"Господин мертвец"

- Кажется, вы не очень-то доверяете обычным людям? – усмехнулся оберст, разворачивая хрустящую карту.

- Так точно, господин оберст, - темные глаза тоттмейстера мигнули, - Мертвецов я понимаю гораздо лучше.

В расположение своего взвода Дирк вернулся лишь через два часа. Сумерки давно успели стать ночью, глухой и беззвездной, как часто бывает во Фландрии весной. Дирк пожалел о том, что не успел при свете дня детально изучить рельеф между немецкими и французскими траншеями. Возможно, через несколько часов какая-то кочка или воронка может спасти ему жизнь. С невеселой усмешкой, невидимой в темноте, он подумал о том, что это вполне по-человечески – только смерть учит осмотрительности.

Отыскать дорогу было еще сложнее, чем днем, по приказу тоттмейстера во всех взводах были приняты меры затемнения, чтобы не выдать французским наблюдателям с их мощными подзорными трубами и перископами увеличившуюся численность полка.

- Завтра здесь будет жарко… - рассеянно сказал Дирк вслух.

- Так точно, господин унтер, - с готовностью согласился ефрейтор Клейн, держащийся немного позади, - Мы зададим пуалю такую трепку, что они сами позеленеют, как лягушки!

В темноте бледное лицо командира второго отделения улыбалось. И эта улыбка не была напускной. Клейн предвкушал завтрашний день, ждал его, и был немного возбужден, как обычно бывало перед боем.

«Клейн просто любит свою работу, - подумал Дирк, - Как любит ее любой специалист своего дела. Это естественно».

Он попытался прислушаться к собственным ощущениям. Явственнее всего ощущалось беспокойство. Оно лежало в его груди как тяжелая бухта колючей проволоки, покалывая тупыми шипами. Беспокойство было понятным, привычным. Он беспокоился о том, сможет ли выполнить поставленную мейстером задачу, и о том, скольких мертвецов из своего взвода потеряет завтра. Как хорошо не была бы распланирована операция, за кем-то завтра Госпожа придет во второй раз. Может, за кем-то из тех, кто сейчас идет за его спиной. Может, за Клейном. Может, за ним самим.

Но кроме беспокойства было что-то еще. Что-то теребящее, приятно ноющее, тоже знакомое. Предвкушение боя. Совершенно нет смысла лгать себе самому. Он успел заскучать по привычному весу брони, по гладкому полированному металлу, такому же холодному, как и кожа под ним. По шероховатой рукояти боевой палицы и тому, как она оттягивает руку при ударе. По треску чужих костей, который подсказывает, что ты все сделал правильно, а главное – быстрее и лучше, чем тот, кто хотел тебя убить. Даже по особенному воздуху, который витает над полем боя, полному сгоревшего пороха, острому, как изысканный соус, и пьянящему, как старое вино.

Глупо отпираться, он ждал этого боя с нетерпением, не меньше чем Клейн, и не меньше, чем бойцы из его взвода. Он, Дирк Корф, создан для боя, и отрицать это бесполезно, как утверждать, что топор создан не для рубки, а пуля не для выстрела. Он ждал момента, когда встретит неприятеля лицом к лицу, чтобы увидеть в этом лице страх и запоздалое раскаянье. Перед тем как обрушить на него палицу и стереть с него всякое выражение.

«А ведь среди «Веселых Висельников» у меня репутация одного из самых выдержанных и дисциплинированных офицеров, - отстраненно подумал Дирк, - Но если даже я с нетерпением жду боя и того момента, когда смогу забрать чью-то жизнь, что же испытывают простые солдаты?»

Из кустов скользнула чья-то тень. Она двигалась так быстро, что даже обостренные инстинкты Дирка не успели среагировать. Он успел положить руку на рукоять пистолета, но и только. В следующую секунду тень оказалась перед его лицом, и он ощутил прикосновение холодного металла к горлу. Позади него раздался предупреждающий окрик и лязг затворов. Лицо нападающего, прикрытое плотной тканью капюшона, показалось Дирку знакомым. В нем чего-то не доставало. Знакомым оказался и узкий стилетообразный нож, чье вороненое лезвие было едва видно. Сейчас оно упиралось Дирку в яремную вену.

- Тихий Маркус! Ты выбрал чертовски неподходящее время для охоты. И очень неподходящее место!

Человек с ножом замер, точно застигнутый врасплох. Затем он убрал нож, отступил на шаг и сбросил капюшон. Конечно же, это был Тихий Маркус. Ночь была безлунной, так что он, судя по всему, решил развлечь себя охотой на французских лазутчиков.

- Болван! – рявкнул Клейн, забрасывая на плечо пулемет, который держал легко, точно деревянную игрушку, - Когда-нибудь ты заработаешь пулю из-за такого фокуса!

Тихий Маркус склонил голову перед Дирком, точно виноватый ученик. Таким образом он обычно выражал свое сожаление. Делать это доводилось ему редко – он был одним из старейших мертвецов в роте, и одним из самых опытных головорезов, известных Дирку.

Нижней челюсти у Тихого Маркуса не было. Осколок снаряда, унесший его жизнь два года назад, отсек ее начисто, оставив только желтоватые крупные зубы верхней челюсти, серое нёбо под ними и провал пищевода. Когда Тихий Маркус шевелился, были видны клочья языка, свисающие из алого обнаженного мяса.

Он тоже стареет, решил Дирк, глядя на смущенного бойца с ножом в руке. Еще пару месяцев назад Тихий Маркус нипочем не допустил бы подобной оплошности.

- А если бы ты налетел на полковой патруль? Брюннер потратил бы все свои нитки, штопая тебя. Ладно, не извиняйся. Завтра у тебя будет возможность исправить свою ошибку. И надеюсь, что ты ей воспользуешься.

Тихий Маркус кивнул. Его взгляд говорил о том, что эту возможность он не упустит.

- Теперь проводи нас в расположение взвода. Я не хочу плутать здесь до самого рассвета!

Чтобы добраться до временного лагеря они потратили едва ли более десяти минут. Дирк с удовлетворением убедился в том, что под руководством Карла-Йохана все работы по инженерному оснащению были выполнены наилучшим образом. Траншеи были надежно укрыты, где землей, где маскировочной сеткой. Разглядеть их можно было лишь приблизившись на пятьдесят метров. Конечно, до взвода Йонера «листьям» в этом отношении было еще далеко, но Дирк все равно испытал позволительное удовлетворение. В конце концов, ночевать им здесь лишь единожды. Следующую ночь они встретят во французских траншеях.

- Приказ по взводу, - бросил он Клейну, следовавшему за ним, - Приступить к подготовке. Штурм на рассвете. Надеть доспехи, проверить, разобрать и смазать оружие. Командиров отделений и Карла-Йохана – ко мне в блиндаж.

- Так точно, господин унтер, - Клейн нырнул в траншею с ловкостью, которая не вязалась с кажущейся тяжестью его массивной фигуры. Дирк ощутил радость в голосе ефрейтора. И неудивительно. Предбоевая подготовка оружия – не просто приказ, это маленький ритуал, который «Веселые Висельники» всякий раз проводили с торжественностью священнодейства.

Дирк распустил группу сопровождения, оставив только молчаливого Шеффера, в сопровождении которого спустился вниз. Его мертвецы хорошо поработали сегодня. Конечно, траншеи были обустроены наспех, в них ощущалось отсутствие обжитости и они не шли ни в какое сравнение с расположением полка. Земляные стены не были обшиты досками, козырьки кое-где были насыпаны не очень аккуратно, ряды колючей проволоки можно было сделать гуще, но это не играло существенной роли.

К внутреннему устройству придраться было невозможно, все было выполнено с детальным соблюдением наставления по саперным работам, каждый миллиметр был выверен с ювелирной точностью. Широкий проход, аккуратные бермы, ниши для боеприпасов, разверстые зевы лисьих нор, добротные прочные перекрытия.

Единственное, что не понравилось Дирку, сырость. Земля была сырой, и воздух в ней тоже казался сырым, неприятным на вкус. В этой проклятой Фландрии, кажется, дожди идут каждый день. Как и другие «Висельники», Дирк не любил сырость. Сырость может стать причиной простуды или артрита, если твое сердце еще бьется, в ней ржавеет оружие и портится провизия. Но и для мертвеца она не несет ничего хорошего. Постоянная высокая влажность стимулирует процесс разложения, заторможенный магильерскими силами тоттмейстера. Тронутая некрозом плоть начинает медленно разлагаться. Дирк подумал о том, что если они не наденут доспехи, скоро в траншее будет вонять, как на старой скотобойне.

Когда он шел, сидящие на приступках «Висельники» вскакивали и вытягивались по стойке, провожая его глазами. В их глазах Дирк тоже видел радость и предвкушение. «Веселые Висельники» по его лицу понимали, что скоро им представится случай славно повеселиться. И не собирались упускать его.

Блиндаж, подготовленный для штаба взвода, по размеру был куда скромнее того, что занимал оберст. Но в нем уже стоял свежесбитый стол, а керосиновые лампы на стенах освещали небольшое пространство достаточно ярко. Потолок был выполнен в четыре наката и вполне мог выдержать прямое попадание снаряда среднего калибра. Его личный рабочий кабинет, который он завтра без сожаления покинет.

Ефрейторы Клейн, Тоттлебен, Мерц и Карл-Йохан уже ждали его там, видимо, поспешили сразу же, как только получили сообщение командира. Опорный пункт «листьев» еще не успел по-настоящему разрастись, его можно было одолеть из конца в конец за пару минут. Последним пришел командир первого отделения, Кейзерлинг. Те, кто делал блиндаж, то ли не учли габариты штальзарга, то ли не успели в достаточной мере расширить проход. Кейзерлинг некоторое время сопел, пытаясь протиснуться боком, потом решительно развернулся. Блиндаж затрясся, как от близкого разрыва, Клейн охнул в притворном испуге. С потолка посыпалась земля, керосиновые лампы качнулись на стенах.

Штальзарг действительно был огромен, его голова возвышалась над собравшимися на добрых полметра. Большая груда черного железа, негромко звенящего при движении. В его обществе Дирк казался сам себе ребенком, тайком нацепившим отцовский мундир. Стальные руки штальзарга, каждая толщиной с водопроводную трубу, могли разорвать человека без особых усилий, но, точно и этого было мало, чья-то фантазия украсила их несколькими зловещими обоюдоострыми когтями, каждый размером с нож от плуга. И Дирк знал, что это оружие в узких пространствах траншей представляет из себя грозную силу. Штальзарги не уповали на скорость, и не обременяли себя тактикой. Они просто перли вперед, как танки, и их след был украшен хлюпающей под ногами кровью.

- Тесно, - сказал Кейзерлинг, замирая возле стола. Стоило ему прикоснуться к нему, стол рассыпался бы, поэтому штальзарг благоразумно замер. Общался он обычно короткими рубленными фразами. Будучи, как и все штальзарги, неразговорчивым, он предпочитал действовать вместо того, чтобы болтать.

Заточенные в стальную скорлупу, которую невозможно снять без специальных инструментов и газовой горелки, заключенные на всю оставшуюся жизнь в склеп на ногах, штальзарги даже среди мертвецов выделялись своим суровым нравом. Это было слишком большой нагрузкой на психику искалеченного мертвого тела. Наделенные огромной силой, почти неуязвимые, они быстро деградировали, превращаясь в бездумные боевые машины, в которых умирало все человеческое, что было прежде. Штальзаргов обычно называли по именам – своих фамилий чаще всего они сами не помнили. Как и многого остального. В бой их вела дремлющая внутри ярость и воля тоттмейстера. Когда бой заканчивался, их точно выключали. Они замирали без движения, как статуи, и могли так стоять днями напролет. Бой был единственной вещью, которая могла сломить овладевающее ими оцепенение.

В противовес прочим представителям своего вида, Кейзерлинг отличался если не острым умом, то хорошей сметкой. Поэтому Дирк и назначил его в свое время командиром первого отделения. По мнению остальных командиров взводов это было ошибкой.

«Отделение штальзаргов – глупость, - сказал как-то Дирку прямолинейный унтер-офицер Крейцер, командир четвертого взвода, - Но это было бы еще терпимо, если бы над ними был обычный мертвец. Штальзарг на роли командира – это сущий бред. Даже если он окажется способен руководить своими болванами, в первом же бою он загонит их в болото, где все они и утонут!».

Дирк знал, что подобная организация идет в разрез с принятой в Чумном Легионе негласной доктриной, в соответствии с которой штальзарги придавались каждому отделению, а не концентрировались в одном. Это давало отрядам большую тактическую гибкость – в каждом отделении было по два-три штальзарга, играющих роль стального щита и идеального оружия для мясорубки в условиях тесных пространств.

Но было в этом новшестве Дирка и достоинство, незамеченное Крейцером. Отделение штальзаргов во взводе «листьев» превратилось в особенный инструмент, что-то вроде боевого молота. Этот молот проламывал оборону там, где прочие инструменты были бессильны. Дюжина штальзаргов Кейзерлинга, выстроившись цепью, могла атаковать передний край обороны под самым губительным огнем, позволяя избежать ненужных потерь, а также подавляя своим видом обороняющихся. Тут было, отчего испытать страх.

Когда на тебя надвигается огромная стальная махина, от литой груди которой отскакивают пулеметные пули, и ее жуткие когти скрежещут по земле, уже обагренные кровью… Не было ничего удивительного, что отделение Кейзерлинга имело успех. Даже тоттмейстер Бергер, сперва отнесшийся к нововведению Дирка с сомнением, в конце концов одобрил его. Но в прочих взводах эта практика не прижилась. Отряд штальзаргов насмешливо именовали «ржавым отделением» или «дюжиной болванов». Сами штальзарги не реагировали на эти смешки. Как не реагировали обычно и на прочие слова, обращенные к ним. У этих великанов, лишенных лиц и похожих друг на друга, как изваяния одного обезумевшего скульптора, были свои отношения как со смертью, так и с жизнью.

Кейзерлинг нравился Дирку. Спокойный и невозмутимый, как ледяной утес, он мало говорил, но когда говорил, не тратил слов на то, что и так было ясно. Его не очень быстрый, но ясный и четкий, как отлаженный много лет назад механизм часов, ум схватывал необходимое и оперировал только теми деталями, которые имели значение. Иногда Дирк думал о том, что если бы в Генеральном штабе заседали штальзарги вроде Кейзерлинга, война сложилась бы иначе. По крайней мере, они не черпали бы весеннюю фландрийскую грязь.

- Штурм назначен на четыре утра, - сказал Дирк, раскладывая захваченную с собой карту, - Диспозиция уже нанесена. Предлагаю ознакомиться со схемой.

Все четверо – Мерц, Клейн, Тоттлебен и Карл-Йохан – склонились над куском бумаги, покрытым сложным узором, состоящим из ровных типографских линий и карандашных штрихов. Кейзерлингу не было нужды наклоняться, с высоты своего роста он и без того видел достаточно хорошо.

- Мы атакуем на правом фланге, - констатировал ефрейтор Тоттлебен, командир третьего отделения, хмурясь, - Но атакуем далеко не в центре французских позиций. Значит, весь наш правый бок будет оголен.

- Это так. Слева нас будут поддерживать «бубенцы» Крейцера. Взвода Йонера и Ланга, соответственно, займут левый и крайний левый участки.

Тоттлебена это не обрадовало.

- Мы соберем на себя половину французских пуль. По нам будут палить не только фронтовые участки, но и эти, - серым пальцем с треснувшим ногтем Тоттлебен отметил несколько точек на карте, - Это крайне скверно, господин унтер-офицер. Мы и так наиболее уязвимы в момент подхода к переднему краю обороны, а так мы еще получим плотный фланкирующий огонь с ближней дистанции как минимум из двух траншей, и Бог знает из скольки замаскированных пулеметных точек.

- Пулеметные точки долго не проживут, мои ребята быстро стряхнут с них пыль, - пообещал Клейн. Он с нежностью погладил ствол своего «MG». Это была старая модель, не ручной пулемет «08/18», начавший недавно поступать в войска, а его предок, с толстым, как снаряд, кожухом водяного охлаждения. Эта модель могла стрелять только со станка и не была приспособлена для того чтобы таскать ее в руках и, тем более, вести огонь на ходу. Но у Клейна было на этот счет особое мнение. Если бы с ним ознакомился сам Фалькенхайн[17], старика наверняка бы хватил удар.

Пулемет был лишен элегантности, это была грубая и неприхотливая машина войны, созданная для того чтобы швырять в землю лицом атакующие цепи пехоты. В нем не было изысканных линий или изящества винтовок и пистолетов. Как и многие вещи, созданные единственно для войны, он был красив не внешней, а внутренней красотой, которая открывалась далеко не каждому.

Чтобы вести из своего любимца огонь на ходу, Клейн, прибегнув к помощи интенданта Брюннера, соорудил целую систему прочных кожаных ремней, охватывающую его плотный массивный корпус подобно лошадиной сбруе. Пулемет в таком положении мог удобно располагаться в руках стрелка. Правда, снимать все это с себя было неудобно, Клейн и не снимал. Тридцать с лишком килограмм стали, висящие на его плече, ничуть его не затрудняли. Примеру своего командира следовало все пулеметное отделение. И не случайно – Клейн был прекрасным пулеметчиком, настоящим мастером своего дела.

- Пулеметные точки долго не проживут, - повторил он, - Уж дайте нам подобраться к ним поближе, и мы заставим этих шлюхиных сынов заткнуться навсегда.

- Не увлекайтесь, ефрейтор, - сказал ему Дирк, - Наша первейшая задача – очутиться в траншеях, и каждая секунда опоздания будет лишним граммом на противоположной чаше весов. Оборона очень плотная, и если она развернется во всю силу, если заговорит каждый ствол, смотрящий в нашу сторону, она сметет всю роту как коса – пучок сухой травы. Не помогут даже доспехи штальзаргов.

- Есть еще артиллерия, господин унтер, - осторожно напомнил Тоттлебен.

- Да, ефрейтор. Наш расчет на то, что внезапность штурма даст нам необходимые секунды, а наша скорость позволит преодолеть большую часть разделяющего расстояния прежде, чем артиллерия противника подаст свой голос. Несомненно, орудия пристреляны по нашему краю обороны. Французы готовы к штурму, но к штурму обычному, в который ходят живые люди. Которые двигаются медленно, залегают у каждой кочки, боясь свиста пуль над головой, вязнут в грязи и долго преодолевают колючую проволоку. «Висельникам» нет нужды действовать подобным образом. Мы бросимся на их позиции со всей возможной скоростью. Не останавливаясь, не залегая, не меняя направления. Конечно, пулеметы заговорят сразу. Но артиллеристы не успеют быстро внести поправки, разрывы их снарядов будут ложиться за нашими спинами. А потом мы окажемся во вражеских траншеях, и снаряды нас беспокоить уже не будут.

- Безумный забег, - сказал Тоттлебен. Его светлые как сено волосы делали мертвенную бледность лица еще заметнее. Когда он говорил, тонкая кадыкастая шея немного приподнималась. Так, что видна была маленькая дырка над левой ключицей с темными от пороховых газов краями – след пистолетной пули, унесшей его жизнь несколько лет назад, - Я тут прикинул… Даже если будет туман, даже если французы всю ночь отмечали победу и пьяны как сапожники... Даже если их наблюдатели не успеют заметить, как мы выдвигаемся с позиций…

- Меньше «даже», ефрейтор! К чему вы ведете?

- Если верить карте, между нашими траншеями четыре километра и триста сорок метров. Скорее всего, у нас получится одолеть триста-четыреста метров до того, как нас заметят. Пятьсот – в случае удачи. Это значит, что к тому моменту, когда по нам начнут стрелять, до переднего края обороны останется три километра и восемьсот метров.

- Пошла гулять арифметика… - недовольно пробормотал Клейн. Грубоватый и несдержанный на язык, он не любил точные выкладки Тоттлебена, насмешливо именуя их «чернильной наукой».

Мерц и Кейзерлинг смотрели на карту в полном молчании. Штальзарг редко брал слово до того, как его об этом просили, а командир четвертого отделения в последнее время был вял и апатичен. Мерц был одним из старейших мертвецов в роте, и Дирк с беспокойством поглядывал на него, машинально прикидывая его состояние. Взгляд ефрейтора был мутен и равнодушен, но поймав его на мгновение, Дирк ощутил в нем понимание и движение мысли.

Тяжело быстро поспевать за словами и вылущивать цифры, когда твой мозг тронут некрозом и постепенно отказывает тебе. Когда память предает тебя, как перебитые осколками ноги, когда окружающие лица становятся незнакомыми, когда даже слова неумолимо утрачивают свой смысл…

«Надо разобраться с ним, - жестко сказал сам себе Дирк, вновь обращаясь к схеме, - Только у меня не хватает духу для этого. Разобраться с Мерцом. Нет, займусь этим после штурма. Может, Госпожа будет милосердна и сама распорядится на этот счет».

- …допустим, с такого расстояния они палить не начнут, - Тоттлебен все это время говорил и теперь Дирку пришлось напряженно вслушиваться, пытаясь нагнать пропущенное, - Допустим, они подпустят нас на два километра прежде чем открыть огонь. У нас нет данных о количестве вражеских пулеметов, но если прикинуть… Тут, тут, тут, здесь… Конечно, прибавятся еще ручные… Я бы сказал, на нашем участке прорыва их сосредоточено около полутора десятков. «Гочкисс» модели четырнадцатого года выпускает до шестисот пуль в минуту. Всего, значит, лягушатники выльют на нас девять тысяч пуль. Повторяю – за одну минуту. Расстояние в два километра мы преодолеем примерно за двенадцать минут. Если бы мы двигались без штальзаргов, вышло бы около пяти-шести. Извините, Кейзерлинг, не в обиду вам. Нас во взводе пятьдесят шесть душ всего. Довольно легко посчитать. Всего за время наступления «листья» получат около ста восьми тысяч пуль. И каждый из нас – тысяча девятьсот двадцать восемь штук персонально. По сто шестьдесят в минуту на брата.

- Любите вы эти цифры… - буркнул Клейн, отворачиваясь, - У лягушатников будут так трястись руки, что попадать в цель будет едва ли одна из сотни.

- Разумеется, - вежливо согласился Тоттлебен, - В подобных расчетах много погрешностей. Во-первых, мы будем передвигаться быстрее, чем они рассчитывают, и это тоже будет сбивать прицел. Во-вторых, наши доспехи неплохо держат попадания пулеметных пуль. Но это все на дистанции в два километра или около того. С каждым нашим шагом эти факторы будут все менее и менее значимы. И в момент, когда мы окажемся на расстоянии метров в двести от вражеских траншей, накал будет наиболее велик. Это будет настоящий свинцовый град. Заметьте, что я не упомянул про винтовки, которых там, конечно, хватает. А также про траншейную скорострельную артиллерию. И про ручные гранаты. И про минометы.

- Скажите, ефрейтор Тоттлебен, вы до войны точно не занимались точными науками? – поинтересовался Дирк, подбадривая подчиненного улыбкой.

Но Тоттлебен ответил с присущей ему серьезностью.

- Никак нет, господин унтер, - отозвался командир третьего отделения, - Я продавал капусту в Лейпциге.

- Ваша любовь к цифрам вызывает уважение. И заслуженное. Все то, что вы пытались передать нам с помощью чисел, я изложу более кратко и в словах. Там будет дьявольски жарко, господа. Как в самом настоящем аду. Или даже жарче. Французского свинца в любом случае мы хлебнем прилично. Но наше положение не так уж плохо. Как только французы заметят нас, полк откроет огонь по их передней линии из всех имеющихся в наличии орудий. Мейстер отговорил оберста устраивать арт-подготовку, которая не принесет никакого эффекта, зато насторожит французов и сорвет преимущество внезапности. Нет, пушки заговорят лишь тогда, когда мы одолеем треть расстояния до траншей.

- Видел я здешние пушки, - Клейн сплюнул с досадой, - Пара тяжелых гаубиц да пятнадцатифунтовые хлопушки.

- Верно, большого вреда они не нанесут. Они сделают главное – заставят французские расчеты нырнуть поглубже в окопы. Выигрывая для нас время. Это должно заткнуть их пулеметы и скорострельные пушки, хотя бы на несколько минут.

- Хороший ход, - кивнул Тоттлебен, - Мне нравится эта мысль. Французы будут удивлены.

- Конечно. Они привыкли к тому, что артиллерия поддерживает наступающие цепи, но с продвижением пехоты переносит огонь вглубь позиций чтобы не выкосить собственные наступающие порядки. В такие моменты лягушатники обычно и выкатывают свои «гочкиссы» на прямую наводку. Срезая всех в радиусе досягаемости. А мы сделаем иначе. Наша артиллерия будет до последнего бить по переднему краю обороны, мешая пулеметным расчетам поднять голову. Конечно, это означает некоторый риск для нас. Обычные осколки не пробьют доспеха, но если наводчики где-то ошибутся или изношенные стволы старых «Экхардов» подведут… Так что номер в любом случае смертельный, господа. Но мы его выполним и получим свои овации. Как делали прежде.

- Что будет дальше? – проскрипел Мерц.

Он впервые с момента начала обсуждения подал голос, и все вздрогнули, точно забыли, что он тоже присутствует на совещании.

«Скоро и забудем, - подумал Дирк, глядя на ветерана, - Он уже начал слабеть. И мы все это понимаем, хотя и не подаем вида. И он тоже понимает, и тоже старается сделать вид, что ничего не происходит. Мерц становится рассеян, забывчив, путает слова. И с каждым днем его состояние ухудшается. Этого пока не видит мейстер, но это вижу я. И другие офицеры тоже должны видеть».

Рано или поздно Мерц покинет их, это Дирк понимал отчетливо и ясно. У каждого мертвеца есть свой срок службы, на который Госпожа-Смерть милостиво соглашается его отпустить. Мертвое тело, даже залатанное и усиленное способностями тоттмейстера, не вечно. И это, наверно, хорошо, иначе на Земле бы жили миллионы мертвецов, не оставив места обычным людям.

Скоро, через несколько недель, а то и дней, ефрейтор Петер Мерц, командир четвертого отделения «Веселых Висельников», полностью выплатит свой долг Отчизне.

- Мы занимаем передовую траншею, - сказал Дирк вслух, чтобы заглушить неприятные мысли, - Это будет сложнее всего. Нашего появления будут ждать. Здесь мне рассказывать вам нечего, вы сами знаете, что делать. Очистить ее надо быстро и слаженно. Слева нам помогут ребята из взвода Крейцера, но уповать на них не стоит. Возможно, они сами встретят трудности в продвижении и запоздают. Торчать под огнем и ждать их мы не сможем. Первоочередные цели, как и прежде, пулеметные расчеты, офицеры, гранатометчики. После этого мы занимаем эти ходы сообщения, - он указал на карте, - берем их под контроль, отрезая возможные пути для подкрепления, и я подаю сигнал, одна зеленая ракета.

- Кому сигнал, господин унтер?

Эту часть Дирку хотелось бы пропустить.

- Штурмовой команде лейтенанта Крамера.

- Это еще что за тип? – поинтересовался Клейн, - Вы хотите сказать, что местное воинство из полудохлых ворон собирается двинуть в этот ад вслед за нами?

- Именно это я и хочу сказать, ефрейтор. Нам с мейстером удалось убедить офицеров в штабе не пускать их вместе с нами. Но они тоже чистят сейчас штыки. Люди Крамера будут идти второй волной, после того как мы обеспечим им относительную безопасность, вырезав угрозу первой линии. Они будут зачищать траншеи после того, как там пройдем мы.

- Неразумно, - сказал Тоттлебен, что-то прикидывая. Наверно, сейчас его мысли состояли из привычного набора цифр, которые он тасовал с недоступной обычному человеку ловкостью, сверяя их, сопоставляя и что-то постоянно высчитывая.

- Это вздор, - пророкотал Мерц. Под землистого цвета кожей вздулись желваки, грозя порвать ее, - Нам не нужно подкрепление, особенно там. Зачистка траншей – сложная работа. Две руки с ней справятся хорошо, а три будут мешать друг другу.

- Разделяю ваше мнение, - согласился Дирк, - Но обсуждать это мы не можем. Решение оберста фон Мердера вступило в силу.

- В голове у этого оберста из двести четырнадцатого наверно больше червей, чем у самого дряхлого мертвеца.

- Безумная идея Крамера в его лице нашла себе хорошую почву. Этот Крамер просто рвется в бой, закусив удила, и апеллировать к его разуму сейчас невозможно. Французы хорошо проредили его штурмовую команду и вышвырнули ее остатки из собственных укреплений. А ведь они считались в полку самой надежной и опытной его частью. Это позор посильнее пощечины, и лейтенант Крамер сделает все, чтоб его смыть. Но оберст… У него свои мотивы.

- Не хочет делиться победой, - кратко сказал Мерц.

Дирк улыбнулся. Может, Мерц и начинал выглядеть полумертвой развалиной, но думал он все еще быстро. А это хорошее качество для человека, который управляет штурмовым взводом.

- Да, вроде того. Он не хочет чтобы в штабе, - Дирк ткнул пальцем в земляной потолок блиндажа, - решили, что полк под его руководством небоеспособен и терпит поражения одно за другим. После того, как они больше года сидели в этом болоте, обеспечивая работой лишь окопных клопов, о фон Мердере наверху должно быть не лучшее мнение. Если его спасут мертвецы, это будет не только сильным ударом по самолюбию, но и по его репутации. Поэтому он с готовностью отрядил с нами Крамера. В этом случае штурм будет считаться совместными действиями наших частей. И он получит половину оливковых ветвей, если не большую их часть.

- Если оберста убьют, надеюсь, его отправят в нашу роту, - пробормотал Клейн, покачав головой, - И я сделаю его своим денщиком.

- Хватит с нас чинов, ефрейтор, - усмехнулся ворчливому пулеметчику Дирк, - У нас и так есть Мертвый Майор. Или вы решили собрать у себя все масти, вплоть до генералов?

- Было бы не худо. Будь я тоттмейстером, поднимал бы всех дохлых генералов, собирал в ротные коробки и заставлял маршировать дни и ночи напролет по улицам. Чеканя шаг, как на плацу, оттягивая носок. И чем больше карт за свою жизнь генерал изгадил стрелками, тем упорнее чтоб он маршировал. Может, тогда у тех господ стратегов, кто еще жив, появится мысль не повторять ошибок…

Собравшиеся рассмеялись, все, кроме Кейзерлинга. Чувство юмора у Клейна было грубовато, под стать ему самому, но действенно.

- Итак, получив сигнал, лейтенант Крамер со своими парнями выдвигается и занимает первую линию, которую мы ему оставляем. Он должен углубиться в оборону не более чем на пятьдесят метров. Дальше будут действовать «Висельники». У французов на этом участке наверняка сосредоточено несколько штурмовых отрядов, которые на боях в траншеях собаку съели, и которым не терпится показать бошам[18] вроде нас, где раки зимуют. Поэтому продвижение вглубь позиций может быть даже более опасным, чем подавление первой траншеи. Мы знаем, что могут предложить нам господа лягушатники. Гранаты, огнеметы, пики, кинжалы, пистолеты… Они умеют драться в траншеях, и уже не раз это доказывали. Наша броня прочна, но нет такой брони, которая будет выдерживать вечно, помните об этом. Возможно, нам удастся вызвать кратковременную панику. Если так, этим надо будет пользоваться. Уничтожать штабы, расчеты орудий, унтеров и офицеров.

- Нам придется разделиться, - пробормотал Мерц непослушным горлом, сильно хрипя, - Большая протяженность. Целый лабиринт.

- Верно. Действовать взводом здесь невозможно. Мы будем мешать друг другу, и только. Траншеи широки, но недостаточно. Рано или просто нас просто окружат, зажмут огнем со всех сторон и закидают гранатами, как рыбу в озере. Все отделения будут действовать по отдельности. Первое отделение двигается здесь, - Дирк провел пальцем по бумаге, - Его задача обеспечить нам прочный правый фланг, с которого французы могут нанести контр-удар. Здесь три основных перехода и несколько лазов. Двенадцать штальзаргов смогут полностью их блокировать, обеспечив остальным трем взводам возможность быстро двинуться вглубь. Они будут водонепроницаемой переборкой этого корабля, изолируют наш штурм от непрошенного внимания всей французской оравы.