Помоги проекту - поделись книгой:
Потом она уже бежит сама:
– Да что же вы! Это сам Косыгин звонит!
Я вскочила и в кабинет, беру трубку:
– Меня что, Алексей Николаевич спрашивает?
– Да.
– Подождите, не соединяйте, а по какому поводу?
– Да я у телефона, Косыгин.
Поздоровались. И он тут же без всякого предисловия:
– Слушай, тут Гана предлагает поставить на 100 тысяч тонн какао-бобов. Как ты смотришь?
– Алексей Николаевич, у вас там Зотов, он наверняка лучше знает.
– В том-то и дело, что Зотова сейчас нет. А решать срочно надо. Твое мнение?
– Ганские какао-бобы считаются лучшими в мире. В них высокое содержание масла, и по вкусовым качествам они гораздо лучше бразильских, которые мы очень долго обрабатываем. Словом, ганские – просто прелесть.
– Сколько у нас всего этих бобов перерабатывается?
– По-моему, – отвечаю, – столько-то. Но есть одно «но».
– Что такое?
– Сейчас переработка затормозилась. В промышленности после отжима какао-масла накопилось большое количество жмыха. Жмых этот деть некуда, потому что какао-порошок «Золотой ярлык» стоит 91 копейку. Это дорого.
– Что предлагаешь?
– Снизить цену.
– На сколько?
– Как за рубежом.
– А там?
– Там в 4 раза дешевле.
– Сколько же ты предлагаешь?
– Хотя бы 51 копейку.
– А почему копейку?
– За пачку, за оформление.
– А почему не решаете?
– Да я два года хожу за Гарбузовым, а он меня не принимает. 15 тысяч тонн лежит в республике, как говорится, ни пропить, ни заложить. И если сейчас увеличим переработку, неликвиды еще вырастут.
– Хорошо. – И попрощался.
Буквально через день-два секретарь мне говорит:
– Вам Гарбузов звонит.
Снимаю трубку:
– У вас был разговор с Алексеем Николаевичем?
– Был.
– По «Золотому ярлыку»?
– Да.
– Когда ты сможешь ко мне приехать?
– Назначайте время.
– Давай завтра в два часа.
Когда я приехала в Минфин, меня внизу уже ждали. В приемной встретил Василий Федорович. Мы быстро с ним все дела уладили. Потом он мне говорит:
– Слушай, знаешь, о чем я тебя попрошу? Мне тут из Йемена прислали в подарок мешок кофе. К чему мне оно? Я тебе его отдам. Только ты дай мне накладную, что его у меня получила.
– Хорошо, возьму. У нас уже опыт есть.
– А какой?
– Да мы от Климента Ефремовича Ворошилова не раз принимали. Так что не беспокойтесь, ваше тоже пережарим и в кофейный шоколад положим.
Сегодня я у Гарбузова побывала, а через несколько дней уже вовсю торговали какао-порошком по 51 копейке. И как он пошел! У нас на фабрике 400 тонн лежало, все продали, а через месяц и все склады в стране разгрузились. Началась переработка ганских какао-бобов.
Когда косыгинская реформа пошла, за рубежом поднялся шум: Советы, мол, наконец-то, «обанкротились», и главным показателем у них теперь будет не план по валу, а прибыль. Действительно, по условиям реформы этот показатель стал одним из основных. В нем все были заинтересованы. Мы теперь имели возможность самостоятельно формировать фонд развития производства, фонд социального развития. Я получила у Алексея Николаевича разрешение брать из социального фонда кредит до 25 %, а потом рассчитываться. Мы сразу начали строить жилье. Вообще тогда началось большое оживление всей экономики.
Последний раз я встречалась с Алексеем Николаевичем по поводу введения государственного Знака качества. Надо сказать, я с самого начала считала это мероприятие надуманной ерундой. Чтобы, скажем, конфетам «Трюфели» дать этот знак, нужно было собрать несколько десятков подписей, извести гору бумаги. А зачем? Что мы от этого имели? Да ничего! Лежат конфеты «Красного Октября» со Знаком качества, лежат такие же конфеты фабрики Бабаева без него. Цена-то одна и та же. Наконец Косыгин собрал совещание. Рядом с ним сидел Тихон Яковлевич Киселев, бывший председатель Совмина Белоруссии, он года полтора работал заместителем Косыгина. Я выступила и говорю:
– Это чепуха, Алексей Николаевич!
– Вы только подумайте, – с возмущением сказал он, но глаза его были веселыми. – Она называет важное государственное мероприятие – введение Знака качества – чепухой!
– Нет, подождите. Это что же получается? Наша фабрика выпускает 300 наименований продукции и только 10–15 – со Знаком качества. А надо бы – все 300. За это мы будем отвечать. И освободите нас от всех комиссий. А то приходит сорок человек, сидят, не дают работать, чуть ли не под микроскопом проверяют: этикетка на Знаке того ли размера или нет, рисунок Знака соответствует или нет, уголочек, завертыш такой или нет. Да житья нет от этих комиссий! Разве так можно?!
Прошло какое-то время. Говорит мне секретарь:
– Вас Киселев спрашивает.
Снимаю трубку и слышу:
– Должен тебе доложить, – честное слово, так и сказал. – Ты убедила Алексея Николаевича. Отменяем мы Знак качества на всю пищевую продукцию.
– Ну и правильно! Только оставьте его для обуви, пальто, других промышленных товаров, особенно для сложной бытовой техники.
Вот так Алексей Николаевич к производственникам прислушивался. И это шло на пользу дела.
Работа Косыгина
Анатолий Болдырев
Война, блокада, послевоенные будни
С 1938 г. я работал в Главцементе руководителем группы, занимающейся изучением специальных цементов. В ноябре 1939 г. меня вызвали к Е.М. Ярославскому – он хотел знать, занимаюсь ли я быстротвердеющими цементами и производят ли их у нас? Приглашение меня весьма удивило, ведь к промышленности строительных материалов Емельян Михайлович никакого отношения не имел. Он был профессиональным революционером, академиком, известным партийным историком и публицистом, членом редколлегий «Правды» и журнала «Большевик». Я не посмел спросить его о причинах интереса к столь специфическому предмету, как быстротвердеющие цементы. Поэтому отвечал кратко:
– Да, я знаком со всеми видами цемента. Что касается быстротвердеющего, то его производят под Челябинском, в доменной печи Пашийского завода, из бокситов с высоким содержанием глинозема.
По характеру дальнейших вопросов я понял, что речь идет о возможностях использования такого цемента для восстановления или строительства укреплений.
Выслушав меня, Ярославский помолчал, побарабанил пальцами по столу и сухо сказал:
– Хорошо. Вас вызовут.
Через день меня пригласили в Наркомат обороны. Генерал, который меня принял, был в курсе разговора с Ярославским, поэтому расспрашивал меня о деталях: качестве цемента, скорости его твердения. На следующий день, часа в три ночи, мне позвонили и попросили быть в десять утра у института металлургии.
Я приехал туда минут за 15 до назначенного времени. Вскоре подъехал академик И.П. Бардин и пригласил меня в машину. Впереди сидел знакомый генерал, который приветливо поздоровался. Я успокоился; ночной звонок меня встревожил – времена были страшные, из Главцемента многих тогда арестовали. Мы приехали в Кремль к В.М. Молотову. Председатель Совнаркома принял нас без промедления. Однако вопросы задавал генерал:
– На каком топливе работает домна? Из чего состоит шихта? Кто ее поставляет? Сколько вырабатывается быстротвердеющего цемента?
Я обстоятельно объяснял, а Молотов молча делал пометки карандашом на лежащем перед ним листе бумаги. Наконец он спросил:
– Если понадобится больше цемента, как будете решать вопрос?
Я сказал, что для этого необходимо перевести часть электропечей в Донбассе на шлак глиноземного состава, а также подключить Кувшинский и Салдинский заводы на Урале.
– Пашийский завод в чем-нибудь нуждается? – осведомился Молотов.
Я ответил, что в перспективе нужны вторая домна и расширение помольного отделения.
– Хорошо, если будут какие-нибудь затруднения в работе, примите меры.
На следующий день меня пригласили к Косыгину. Алексей Николаевич встретил меня дружелюбно. Улыбаясь, сказал, что знает о моей работе по глиноземистому цементу, и попросил подробнее рассказать о Пашийском заводе. Затем он устроил мне маленький экзамен, чтобы убедиться, насколько хорошо я знаю другие отрасли промышленности строительных материалов. Несколько раз он перепроверял мои ответы звонками наркому Л.А. Соснину. К счастью, я не оскандалился. Однако не мог ответить на вопрос о причинах волнистости отечественного стекла.
– Не знаю, – признался я. – Но через день в деталях выясню причину этого.
– Вы будете работать у нас в группе строительства, – сказал на прощание Косыгин. – Вопрос о вашем переходе в Совнарком решен. В группе вы единственный специалист по строительным материалам и будете мне помогать.
Так я стал работать в аппарате Совнаркома – подготавливал для Алексея Николаевича различные документы. Помню, тогда, по его поручению, началась обстоятельная подготовка решения правительства о развитии кирпичной промышленности и местных строительных материалов. Предварительно Косыгин дважды проводил совещания с представителями союзных республик и специалистами отрасли. Меня поражал профессионализм вопросов Алексея Николаевича: дело касалось и печей для обжига, и влияния сырья на качество продукции, и расходов топлива, сопоставления производительности труда на оборудовании различных типов, наконец, подробного разбора потребностей в материалах различных районов страны.
Наступил 1941 год. Обстановка в мире была сложной. Финская кампания показала, что Красная Армия плохо подготовлена к ведению боевых действий, что в развитии оборонной и других отраслей промышленности допущены просчеты.
В июле 1941 г. я ушел добровольцем на фронт, не успев даже предупредить ни Алексея Николаевича, ни управляющего делами Совнаркома Я.Е. Чадаева. Однако уже в октябре по распоряжению Косыгина меня отозвали с фронта. Приехав в Москву, я отправился в Кремль. Сразу бросилось в глаза – кабинеты и приемные Совнаркома пусты. В аппарате Косыгина оставалось всего пять человек.
Первым поручением Алексея Николаевича было позвонить по списку крупным ученым, писателям, художникам, актерам:
– Скажите им предельно кратко и спокойно о положении в Москве и спросите, готовы ли они к отъезду?
Я успел обзвонить человек двадцать. Большинство ответили, что будут готовы на следующий день, но многие телефоны молчали. Вскоре помощник Косыгина Г.А. Малявин прервал мои переговоры, сообщив о новом задании: получить теплую одежду, оружие и в пять часов быть на Казанском вокзале. Одновременно он передал мне документ, удостоверяющий, что я являюсь уполномоченным Совета по эвакуации на Казанском вокзале по контролю за выполнением плана эвакуации наркоматов и учреждений.
С первых же дней войны перед страной встала сложнейшая, невиданная по масштабам работа по перебазированию из прифронтовой полосы и близких к ней районов огромного количества промышленных предприятий, оборудования, научных, культурных, материальных ценностей, а главное – миллионов людей.
Для решения этой задачи 24 июня 1941 г. ЦК ВКП(б) и Совет Народных Комиссаров СССР приняли решение о создании Совета по эвакуации. Его председателем утвердили Н.М. Шверника, а заместителями – А.Н. Косыгина и М.Г. Первухина. В аппарате Совета было всего несколько человек. Вся тяжесть работы легла на плечи Алексея Николаевича, так как Шверник был нездоровым и крайне нерешительным человеком. Надежным помощником Косыгину в этих делах стал заместитель Председателя Совнаркома РСФСР К.Д. Памфилов.
Совет не только принимал решения об эвакуации, но и определял пункты для размещения предприятий на новых местах, выделял железнодорожный транспорт, осуществлял контроль и общее руководство восстановлением промышленности в восточных районах страны. За выполнением его решений следили уполномоченные Совета, находившиеся на важнейших станциях, пунктах приема оборудования.
Косыгин, зная обстановку на фронтах и расположение важнейших предприятий, часто, не дожидаясь просьб представителей наркоматов, остававшихся в Москве, связывался с обкомами партии, командованием фронтов, спрашивал, есть ли реальная угроза захвата немцами предприятий, и, получив подтверждение, немедленно принимал решение об эвакуации. То, что нельзя было вывезти, уничтожалось.
В сентябре Алексей Николаевич с помощником А.Г. Карповым поехал в Харьков. Там они осмотрели ряд предприятий, подготовленных к эвакуации. Затем на заседании военного совета фронта приняли предложение Косыгина – вывезти на Урал танковый, турбинный и электромеханический заводы. Как же они потом пригодились для энергетики и производства танков! Во время возвращения в Москву, километрах в двадцати от Харькова, машину Косыгина остановил патруль:
– Туда нельзя! Там – немцы, поезжайте направо.
Уже в Москве, рассматривая карту, Алексей Николаевич убедился, как близки они были от беды. Осенью, в связи с приближением фронта к Москве, Государственный Комитет Обороны (ГКО) принял решение об эвакуации из столицы и области наиболее важных предприятий. Руководить этой работой поручили Косыгину. 13 ноября Алексей Николаевич доложил ГКО об эвакуации почти 500 заводов и фабрик.
Результаты эвакуации, проделанной во второй половине сорок первого года, поразительны: в восточные районы страны было перебазировано 1523 крупных промышленных предприятия, перемещено 10 миллионов человек. Из колхозов и совхозов удалось вывезти более 8,5 миллиона голов скота, много зерна, продовольствия, семян, сельскохозяйственной техники.
К сожалению, не все удалось вывезти, особенно из Воронежа, Ростова, Новгорода, республик Прибалтики. Однако беспрецедентная в истории массовая эвакуация позволила быстро создать на Урале, в Сибири, Средней Азии мощную промышленность, которая давала все для победы.
В декабре 1941 г. Совет по эвакуации был расформирован.
Разгром немецко-фашистских войск под Москвой вызвал неописуемую радость советских людей. Еще полыхали зарева пожаров, дымились по обочинам подбитые вражеские танки, машины, другая техника, а Косыгин с группой работников аппарата Совнаркома побывал в Нарофоминске, Клину, других освобожденных подмосковных городах, чтобы на месте наметить меры для восстановления разрушенного.
Декабрь 1941 г. и февраль 1942 г. были самыми трудными для ленинградцев. В блокадном городе осталось 2,5 миллиона мирных жителей, в том числе около 400 тысяч детей. Кроме того, в пригородной зоне – еще 340 тысяч человек. К началу декабря в городе были практически исчерпаны все продовольственные ресурсы, пришлось затронуть неприкосновенный запас муки. 20 ноября, пятый раз с начала блокады, уменьшили хлебный паек: рабочие стали получать по 250 граммов; служащие, иждивенцы и дети – по 125 граммов хлеба с примесью суррогатов.
Город остался без воды, света, топлива. Бездействовал городской транспорт.
17 января 1942 г. Государственный Комитет Обороны, рассмотрев ситуацию, сложившуюся в Ленинграде, признал необходимым энергичнее наращивать темпы эвакуации жителей. Для этого было решено направить в осажденный город уполномоченного ГКО А.Н. Косыгина.
Поделиться книгой: