Возроди во мне жизнь

Ответом мне был его громкий храп.

Неделю спустя мы пригласили в гости одного друга, чтобы тот оценил, чему я научилась на курсах сестер Муньос. Мы уже пили кофе, когда неожиданно заявились солдаты с ордером на арест, чтобы забрать Андреса. Его обвиняли в убийстве, и ордер подписал сам губернатор.

Андрес прочел бумагу и совершенно не удивился. Я расплакалась.

— Как это арестовать? За что арестовать? Ты же никого не убил?

— Не волнуйся, крошка, я скоро вернусь, — ответил он и попросил своего друга присмотреть за мной, пока его не будет.

— Я потребую объяснений. Это наверняка ошибка.

Он потрепал меня по голове и вышел.

Когда за ним закрылась дверь, я снова расплакалась. Как я смогу пережить подобное унижение? Ведь это даже хуже, чем пощечина. Как я посмотрю в глаза подругам? Что скажу родителям? С кем я теперь буду спать в одной постели? Кто теперь станет будить меня по утрам?

Я не могла думать ни о чем другом — лишь о том, как бы поскорее добраться до церкви Святого Иакова. Я слышала, туда как раз привезли новую статую Пресвятой Девы, способную творить чудеса. Как я сожалела, что после замужества не ходила на мессы по пятницам!

Церковь Святого Иакова была маленькой и темной, с фресками на стенах, изображавшими святых; тусклым золотом сиял алтарь. Там, на самой его вершине, стояла статуя мадонны с младенцем, прижимающей руку к сердцу.

К шести часам я была уже там и молилась. Я пробралась к самому алтарю и преклонила колени, чтобы Пресвятой Деве было меня лучше видно. Церковь была полна народу, и я боялась, что затеряюсь в толпе, и Дева меня не разглядит. Ровно в шесть появился священник и встал перед алтарем с огромным молитвенником в руках. Он был молод, с большими глазами, но уже начал лысеть. Голос его был настолько сильным, что каждое слово отчетливо слышалось в самых дальних уголках церкви.

— Таинства Господни, что нам довелось постичь, поистине благословенны, — начал он. — И первое таинство — Благовещение. Отче наш, иже еси на небеси...

Я повторяла вслед за ним «Отче наш», «Богородице, дево» и прочие молитвы. Я молилась с таким жаром, с каким не молилась никогда прежде, даже в монастырской школе. «Спаси его, милая Дева, верни его, милая Дева, пусть он вернется ко мне...» — повторяла я про себя.

После окончания каждого таинства звучал орган, и прихожане подхватывали мелодию псалма, который знал здесь каждый. Священник запевал, а все остальные подтягивали.

После молитвы появились двое служек с кадилами и двинулись вдоль прохода в направлении Святой Девы. Все вокруг заволокло благовонным серебристым дымом.

— Владычица наша, владычица Святого Сердца, молись за нас, молись за нас, — запели прихожане. В центральном проходе несколько женщин опустились на колени и поползли к алтарю, держа на груди молитвенно скрещенные руки. Две из них плакали.

Я подумала, что мне тоже следовало бы к ним присоединиться, но так и не решилась. Если я пойду на такое ради освобождения Андреса, то он точно не вернется.

Между тем прихожане все громче взывали к Владычице Святого Сердца, женщины все ближе подползали к алтарю на коленях.

Я исступленно молилась, шепотом повторяя мольбы и глядя на Пресвятую Деву — такую безмятежно-спокойную, с золотым нимбом вокруг головы, взирающую на нас с высоты.

Она нас не видела; веки ее были опущены. У нее было совершенно безмятежное лицо — без возраста, без тревог.

Внезапно орган смолк; священник воздел руки, чтобы совершить крестное знамение, и произнес:

— Смилуйся над нами, о Владычица Святого Сердца! Да благословит нас твой Божественный Сын, одаривший нас милостью своего любящего сердца! Мы пришли сюда, полные веры в милосердие твое, дабы умолять тебя о заступничестве, о небесная хранительница Сердца Христова!

Я не помню, что было дальше, пока не подошла моя очередь просить Пресвятую Деву о той милости, ради которой я сюда и пришла.

Послышался громкий шепот. Повсюду из десятков ртов вырывались мольбы. Я тоже прошептала:

— Пусть Андрес вернется! Пусть его не посадят в тюрьму, я не могу остаться одна.

— Нет, мы не выйдем отсюда, не утешившись, — слились вместе все голоса, когда к ним присоединился голос священника.

По всему храму взметнулось множество рук, совершая крестное знамение.

Толпа повалила вперед; я оказалась прижатой к алтарю. Орган заиграл «Прощай, о Матерь Божия». Прихожане запели: «Для тебя бьются наши сердца, прощай, прощай, тысячу раз прощай...». Потом из задних рядов донеслись крики:

— Слава Иисусу Христу! Слава Царю Небесному!

В эту минуту в церковь вошли жандармы и направились прямо к алтарю, расталкивая прихожан. У меня уже кружилась голова от этой толпы и благовоний, но я услышала, как один из них сказал священнику:

— Вам придется пройти с нами. Вы сами знаете, в чем дело, так что не пытайтесь отпираться.

Орган продолжал звучать.

— Позвольте мне закончить службу, — сказал священник. — Я только совершу причастие, а потом пойду с вами, куда скажете.

Он поднялся со скамьи и направился к алтарю, словно ничего не боится. Наверное, не сомневался, что находится под защитой Пресвятой Девы. Затем он открыл дарохранительницу и вынул большую облатку. Служка подал ему золотую шкатулку, украшенную красными камнями. Священник положил туда облатку и вновь повернулся к нам. Все застыли, а орган продолжал играть, пока священник спускался по ступеням алтаря и входил в ризницу. Я последовала за ним. Конечно, я не могла пройти дальше порога, но видела, стоя в дверях, как он снял облачение и надел шляпу. Военные не прикоснулись к нему и пальцем, а он безропотно последовал за ними. После этого я неминуемо потеряла всякое доверие к Владычице Святого Сердца.

Этой ночью я легла спать, дрожа от страха и холода, но не пошла ночевать к родителям. Наш друг Черна кое-что разузнал. Андреса обвиняли в убийстве некоего фальсификатора, которые продавал офицерам поддельные дипломы. Говорили также, что идея и сам этот черный бизнес принадлежали Андресу, а когда военный министр обнаружил на документах фальшивые подписи и поднял крик, Андрес испугался и поспешно избавился от исполнителя, чтобы не попасться самому.

Правда, сам Черна утверждал, что это совершенно невозможно, мой муж ни за что не пошел бы на убийство, да и такими глупыми делишками он не занимается, просто губернатор Пальярес его ненавидит и мечтает от него избавиться.

Я не могла понять, почему Пальярес так ненавидит проигравшего. Ведь он уже захватил власть — так зачем же сводить счеты с Андресом, который и так все потерял?

На следующий день, когда во всех газетах напечатали фотографию Андреса за решеткой, я боялась выйти из дома. Я была уверена, что на кулинарных курсах никто не захочет со мной разговаривать, но мне поручили принести продукты для приготовления чили в соусе из грецких орехов, и я не могла подвести подруг. К половине одиннадцатого я прибыла в дом сестер Муньос, измученная бессонницей, но с корзиной, где лежали персики, яблоки, бананы, изюм, миндаль, гранаты и помидоры.

Кухня сестер Муньос была просто огромной. Двадцать женщин размещались в ней совершенно свободно. Когда я пришла, все уже были в сборе.

— Мы тебя заждались, — заявила Кларита.

— Видите ли...

— Не вздумай оправдываться. От нас, женщин, зависит, будут ли все вокруг накормлены, и это работа, а не игра. Нарежь-ка эти фрукты. Ну, девочки, кто желает составить ей компанию?

Ко мне решились подойти только Моника, Пепа и Лусия Маурер. Остальные при виде меня даже не встали из-за стола. Я бы предпочла, чтобы мне бросили прямо в лицо, что Андрес — убийца, и они не желают иметь дела с его женой, но в Пуэбле так не принято. Никто не подал мне руки, но никто и не сказал, что обо мне думает.

Моника встала рядом и принялась резать бананы. Она все же не удержалась и шепотом спросила, правда ли, что генерала арестовали, и знаю ли я, за что. Луси Маурер положила мне руку на плечо и начала резать яблоки, которые вытаскивала из моей корзины. Пепа от волнения неустанно грызла ногти, отвлекаясь от этого занятия лишь для того, чтобы устроить разнос Монике за ее бестактные вопросы. В конце концов, чтобы прекратить неприятный разговор, она спросила у меня:

— Тебе было страшно ночью?

— Немножко, — призналась я, продолжая резать персики.

Когда мы покинули дом сестер Муньос, я осталась одна посреди улицы с блюдом чили, украшенным петрушкой и зернами граната. Подруг забрали домой ровно в два часа.

— Не слушай их, — сказала на прощание Моника, садясь в машину, где ее ждала мать.

Домой я отправилась пешком. Открыла дверь огромным ключом, который всегда лежал у меня в сумочке.

— Андрес! — крикнула я.

Никто не ответил. Я поставила блюдо с чили на пол и вновь закричала:

— Андрес! Андрес!

И снова никто не откликнулся. Я опустилась на корточки, готовясь выплакаться над ореховым соусом.

Я сидела спиной к входной двери, глядя сквозь слезы на сад, откуда манила своей свежестью сочная зелень листвы. И тут за спиной послышался стук молотка в дверь — так стучал только Андрес.

— Что, рыдаешь над своей стряпней? — услышала я его голос.

Я вскочила на ноги и бросилась его обнимать. Солнце било в окна, золотило каменные плиты дворика. Я сбросила туфли и начала расстегивать пуговицы на платье. Запустила руки ему под рубашку и потянула за собой, в сад, на лужайку. Там я убедилось, что член в тюрьме ему не отрезали. Потом я вспомнила про чили с ореховым соусом, бросилась за ним, и мы стали его пожирать, заглатывая огромными порциями.

— Почему тебя арестовали? — спросила я. — И почему так скоро отпустили?

— Потому что они козлы и тупицы, — ответил Андрес.

На другой день все газеты сообщили, что священник церкви Святого Иакова приговорен к двум годам тюрьмы за организацию демонстрации против антирелигиозного закона, а генерал Андрес Асенсио освобожден со всеми причитающимися извинениями, поскольку его невиновность в убийстве фальсификатора дипломов полностью доказана.

Я не хотела возвращаться на кулинарные курсы. Когда Андрес спросил о причине, я рассказала о враждебных взглядах и поведении остальных. Тогда он притянул меня к себе и шлепнул.

— Так вот, дорогая моя, — сказал он. — Здесь командую я, подожди и узнаешь.

Глава 3

Ждать пришлось долго. На протяжении четырех лет Андрес приезжал и уезжал, когда и куда хотел, не считая нужным ставить меня в известность. Порой он видел во мне лишь обузу, порой — ценное приобретение, которое надлежит хранить в сундуке под замком, а иногда — и любовь всей своей жизни. Я никогда не знала, что придет ему в голову в следующую минуту. То он требовал, чтобы я сопровождала его на верховую прогулку, иногда по воскресеньям брал меня на бой быков, а иногда целыми неделями не появлялся дома.

Я вдруг стала одержима какой-то страстью, которой никогда не знала прежде; я не могла понять, что со мной происходит, словно превратилась в несмышленыша. Порой меня охватывала печаль, а потом она вдруг сменялась столь же необъяснимой радостью. Я вновь превращалась в ту женщину, которая переходит от страданий к смеху безо всякой причины и не может дождаться, когда же что-нибудь произойдет — что угодно, лишь бы не эти дни, похожие один на другой. Я ненавидела покой, он меня пугал.

Часто тоска охватывала меня во время месячных. Я никогда не обсуждала эти вопросы с генералом, потому что мужчин эти вещи совершенно не волнуют. Я совершенно не стеснялась месячных, в отличие от моей мамы, которая никогда об этом не говорила и всегда внушала, что никто ни в коем случае не должен увидеть, как я стираю окровавленные тряпки.

Месячные кровотечения в Пуэбле называли Пепе Флоресом.

— Ненавижу этого Пепе Флореса! — вздыхала я. — Такая тоска!

Когда меня одолевала эта тоска, я думала о Пепе Флоресе, как если бы он был реальным мужчиной из плоти и крови, как бы я его любила, если бы он был моим мужем, как мы проводим на море те пять дней в месяц, пока он со мной.

У нашего дома номер 9 на Северной улице рос высоченный ясень, две жакаранды и розовый перец. В дальнем углу двора, позади деревьев, притулилась глинобитная хижина, увитая бугенвиллеей. Сквозь единственное крошечное окошко хижины виднелся клочок неба, цвет которого менялся в зависимости от погоды. Я любила сидеть там на полу, скрестив ноги, и думать о чем-то своем.

Моника посоветовала мне пить анисовую настойку, чтобы снять спазмы. Сильная тупая боль сводила ноги и поясницу, расползалась под кожей по всему телу. Я пила настойку в сарайчике, пока боль не отступала, и говорила сама с собой или с воображаемым собеседником. Порой меня внезапно охватывала какая-то непонятная дерзость, и я остервенело выкрикивала в одиночестве все горькие упреки, которые ни за что бы не посмела высказать генералу в лицо.

Андрес был начальником тыла. Это означало, что именно от него зависели все военные нашего округа. Думаю, именно тогда он превратился в опасного политика и свел дружбу с Хайсом, а также с его партнерами и покровителями. Они зарабатывали очень хорошие деньги. Хайс был крикливым гринго, сколотившим состояние на торговле лекарствами. Позднее он получил должность почетного консула своей страны в Мексике и во время правления Каррансы [4] придумал конфисковать имущество. На деньги, которые выплатило ему правительство, он купил завод скобяных изделий в доме номер 5 по Южной улице. Ему отлично удавалось придумывать новые предприятия, и его глаза возбужденно блестели, предвкушая будущие доходы. Целые недели он носил одни и те же габардиновые брюки, и при этом тыкал своим богатством в нос соседям, которые помнили его без гроша в кармане, а теперь почтительно называли доном Мигелем. Говорили, будто он обладает блестящим умом. Но в действительности он был просто мошенником.

Поначалу я ничего о нем не знала, да и вообще ни о ком не знала. Андрес всячески ограждал меня от внешнего мира, относился ко мне, как к живой игрушке, с которой можно болтать о разных пустяках, выводить в свет по воскресеньям и трижды в неделю заниматься любовью, причем он обожал, когда я в порыве страсти оставляла царапины на его спине. Но со дня его внезапного ареста я стала расспрашивать его о работе и делах. Он крайне не любил рассказывать и всегда отвечал, что женился на мне не для того, чтобы обсуждать дела, а если мне нужны деньги, достаточно просто попросить. Порой мне даже казалось, что он прав — какая мне разница, откуда берутся деньги на дом, шоколад и все мои прихоти.

Мне надо было чем-то занять время. Я навещала подруг, мы вышивали или пекли печенье. А еще вслух читали романы Переса и Переса. Помню, как Пепа утопала в слезах, рыдая над злоключениями Аниты де Монтемар, а мы с Моникой от души веселились, недоумевая, как можно вести себя так глупо. Мы с Моникой помогали Пепе шить приданое. Она собиралась замуж за одного испанца — молчаливого и страшного, бог знает, почему она его выбрала в мужья. Мы с Моникой беспрестанно его ругали, пока не слушала Пепа, но так и не решились высказать ей в лицо, что лучше бы она полюбила высокого парня, который время от времени улыбался бы ей во время мессы. В конце концов она вышла замуж за испанца, а он оказался еще и безумным ревнивцем. Он запирал ее в квартире и не выпускал даже на балкон, чтобы не смела выглянуть наружу.

В день свадьбы Пепы, к которой я купила бледно-зеленое газовое платье, а Андрес подарил мне длиннющую нитку жемчуга, я проснулась совершенно измученной и поняла, что не могу встать с кровати.

Андрес одним прыжком выскочил из постели, а вскоре я увидела, как он выходит из ванной, бормоча под нос, что должен сделать за день. Я лежала, свернувшись калачиком и закутавшись в одеяло, размышляя, как хорошо было бы сбежать прямиком на луну. В детстве я вышагивала по краю кровати и говорила, что хожу по луне. Именно там я и пребывала в мечтах, когда вернулся Андрес.

— У тебя что, эти твои дни? — спросил он. — Нет? Тогда почему выглядишь, как подыхающая собака? Ну-ка, посмотри на меня. Эге, а глаза телячьи! Уж не беременна ли ты?

Он произнес это с такой гордостью и удовлетворением в голосе, что я смутилась. Я почувствовала, что краснею, и поспешила прикрыться одеялом, вжавшись в дальний угол кровати.

— Что с тобой? — спросил он. — Или ты не хочешь родить мне сына?

Я слышала его приглушенный голос, доносившийся сквозь одеяло, а сама в панике ощупывала набухшие груди, лихорадочно делая подсчеты, которых никогда прежде не делала. Выходило, что Пепе Флорес не появлялся уже три месяца.

Мы отправились на свадьбу Пепы. В те дни я могла думать лишь о том, до чего же ужасно стать матерью, поэтому плохо помню брачную церемонию. Помню только, как Пепа шла от венца, а на голове у нее была вуаль, украшенная цветами — такая длинная, что почти касалась земли. Пепа была так красива.

Мы с Моникой так и сказали ей у дверей церкви, и она сжала наши руки, чтобы сдержать волнение.

— У меня будет ребенок, — сообщила я под звуки свадебного марша.

— Это замечательно! — воскликнула она и поцеловала меня прямо посреди церкви.

Глава 4

Мне было семнадцать лет, когда родилась Верания. Девять месяцев беременности стали настоящим кошмаром. Я видела, как спереди на моем теле неумолимо растет горб, и никак не могла почувствовать себя любящей матерью. Первым несчастьем стала необходимость отказаться от верховой езды и приталенных платьев, вторым — постоянная тошнота, неумолимо подступающая к горлу. Я терпеть не могла жаловаться, но не могла избавиться от ненавистного чувства постоянной одержимости чем-то странным. Стоило мне пошевелиться, как начинало казаться, что в животе плещется вода, в которой плавает какая-то жуткая рыба. Мне казалось, что, когда придет время, эта рыба прогрызет мне живот, чтобы выбраться наружу, вся кровь вытечет, и тогда я умру. И виноват во всем Андрес, а он не желал даже слышать об этом.

— Как вы, женщины, любите преувеличивать значимость материнства, — говорил он. — А я-то думал, что ты хоть в этом отличаешься от остальных, ведь ты видела, как легко справляются с этим животные. К тому же ты молода. Просто поменьше думай о своих неудобствах, и они перестанут тебя донимать.

После того, как его кандидатуру не выдвинули на пост губернатора, Андрес маялся от скуки. В конце концов он решил прокатиться на машине в Соединенные Штаты и взял меня с собой.

Мне все время хотелось спать. Я засыпала, даже несмотря на то, что солнце било в глаза, а машину отчаянно трясло на наших немощеных дорогах.

— Даже не знаю, зачем я с тобой связался, Катин, — вздыхал Андрес. — Лучше бы женился на другой. Ты даже на пейзаж не смотришь, перестала смеяться и петь. Я в тебе обманулся.

Всю беременность я чувствовала себя обманутой. Андрес больше не прикасался ко мне, отговариваясь тем, что это может повредить ребенку, и это угнетало меня еще сильнее. Я не могла заставить себя сосредоточиться, постоянно отвлекалась, начинала говорить об одном, а потом неожиданно перескакивала на что-то другое, а слова собеседника слушала вполуха, отчего улавливала лишь половину сказанного.

К тому же я страшно боялась предстоящих родов. Мне казалось, что после них я навсегда останусь дурочкой. Андрес теперь отлучался чаще, чем прежде. И больше не брал меня с собой в Мехико на бой быков. Теперь он уезжал один, и я была уверена, что у него появилась другая женщина — красотка без горба на животе и черных кругов под глазами. И он прав. Я бы и сама себя никуда не взяла.

Тем более на корриду, где все женщины так красивы и у всех такие тонкие талии.

Засыпая в одиночестве, я поглаживала раздувшийся живот. Я почти не выходила из дома, только к родителям, когда они звали меня пообедать.

Как-то раз собираясь на обед в родительский дом, я по дороге зашла на рынок, чтобы купить игрушку для маленькой Пиа, и вдруг столкнулась нос к носу с Пабло, моим школьным приятелем. Пабло был родом из Чипило, а его дед и бабушка — из Пьемонта, поэтому у него были курчавые волосы и глубоко посаженные глаза.