду Сет задумывается, почему ее всю не смоет, но потом замечает, что улица постепенно превращается в бассейн, вода скапливается над забитыми ливневыми стоками и весь мусор и муть просто кружатся в плавном танце.

Снаружи почти так же тепло, как вчера, поэтому, захватив брусок жидкости для посуды, Сет скидывает одежду и встает под дождь, как под душ, прямо там, на дорожке.

Намылившись и взбив шапку пены на обритой голове, он закрывает глаза и подставляет запрокинутое лицо под струи, чтобы дождь все смыл. Рука лениво тянется к причинному месту — что, если развлечься пока? Но груз на сердце слишком тяжелый, воспоминания слишком давят. Сет бросает затею и скрещивает руки на груди, дожидаясь, пока стечет мыло. Пена смешивается с коричневыми потоками, струящимися по дорожке.

«Это из-за меня? — думает он, еще крепче обхватывая себя руками. — Это я приманил дождь? Я сделал это гадкое место еще гаже?»

Он стоит под дождем, не двигаясь, пока не начинает дрожать.

Дождь, оказывается, не такой уж и теплый.

Льет весь день, улицу с одного конца капитально затопило, но около дома все более или менее успевает просачиваться в разлом посреди дороги. Остается надеяться, что лиса с лисятами не утонет.

Он сидит дома, разогревает на обед банку картофельного супа. Пока греется, выглядывает на задний двор, смотрит, как дождь поливает террасу и уже раскисающую горку бинтов. Небо — плотная серость, в которой невозможно различить отдельные тучи, просто стена дождя от горизонта до горизонта, куда бы эти горизонты ни простирались. Суп нагрелся, но, съев две ложки, Сет теряет аппетит и оставляет банку рядом с выключенной плиткой.

Телевизор, конечно, не работает. Компьютер тоже. Электронных игр нет. За неимением лучшего Сет достает из шкафа книгу. Это папина, Сет ее уже частично читал, украдкой утаскивая со стеллажа в Америке, когда папа не видел. Она и тогда была для него слишком взрослой, да и сейчас, наверное, тоже. Много энергичного секса, метафоры без конца и края и много философских размышлений о бессмертии. А еще сатир, который всюду совал нос без спроса и, если память не изменяет, на этом и погорел. Сет тогда спросил у папы про «сатиру» (ему казалось, что это слово, более знакомое, он в книге и видит). После долгих запутанных объяснений папа наконец догадался спросить: «Ты где такое высмотрел?» — и на этом чтению украдкой настал конец. Больше Сет эту книгу на стеллаже не находил и, чем все закончилось, так и не выяснил.

Он устраивается с пыльным томиком на кушетке под барабанную дробь и шелест дождя за окном. День тянется дальше. В какой-то момент голод дает о себе знать слишком настойчиво, и Сет разогревает банку сосисок, съедает половину, остальное ставит рядом с остывшим картофельным супом. Когда смеркается, зажигает подвесной фонарь, взятый из туристского магазина. Комната сразу же превращается в театр теней, однако страницы разглядеть можно.

Про ужин Сет забывает.

«Книга, — думает он, растирая глаза, уставшие от сосредоточенного чтения в таких количествах, — это ведь тоже замкнутый мир. — Он заглядывает на обложку. Там играет на флейте Пана сатир, только вид у него куда более невинный, чем на самом деле по сюжету. — Мир, созданный из слов, куда ты на время погружаешься. А потом он заканчивается».

Осталось около пятидесяти страниц, скоро он узнает, чем все закончилось.

И покинет этот мир навсегда.

Загнув уголок, чтобы отметить страницу, Сет кладет книгу на журнальный столик.

На улице совсем стемнело — только теперь Сет понимает, что еще не выглядывал наружу ночью. Взяв фонарь, он снова встает в дверях, укрываясь от дождя, который вроде бы чуть-чуть стих, но барабанит по-прежнему размеренно.

Кромешная непроглядная тьма. Ни огонька нигде, ни уличного фонаря, ни фонарика над крыльцом, ни даже сияния на горизонте, которое всегда бывает от городских огней.

А здесь ничего. Сплошная темнота.

Сет выключает фонарь, и на секунду мир вокруг пропадает. Он стоит, дыша в темноту, слушая шум дождя. Постепенно глаза начинают привыкать, различая тусклый свет луны из-за облаков. Из мглы проступают очертания окрестных домов и палисадников, текущие по мостовой ручьи и дельты на тротуарах.

Больше ничто не колышется и не шевелится.

И тут в разрыве облаков неожиданно мелькает звезда, слабо, едва заметно, однако среди кромешной темноты это как победные фанфары. Здесь, на фоне чернильного мрака, в крохотной прорехе умещается, наверное, больше звезд, чем Сет видел на всем небе за целую жизнь. Прореха растет, рассыпая мерцающие огни, по которым словно мазнули чем-то белым или пролили…

Молоко.

Млечный Путь.

— Обалдеть… — шепчет Сет.

Перед ним и в самом деле раскинулся Млечный Путь. Вся Галактика прямо как на ладони. Миллиарды миллиардов звезд. Миллиарды миллиардов миров. И все они, все эти бесконечные параллельные вселенные, не придуманные, а настоящие, существуют вот сейчас, в данный момент. И жизнь — это не только привычный ему мир, не только крохотный городишко в Вашингтоне и даже не только Лондон. Или Англия. Или ад, если на то пошло.

Там столько всего, что он никогда не увидит. До чего никогда не доберется. Столько всего, что можно лишь углядеть одним глазком, понимая: НЕ-ДО-СТИ-ЖИ-МО.

Прореха в тучах затягивается. Млечный Путь исчезает.

25

Уже поздно. Так поздно он здесь еще не ложился. Усталость чувствуется, но спать не хочется. Вряд ли он выдержит еще воспоминание или сон… или что оно там такое. Они с каждым разом все мучительнее, и Сет понимает, даже стараясь не задумываться о них лишний раз, что худшее еще впереди.

Включив фонарь, он уходит обратно в дом. Секунду стоит в раздумьях, не зная, чем же теперь заняться, но тут что-то толкает его к лестнице. Нет, в мансарду он не пойдет — при мысли о гробе, окутанном густой темнотой, по спине бегут мурашки, — только ведь наверху есть еще папин кабинет. Точнее сказать, мамин, потому что папа всю бумажную работу делал у себя в университете. Чей — неважно, главное, что там семейные документы.

Поставив фонарь на стол, Сет без особой надежды жмет кнопку компьютера. Разумеется, безрезультатно. Огромный системный блок молчит, и допотопный выпуклый монитор (когда Сет в последний раз такие видел?) не светится.

Сет просматривает разбросанные на столе бумаги, закашливаясь от поднявшейся пыли. В основном старые счета, однако на нескольких клочках он моментально, чуть не подпрыгнув от изумления, узнает мамин почерк.

«Рашади, уголовный розыск», — написано на одном. Сет помнит эту фамилию, хотя и не слышал ее восемь лет. Полицейская, которая сидела у них во время поисков Оуэна, та самая, которая терпеливо и ласково расспрашивала Сета. Под фамилией телефонный номер с приписками «Мейсонов холм» и «собаки-ищейки». Это уже что-то новое. В той части города розысков вроде не велось, Сет ничего такого не помнит. Оуэна в итоге нашли на заброшенном складе. Поступил анонимный звонок, звонившего так и не отследили, но полиция обнаружила Оуэна и заключенного…

Заключенного…

Заключенного.

Фамилия не вспоминается.

Он перечитывает записки. «Рашади, уголовный розыск» — понятно, «констебль Хайтауэр» и «констебль Эллис» — тоже понятно, это те двое, которые первыми прибыли после маминого истерического звонка в полицию. И они принялись разыскивать…

Сет морщит лоб. Как могла вылететь из памяти фамилия человека, похитившего Оуэна? Человека, из рук которого Оуэн чудом вырвался живым? Который теперь будет гнить до конца жизни в самой суровой из английских тюрем за свои многочисленные преступления, потому что побег и похищение Оуэна — это лишь два пункта в длинном списке.

— Да что за черт? — шепчет Сет.

Не вспоминается. Вообще. Словно белое пятно в памяти. Хотя все остальное отпечаталось в сознании навеки. Он никогда не забудет ни лицо этого человека, ни тюремную робу.

Ни его слова.

Но вот фамилия…

Фамилия, фамилия, фамилия.

Как можно ее забыть? Он слышал ее постоянно, непрерывно, раз за разом, пока велись поиски. Он даже назвал ее в недавнем сне про Гудмунда…

Назвал ведь?

А теперь она куда-то делась. Ее нет, и все, как ни напрягай память.

Сет тянется к верхнему ящику картотеки. Там что-нибудь наверняка осталось — вырезки про арест, или официальные заключения полиции, или…

Он замирает, взявшись за ручку ящика. На крышке картотеки лежит «лицом вниз» фотография в рамке. На обороте слой пыли, но, поднося фотографию к фонарю, Сет уже знает, что на ней.

Семейный портрет. Он сам, мама, папа и Оуэн — в обнимку (вот ведь угораздило!) с Микки-Маусом. Сет невольно расплывается в улыбке. Это они ездили на поезде в парижский Диснейленд. Шестнадцатилетняя его ипостась презрительно фыркает, готовая разразиться тирадой, что поездка была дурацкой, парк для малышни, аттракционы жалкие — куда им до американских горок, на которых он катался потом в Вашингтоне…

Но это все не так. Отличная была поездка. Непотребно крутая! Да, именно так — не-по-тре-бно крутая! Это снимок из прежней жизни — до того, как все изменилось. Из той, где не было ничего невозможного.

До того, как Оуэна целых три с половиной дня где-то держал беглый преступник, чья фамилия вылетела у Сета из головы. Три с половиной дня полицейские обоих полов — в основном женщины, как офицер Рашади, — безвылазно сидели у них дома, успокаивая родителей, хотя как тут успокоишь? Мама то впадала в ярость, то становилась пугающе спокойной. Отец говорил заплетающимся от лекарств языком — ему выписали их на второй день, после того как весь первый он проплакал, не в силах остановиться.

С Сетом оба почти не разговаривали. Кажется, даже совсем не разговаривали.

Он гораздо больше времени проводил с офицером Рашади. Она была миниатюрная, волосы на затылке стянуты платком, но стоило ей войти в дом, и через пять минут мама прекратила ругаться, а отец — исступленно рыдать. Сету понравилось, что она не стала с ним сюсюкать, ее тон внушал доверие, и каждое сказанное слово казалось правдой.

Осторожно, без нажима, она снова и снова расспрашивала его о случившемся, приговаривая, что ей пригодится любая подробность, даже самая крошечная и глупая, поэтому, если Сет что-то еще вспомнит, пусть обязательно расскажет — мало ли, вдруг именно это поможет найти брата.

— У него был шрам на руке, — на четвертом или пятом круге расспросов добавил Сет и показал на пальцах какой величины.

— Да, — кинула офицер Рашади, не записывая. — От сведенной татуировки.

— Это важное? — уточнил Сет. — Или глупое?

Она просто улыбнулась, блеснув слегка кривоватыми, но сияющими, как луна, передними зубами.

Все это Сет помнит, как сейчас, но почему-то забыл, как звали человека, о котором они говорили, словно эту фамилию стерли из его памяти начисто.

Он снова смотрит на фото. Оуэн с Микки в центре, у Оуэна рот буквально до ушей (сейчас голова треснет), мама с папой по сторонам, тоже улыбаются, слегка смущенно, но видно, что довольные.

У Сета вид не менее радостный, хоть он и робеет слегка перед Микки и не подходит вплотную (его тогда здорово напугали кричащие цвета костюмов и приклеенные улыбки, а еще странная немота живого Микки, хотя, наверное, если бы тот вдруг заговорил по-французски, было бы еще непривычнее).

На фотографии поэтому получилось, что Сет будто бы слегка отдельно от остальных, но он не собирается усматривать в этом какие-то знаки. Просто такой вот момент поймала камера — может, он только в эту секунду и отодвинулся от Микки.

Потому что вид у него все равно радостный. Пока.

«Я еще не знаю, что меня ждет», — думает Сет, возвращая снимок на шкафчик.

Не оглядываясь, он выходит из кабинета и закрывает за собой дверь.

26

До самого рассвета он пытается себя чем-то занять, чтобы не заснуть. С головой уходит в новую книгу — прежняя так и остается лежать недочитанной на журнальном столике, — а когда начинает клевать носом, встает и ходит туда-сюда по комнате. Разогревает банку спагетти, но снова съедает только половину. Банка встает в один ряд с недоеденным супом и сосисками.

К рассвету дождь слегка стихает. Это уже скорее морось, но с неба все равно что-то капает, и повсюду текут мутные реки.

Как-то странно будоражит этот недосып — сейчас бы пробежаться… Кроссовый сезон к тому моменту, когда Сет утонул, давно закончился, а по зимней стуже удалось урвать лишь пару дней для пробежки.

Мама вот бегала в любую погоду, назло стихиям. Чем ненастнее и холоднее, тем лучше. Возвращалась мокрая до нитки, дыша паром изо рта. «Боже, как же хорошо!» — хрипло провозглашала она в дверях, тяжело отдуваясь и прихлебывая воду из бутылки.

Уже много лет она не звала Сета с собой.

Да он бы и не пошел.

Наверное. Скорее всего. Хотя кто его знает.

Но все же без пробежек — тоска. Особенно когда сидишь в четырех стенах. Не хватает размеренного ритма, когда дыхание наконец устанавливается и мир как будто ложится тебе под ноги, словно ты стоишь на месте, а планета вертится под тобой.

И при этом ты тоже наедине с собой, но не одинок. Это полезное одиночество. И такого ему не выпадало уже давно.

Неудивительно, что все так запуталось к концу зимы.

Он снова смотрит в окно. Мир затянут все той же хмурой пеленой мороси.

— Как только выглянет солнце, — обещает Сет вслух, — я бегу.

Но до самого вечера приходится сидеть внутри. Все часы в доме, разумеется, стоят, поэтому остается лишь догадываться, сколько сейчас времени.

Главное не заснуть. Сет изобретает разные глупости, чтобы не провалиться в сон. Поет во все горло. Отрабатывает стойку на руках. Перечисляет названия штатов (когда из пятидесяти набирается только сорок семь, чуть не лезет на стену, пытаясь вспомнить Вермонт, потом сдается).

К вечеру Сет начинает мерзнуть. Он зажигает все фонари и поднимается наверх, в родительскую спальню, за одеялами. Закутавшись, ходит туда-сюда по гостиной, силясь чем-нибудь занять мысли, чтобы прогнать сон и скуку.

И одиночество.

Он останавливается посреди комнаты, завернувшись в одеяла, как в мантию.

Одиночество. Подпитанное накопившейся усталостью, кошмарное здешнее одиночество накрывает Сета с головой, словно волны, в которых он утонул.

Здесь никого нет. Он один. Больше никого.

До скончания веков.

— Черт… — бормочет он себе под нос, ускоряя шаг. — Черт, вот черт, вот черт, вот черт.

Он будто снова барахтается в волнах, хватая ртом воздух. Горло сжимается, как тогда, когда накатывала очередная ледяная махина. «Не сдавайся, — приказывает он себе в панике. — Борись! Вот черт, вот черт…»