Семь жен Петра, кузнеца-гинеколога

Приехав в Никополь за металлом, Петр заехал на рынок посмотреть, что в городе почем сегодня. Увидел местного знакомого кузнеца. Тот его сразу ошарашил: «Ты слышал, Петь, в Петербурге царя не стало. Отрекся от престола, говорят. На базаре вчера говорили. А что и как там – неизвестно!» «Вот это новость!» – подумал Петр и быстро отправился домой – что-то опять будет. Ну, никак по-хорошему не получается! Только надумаешь что-то полезное начать – обязательно какая-нибудь пакость приключится! А в том, что такие истории с царями всегда чреваты непредсказуемыми последствиями, – можно было не сомневаться.

По дороге домой Петр не торопил лошадь. Мысли все время возвращались к полученному в городе известию. Третий год продолжается никому в принципе не нужная война. Все это время государство наше только тратит, тратит, ничего не приобретая. Тратит огромные материальные средства, а главное, тратит свою главную силу – здоровых и нестарых мужчин. В селах волости почти уже никого из мужчин не осталось. Недавно даже Ивану, брату Клавы, повестка пришла. А у него один глаз почти не видит и слух ослаблен наполовину. Пришлось Петру выходить с ходатайством перед волостным военным начальством. Уважили – дали Ивану бессрочный «белый» билет. Те, кто занимались мобилизацией, решали эти проблемы наиболее упрощенно.

Приднепровские губернии – от Киева до Херсона – были гораздо ближе к линии фронта, чем другие российские губернии – от Москвы до Сибири, поэтому основная мобилизационная тяжесть падала именно на них. То же самое происходило и в плане обеспечения войск продовольствием и кормами. Выгребалось все подряд, о последствиях думать было некогда, да и некому. В народе зрело недовольство войной, а значит – властью… Петр еще на фронте слушал разных агитаторов, от эсеров-анархистов до коммунистов. Ему не всегда были понятны их цели, но они часто говорили правду о текущей российской жизни, и, конечно же, все, как правило, ругали царскую власть. Так что нынешнее отречение царя – скорее всего это результат чьих-то разрушительных действий. Войну мы вроде бы не проиграли, ресурсы у России еще оставались, значит, что-то здесь не так. И вряд ли поставят нового царя… Не зря же они довели до отречения прежнего монарха из трехсотлетней правящей династии. Значит, царь им не нужен, тогда кто?! Наверное, скоро узнаем…

Так думал Петр, отпустив поводья, дав коню свободу движения. Мелкой рысью тот бежал по знакомой дороге, иногда выбрасывая комья земли и снега; ему до мыслей хозяина дела не было…

Приехав домой, Петр поделился новостями с Катей. Она к отречению царя отнеслась равнодушно, зато напомнила Петру о том, что скоро весна и надо заняться работой по поднятию плотины в овраге, как только земля оттает. И надо приготовить к этому времени трубу для сброса воды.

Петр не стал откладывать на потом это дело и на рассвете другого дня выехал на повозке в Екатеринославль. Туда хотя было и дальше, но возможностей найти нужную трубу там было больше, а кроме того, он надеялся что-нибудь выяснить про ситуацию в Петербурге – все-таки губернский центр, с телеграфной связью и так далее.

С трубой ему повезло. Объезжая городские новостройки, а их в Екатеринославле было немало, Петр нашел то, что искал. Нашел человека, который вел один из объектов, где валялись две выщербленные и местами побитые трубы. Скорее всего, их просто будут убирать (выбрасывать). Прораб, которого нашел Петр, очень обрадовался, что будет меньше проблем с их вывозом, даже хотел оплатить работу, но Петр сказал, что ему ничего не надо, только пусть помогут те трубы погрузить. Договорились. И на второй день трубы были сгружены рядом с местом их будущей установки – у плотины.

Весна была спокойная. Снег растаял, и вода впиталась в оттаявшую землю. Еще на пруду стоял лед, а Петр с Иваном и женщинами подняли плотину у пруда больше чем на метр, предварительно забив в ее тело мощные колья, укрепив их переплетениями из веток, тяжелыми камнями и уложив по краям трубы, а потом все это утрамбовав землей, смешанной с глиной. Понатыкали прутиков вербы в тело плотины с обеих сторон. Верба принимается быстро, так что плотина должна будет стоять долго и крепко.

Катя сама поехала к сельскому старосте, привезла его к той плотине и убедила, что именно благодаря ей (плотине) овраг теперь перестанет размываться и расширяться, постепенно приближаясь к селу… В итоге староста, так как это была подведомственная ему территория, принял соответствующее решение, закрепляющее право безвозмездного пользования хозяина Лебединского хутора, Лебедя П.А., устроенным им же прудом в прилегающем к хутору овраге, но с соответствующим его (Петра) обязательством – смотреть и ухаживать за этим прудом. Староста выдал по этому поводу специальную бумагу с печатью.

Еще с зимы Катя посадила нескольких гусынь на яйца высиживать гусят, потом сделала еще такой же заход, и с приходом тепла на водной глади пруда, который теперь стал значительно шире по размеру, плескалось и ныряло до сотни гусят. Не меньше бегало по двору и цыплят. Свинья принесла восьмерых поросят, корова – теленка. В общем – год начинался удачно. Вовремя отсеялись; посеяли в основном пшеницу, а для корма – ячмень, кукурузу и овес. Гречку даже сеять не стали, ее много не надо, и всегда можно было дешево купить или обменять. Для себя посадили картофель, высадили рассаду овощей, посеяли лук, чеснок, морковь, свеклу и даже сотку семян табака – семена у них были свои, а табак как товар в тех местах был всегда востребован.

В тот год получили хороший урожай по всем культурам, вовремя убрали, часть зерна смололи и оптом продали мукой, получили неплохие деньги.

Прислушавшись к совету Кати, Петр остатки зерна перевез в село к Ивану – там будет надежнее…

Особых политических новостей не было; где-то там, в столицах, шли различные межпартийные войны – за власть, и большая война еще продолжалась, но до Лебединского хутора все эти волны и колебания не доходили, где-то по пути в глубинку они растекались и успокаивались. Этот судьбоносный для России 1917 год будут вспоминать, изучать и расписывать еще долгие и долгие годы, но для семьи Петра этот год был спокойным и удачным во всех отношениях. А главное – в доме появилась (шестая по счету!) настоящая хозяйка, и все в это поверили – и Петр, и дети, и родственники, и даже окружающие люди. И так им всем захотелось жить и что-то хорошее делать!

Так бывает… Умиротворенность и благополучие, пусть даже небольшое, семейного уровня, достигнутое после прохода через многие разноплановые испытания и неприятности, – расслабляет и успокаивает. И если после всего этого снова появляется или возвращается что-то плохое, человек начинает сомневаться: а было ли для меня вообще что-то хорошее в этом мире, или все это доброе мне просто показалось?

Никто и не предполагал, да и наши герои тоже, что именно на период пребывания на хуторе шестой по счету близкой для Петра женщины придется один из самых непонятных и неопределенных периодов жизни не только этой семьи, но и места их проживания и страны в целом…

За два года (с конца 1917-го до конца 1919-го) в губернии, где проживала семья Петра, произошло столько разноплановых событий, что их хватило бы для каких-нибудь других «благополучных» стран не на одну сотню лет.

В ноябре 1917 года в Петербурге произошел Октябрьский переворот, и власть в России перешла к большевикам. На это событие тут же отреагировали на Украине, в первую очередь люди националистически настроенные и поддерживаемые определенными кругами из-за рубежа. Пошла чехарда с её государственной самостоятельностью, самоопределением. То в виде автономии в составе России, то полной независимости…Там никогда не было самостоятельного государства, со времен Киевской Руси. Всегда они были при ком-то – то поляки, то литовцы, то турки, то русские, то еще кто-то. Но эти распри и стычки за власть уже в 1917 были Лебединскому хутору неизвестны, да и в принципе не опасны. До тех пор, пока на их землях не появились оккупанты… Да-да, оккупанты, самые настоящие, в виде тех же немцев, которые проиграли войну, но беспрепятственно заняли почти всю Украину в результате Брестского мира с Советской Россией и непродуманного соглашения с временным и в принципе нелегитимным правительством Украины того времени.

В начале апреля 1918 года немцы появились в Екатеринославле. Почтальон, возивший почту оттуда в Никополь, почти всегда заезжал к Петру на хутор. Иногда водички попить, иногда – чего-нибудь покрепче… Так вот он предупредил Петра, чтобы тот поберегся: немцы, мол, разъезжают по губернии, все высматривают, где что есть. Кого-то ищут, кого-то забирают. Так что пусть побережется, мало ли что. Петр не стал испытывать судьбу лишний раз, приготовил место в овраге, среди деревьев и кустов, на день переводил туда волов, лошадь и корову, их там было не видно и не слышно от дороги. А днем – через определенное время осматривал шлях со своего холма. И на север, в сторону Екатеринославля, и на юг, на Никополь, любой движущийся объект было хорошо видно за полтора-два километра, и это давало определенный запас времени, чтобы закрыть кузницу и заблаговременно подготовиться к приему непрошеных гостей или вовремя скрыться. Такие меры предосторожности, как оказалось позже, были предприняты не зря.

Где-то в середине апреля Петр вышел на холм и увидел столб пыли со стороны Екатеринославля. В кузнице он огонь еще не разжигал, с Катей у них все было договорено, определен тревожный сигнал, который она должна подать, если будет необходимость, поэтому он спокойно, чтобы дети не видели, пошел в овраг к своим животным, чтобы и им было спокойнее, и ему. Было слышно, как к колодцу подъехали одна или две повозки, слышан бал тяжелый топот верховых лошадей, какой-то шум было слышно, но голосов было не разобрать – далековато. У Петра в кармане был трофейный револьвер и пара десятков патронов к нему, он его взял на крайний случай. Прошло часа три, никаких сигналов от Кати не поступало. Петр начал нервничать и потихоньку двигаться к дому, но тут услышал условный сигнал от Кати – три удара по кастрюле – пауза – снова три удара. Это означало, что все нормально, посетители уехали и можно идти домой…

Петр вышел на холм, посмотрел по обеим сторонам дороги и видел, как клубится пыль, где-то в паре километров, в сторону Никополя. Больше никаких движений не было ни в ту, ни в другую сторону. Пошел к дому…

Катя – ему навстречу. «Хорошо, что тебя не было. Приезжали немцы, военные. Я таких еще не видела. У них такие смешные каски на голове с острыми шипами посредине… Они ими что, воюют?.. На двух бричках, человек десять верховых еще. Старший – какой-то офицер, но видно, что не военный, инженер, наверное. С ними переводчик, такой маленький, прилизанный, лысый, с въедливыми глазами. Переводил с немецкого на украинский, и очень плохо. Я немного понимаю по-немецки, два года работала в одной немецкой семье. Насколько я поняла, их интересовали марганцевые рудники, они туда и направились.

Офицер заходил в дом, видел твой портрет, спросил: «Вер ист дас, дайн манн?» – «Це твий мужик?» – перевел переводчик. Ты прости, Петя, но я сказала – да, это мой муж. Офицер долго рассматривал фото, потом сказал: «Цу зеен дас гут, русише зольдат, унд во ист эр йетц?» Я поняла, но не подала виду, переводчик перевел: видно, что ты, мол, хороший русский солдат, но где ты сейчас находишься? Я ответила, что ты поехал к родственникам в Александровск и прибудешь не скоро…

Потом офицер пошел в кузницу, увидел, что на многих инструментах и оборудовании стоят штампы немецких заводов, вышел оттуда довольным и сказал, что они собираются разрабатывать марганцевые рудники, которые здесь недалеко находятся, и что там им будут нужны хорошие работники, поэтому он надеется и тебя увидеть среди них. Оставил свою фамилию на бумажке, чтобы ты его там нашел, когда приедешь… Ты уж прости, Петя, но я сказала, что ты к ним не поедешь, и выставила причину – наших с тобой троих детей. Немец как-то так неприятно на меня посмотрел, быстро пошел к лошадям, и они уехали. Слава Богу, нигде не шарили и ничего не взяли. Только попили воды, умылись и лошадей напоили. Ты прости еще раз, если я что-то не так им сказала…»

Видно было, что она переволновалась. Петр обнял её и благодарно сказал: «Ну что ты, Катя! Ты – молодец! И я тебе очень благодарен за все! Но теперь надо быть осторожными, теперь война пришла и в наш дом. Эти чужие люди были вроде бы нормальные, кто знает, какими будут другие. Ты была права. Наш хутор очень удобный для спокойной мирной жизни, а для такого смутного времени – он слишком заметный и притягательный. Для всех. Но – нам надо жить и с этим. И дай нам Бог силы пережить и все это!»

С этого дня семья перешла на «тревожно-ожидаемое» положение, когда можно ждать неприятности в любое время дня и ночи, а сидеть в дозорах и выглядывать всех проезжающих, тем более неизвестно кого и когда, было бессмысленно, да и времени у них такого не было. Надо было жить и поднимать детей. И кормить, и одевать, да пришло время уже и в школу ходить.

Немцы больше на хуторе не появлялись, так как находились в губернии временно. Быстро пришли и еще быстрее ушли. Зато в течение почти полутора лет кого только не видела Екатеринославская губерния! То непонятно чьи представители гетмана Скоропадского, то банды атамана Григорьева, то белые армии Деникина и Май-Маевского, то Красная армия, то анархисты Махно…

Все эти «старатели» в поисках лучшей жизни (в первую очередь, понятно, для себя) гуляли по Украине с оружием в руках туда-сюда – от запада до востока и от севера до юга. И всех их нужно было накормить, одеть, обуть, обогреть и вооружить, обеспечить транспортом и боеприпасами. Им в высшей степени было наплевать на все – на Украину и живущих там людей всех вместе взятых. Им нужно было – для одних власть, для других – нажива, а третьим было все равно – лишь бы кормили и не заставляли работать… а стрелять нужно в того, в кого скажут, а можно и самому решать, куда и в кого стрелять.

Конечно, содержание всех этих формирований стоило недешево. Базировались они и проходили в основном через крупные населенные пункты, где было чем поживиться. В сельской местности этим, как правило, крупным формированиям делать было нечего – в селах уже не оставалось ни мужчин, ни лошадей, ни продовольствия. И горе было тем малым населенным пунктам, которые оказывались на пути следования войск. Любых. Они (села) просто уничтожались в самом прямом смысле.

Лебединский хутор стоял на отшибе и хотя и привлекал внимание проходящих в разные стороны войск, но на этом холме никто не останавливался надолго. Только попить воды и умыться. А взять, особенно при массе перемещаемых войск, на хуторе было нечего. Поэтому все проходящие спешили в города, хоть на север, хоть на юг, и это спасало семью Петра в какой-то мере. Да они уже за время той смуты так приспособились, что уже не замечали, кто там и куда едет. Это их дела и нас они не касаются, заявлял Петр Кате, но наган у него был припрятан в кузнице, и тот, кто осмелился бы вдруг попытаться сделать что-то плохое для семьи – очень сильно пожалел бы об этом… Но, к счастью, таких неразумных смельчаков не нашлось.

Последний визит непрошеных гостей того времени на Лебединский хутор был поздней осенью 1919 года. В тот день по шляху в сторону Никополя беспрерывным потоком шли пароконные подводы. Такого количества транспорта в одном месте Петр даже на фронте не видел. Погода была неприятная: то мелкая морось, то по ночам изморозь. Подводы шли по шляху одна за другой, не останавливаясь. В каждой было до десятка вооруженных людей в обычной крестьянской одежде. Непонятное войско, и непонятно, куда и зачем направляется. Петр не стал разжигать в тот день огонь в кузнице и, подальше от греха, начал убирать в помещениях для животных. Самих животных он, как обычно в последнее время, ночью отвел в шалаш на другом конце оврага.

Где-то перед обедом к нему пришел сын Екатерины и сказал, что его мама зовет, там какие-то дяди приехали. Петр напрягся, потом подумал, что кто-то из села прибыл по кузнечным делам, и спокойно пошел к дому. На крыльце сидели двое вооруженных людей. Когда Петр подошел, один из них встал, направил на Петра винтовку и спросил: «Ты хто?» «Хозяин дома», – ответил Петр. «Подожди здесь! – бросил часовой и пошел в дом. Тут же вышел и сказал: – Проходи!»

Петр зашел, не понимая, что это за люди и что им нужно. В комнате находились двое мужчин. Один – небольшого роста, с длинными волосами и в короткой серой папахе на голове, – сидел у стола. Другой – в кожаных брюках, хромовых сапогах, военном полупальто и в каракулевой черной кубанке, с маузером, висевшим через плечо на кожаном длинном ремешке, стоял рядом.

Петр поздоровался, никто не ответил. Малый мужик держал в руках армейский портрет Петра, который он снял со стены.

«А ты, оказывается, герой, кузнец! – сказал он, поднимаясь и устанавливая портрет на место. – Давно здесь живешь?» «Родился здесь», – ответил Петр.

«Тогда понятно, – продолжал гость. – Дело у меня к тебе есть, потому и заехал. Там у кузницы машина моя, раньше губернатор на ней ездил. Хорошая машина, исправная, и горючее есть. Какая-то там гайка, что колесо правое держит, сорвалась, и теперь то колесо постоянно спадает. Не сможешь что-нибудь сделать, кузнец? Стыдно мне в город заезжать на прицепе у трех пар лошадей!»

«Пойдем, посмотрим», – предложил Петр, они все вместе вышли из дома и направились к машине. На вид машина была шикарная, все сиденья обиты желтой кожей, рулевое колесо обставлено слоновьей костью, никелированная труба-сигнал блестела ослепительно. Под правой передней осью вместо колеса был привязан обыкновенный закругленный кверху полоз от конных саней. Потому и тянули машину по земле три пары лошадей. Полоз был весь черный от перегрева…

Петр осмотрел колесную ось, потом спадавшую гайку, взял её в руки, еще раз внимательно проверил резьбу. Было понятно, что гайку, скорее всего, вовремя не подтягивали, резьба ослабла и сорвалась. Петр нагрел гайку в горне, слегка «посадил» её со всех пяти сторон, остудил, набрал в чашку дегтя, взял мощный заводской трубный ключ и через двадцать минут с помощью мужиков установил колесо на место и сказал: «Теперь не отвалится». Все это делалось на глазах того главного малого и его свиты.

Когда закончил, Петр спросил: «Больше ничего не надо?» «Надо! – громко сказал тот «интеллигент», помощник главного. – Теперь поедешь с нами, а вдруг колесо опять отвалится!» Главный выжидательно посмотрел на Петра, что тот скажет. «Не поеду я, – твердо сказал Петр. – Я свое отвоевал, дети у меня, а таких, как я, вы везде, тем более в городе, найдете». «Нет, ты посмотри, как он с тобой разговаривает, Нестор Иванович! – закричал его помощник, хватаясь за маузер. – Да я тебя сейчас!»

И тут откуда ни возьмись из-за спин вооруженных мужиков, как квочка с цыплятами, выскочила Екатерина, выталкивая перед собой троих ребят: «Ты на кого оружие достаешь, бездельник! Ты знаешь, что мой муж таких, как ты, за минуту уложит десяток! Ты за кого воюешь? За нас? Так мы тебя не нанимали. А этих, – она подтолкнула вперед детей, – ты, что ли, кормить будешь?» Она, рослая, статная, красивая в искреннем гневе, стала наступать на того помощника… Он оторопело смотрел на неё, не решаясь доставать оружие. Главный хлопнул его по руке и громко произнес: «Ну, хватит! Тебе бы, – повернулся к помощнику, – только стрелять да анекдоты и куплеты травить. А это тебе не твоя одесская Франя, это настоящая наша сельская женщина-мать. Не так надо с людьми разговаривать, тем более поступать! Мы же ради них всю эту бучу и заварили! Кому-то и работать ведь надо, не только воевать. Ты же не пойдешь вместо него в кузню!» – бросил он напоследок.

Шофер завел двигатель, главный спросил его, все ли нормально с машиной, потом повернулся к Петру: «Спасибо тебе, кузнец. Знай – Махно всегда добро помнит! Удачи тебе, ты настоящий мужик!» – с этими словами он сел в машину и уехал, обгоняя повозки с его солдатами, в сторону Никополя.

Петр с Екатериной и детьми пошли к дому. По пути зашли в кузницу – заглушить огонь и закрыть ворота. Внутри у основания ворот стоял оцинкованный бак литров на пять, неизвестно откуда взявшийся. Петр открыл пробку, понюхал – керосин. В то время – супердефицит. «Ну, Махно, – подумал Петр, – распорядился небось, и, пока мы там колесо прилаживали, кто-то от него нам подарок в кузницу принес. Не поджечь же он хотел её, нет, оставил незаметно, как плату. Открыто отдать не решился перед своими людьми, привык всегда брать даром, а тут кого-то из своих послал и отблагодарил… Ну, и на том спасибо, могло быть и по-другому…»

Когда пришли в дом, Катя разрыдалась. На вопрос Петра, в чем дело, – просто сказала: «Боялась за тебя и за детей. За себя – чего бояться, меня уже ничем не напугаешь… А вот за вас боялась очень. Да когда же все это кончится? То одни приходят, то другие, как будто мы для них всем обязаны. И только приходят, чтобы сделать что-то нехорошее, и тут же все твердят, что воюют за нашу жизнь, за наше счастье. А ведь они, Петя, только за себя и воюют, а помогают им те, кто работать не хочет, для кого война – мать родна, где под шумок всегда можно чем-то поживиться…»

Надо сказать, что после визита Махно, ушедшего в том же конце октября через Днепр в свою вотчину – Гуляй-Поле, по шляху мимо хутора больше никаких банд и цветных армий не проходило. Пришла советская власть, и ситуация по обеим сторонам Днепра успокоилась.

Накануне 1920 года обстановка в доме Петра была благополучной, в полном смысле этого слова. Они с Катей строили планы на будущий год, все детки должны были пойти уже в школу. Опять начали ходить почтовые дилижансы между Никополем и Екатеринославлем. Появился участковый милиционер на несколько сел, перестали откровенно грабить сельчан армейские продовольственные команды разных армий. Налаживалась обычная мирная жизнь. Искалеченная страна зализывала свои раны. Люди надеялись на лучшую жизнь. На Лебединском хуторе – тоже…

Новогодний «подарок» они получили уже утром Нового года. Вся семья сидела за столом, когда в дверь постучали. Катя открыла дверь и… обомлела. На пороге стоял Степан, её муж…

Немая сцена продолжалась с минуту, потом Петр встал, пригласил гостя к столу. Степан рассказал, что попал в плен еще в начале войны. Отдали его какому-то фермеру в Восточной Германии, у которого два сына были на фронте и некому было работать по хозяйству. Потом в Германии тоже случилась революция, коммунисты отпустили пленных. Просто отпустили и все, а так как боевые действия на востоке то затихали, то возобновлялись – возвращаться домой было очень сложно. Бывшие пленные объединялись небольшими малозаметными группами и, скрываясь по лесам и селам, добирались домой около двух лет.

Степан сразу сказал, что никаких претензий ни к Петру, ни к Кате не имеет. Он пришел домой, узнал, что жена с сыном на хуторе, и вот пришел – просто сказать, что живой и уже дома. А там поступайте как знаете.

А что тут знать – Катя со Степаном обвенчаны, законные муж и жена, сын у них, и не его вина в столь долгом отсутствии. Пришлось в первый день Нового года собираться и отправляться им в свой, несколько лет пустующий дом. Катя обратилась к Петру и предложила: пусть две его дочки поживут у неё, пока у него появится какая-то достойная женщина. Так будет лучше, в первую очередь для девочек, да и для него тоже. Иначе он будет просто связан по рукам и ногам и ничего не сможет делать – ни в кузнице, ни в доме, да и с поисками хозяйки будут проблемы.

Петр согласился, пообещав постараться и в этом деле, чтобы снять ненужные теперь заботы уже с Кати. К вечеру сделали пару рейсов на другой конец села, где был дом Степана. Перевезли всех, кого надо, и все, что было надо на первый случай для новой (старой) семьи. Расстались по-доброму, по-хорошему. Дети ничего необычного не заметили в этом переезде, и все получилось так, как надо.

Приехав домой после второго рейса, Петр посидел за столом, где еще утром они строили новогодние планы, и с сожалением подвел итоги: «Что ни говори, а и шестая по счету женщина – очень хорошая, кстати, женщина – тоже не пришла в этот дом навсегда. Выходит – опять не судьба…»

Глава 6

Не став ужинать, Петр лег спать. Как-то жутко чувствовать, что ты один на весь хутор. Обычно в это время в доме было шумно, детей укладывали спать, сами готовились ко сну, а сегодня – ну уж слишком тихо и… плохо. Приснился ему странный сон – какой-то цыган в образе Махно, ехидно улыбаясь Петру в лицо, спрашивал: «Ну как тебе моё предсказание по твоим женам… твоим женам… твоим женам?!» Петр проснулся утром весь мокрый и долго не мог понять – где он и что с ним…

На другой день он должен был ехать в Екатеринославль, отвезти давно готовый заказ на кованые перила. Рано утром встал, позавтракал, напоил коня, запряг в повозку – и выехал. К вечеру был на месте, сдал перила заказчику, получил новый заказ, переночевал у знакомых, заехал в лавку, набрал детям подарков, сладостей и поехал домой.

Был легкий морозец, лошадь шла ровной мыслью, Петр переехал через железнодорожный переезд, взял влево и поехал по окраине города в сторону никопольского шляха. По улице было много разрушенных и сгоревших домов, наверное, здесь недавно шли бои. Возле одного полностью разрушенного дома копошились какие-то люди. Петр подъехал поближе. Картина была более чем ужасная. Среди развалин и обгоревших досок ходила молодая женщина с тремя малыми детьми, измазанными сажей, обмотанными какими-то тряпками, что-то там перебирала.

Петр подошел к развалинам, поздоровался, спросил, где они живут. «А здесь и живем, уже неделю. Здесь бои были сильные, когда снаряды падали – мы в балке прятались. Один попал прямо в наш дом – видите, что осталось. Одна печка целой стоит. Мы собираем щепки, доски, топим печку, потом выгребаем золу, и дети там втроем спят. Печка почти до утра тепло держит, я их прикрываю снаружи, чтобы не дуло, а сама сплю на печке, сверху, чем попало прикрываюсь, но к утру очень холодно становится, приходится вставать и ходить, чтобы согреться. Может быть, до весны дотянем, а там что-то себе лепить начнем для жилья. Куда деваться?

Никого у меня нет, муж погиб на фронте. Так и живем…»

Закачалась земля под ногами могучего Петра. А он еще думал, что ему плохо, чуть ли не хуже всех! А тут такое, что хуже уже только на тот свет… Он спросил: «А у вас что-то еще есть, ну вещи какие-то или что-то еще?» «А все наше – на нас, мы все на себя надели, что осталось, чтобы теплее было», – ответила женщина. Посмотрел Петр еще раз на её детей – две девочки и мальчик, поменьше будут, чем его Мария и Клава, – повернулся к женщине и дрожащим голосом произнес: «Давайте быстро в повозку, поедемте со мной!» Женщина даже не спросила – куда ехать, зачем и к кому, – просто повела детей к повозке.

Петр усадил детей, укутал пустыми мешками и пологом, посадил женщину рядом с собой на сиденье и рысью погнал коня домой, на хутор. Раздал детям подарки, что приобрел в городе. По дороге познакомились, её звали Ефросинья, она рассказала про всю её короткую тяжелую жизнь, он ей рассказал все про себя. Все, без утайки, как на духу.

Приехали на хутор еще завидно. Все было на месте. Натопили печь, нагрели воды. Всех малышей перемыли, перетерли, переодели, в доме было много детских вещей, из которых дети Петра выросли, да и для Ефросиньи нашлась подходящая одежда. Потом их накормили, напоили и уложили спать в чистые постели, чего дети давно уже не видели…

Когда они уснули, Петр прямо сказал: «Фрося, ты теперь про меня все знаешь. Я предлагаю тебе стать моей женой, на всю жизнь. Чувствую, что это наша судьба, обоих, и грех будет оттолкнуть её от себя! Я буду тебе хорошим мужем, обещаю!» Растроганная Фрося подошла к нему вплотную и сказала: «Я согласна, Петя. Я тоже буду тебе хорошей женой и тоже – всю жизнь!» Они обнялись… Назавтра Петр вместе с Фросей привезли домой Марию и Клаву. Решили, что так будет лучше. Петр познакомил Фросю с Катей, женщины долго беседовали о своем разном и расстались подругами.

С утра Петр показал ей своё хозяйство. Для Фроси оно было в диковинку. Муж её до войны работал на заводе слесарем, она и до войны, и весь военный период работала на швейной фабрике, шила солдатское обмундирование. Когда Петр узнал, что она квалифицированная швея, очень обрадовался. У них еще от матери осталась швейная машинка «Зингер», он не знает, в каком она состоянии, но мама шила на ней, сколько он себя помнит. Показал её Фросе – та что-то подтянула, подкрутила, подмазала. Потом взяла кусочек материи и прошила несколько стежков – туда-сюда. Сказала: машинка очень хорошая, и теперь она будет обшивать всю семью, и бесплатно, только надо найти разных ниток, иголок и машинного масла. Неплохо, конечно, и материи прикупить про запас.

Будучи в очередной раз в Никополе, Петр привез все необходимое для машинки и швейных работ из того, что написала Фрося, и домашний швейный «цех» заработал. Кроме обеспечения внутренних семейных нужд, Фрося шитьем и ремонтом одежды в то непростое время помогала семьям Екатерины и Ивана (брата Клавы). К ней позже обращались по этому поводу многие жители ближнего села. Она никому не отказывала, тем более что шитье на сторону приносило и какую-то копейку в дом.

Истосковавшаяся по живой, приносящей пользу и удовольствие работе, она начала заниматься различной выпечкой, вначале для семьи, а потом как-то в разговоре с Катей она обмолвилась, что, мол, все равно почти целый день плита на кухне горит, зима ведь, и почти всегда одна конфорка закрыта. Почему бы на ней пирожки не жарить? Катя поддержала её, договорилась с хозяином чайной, расположенной на рынке, и в базарные дни Фрося через Катю начала поставлять в чайную пирожки: с картошкой, капустой, тыквой, мясом и т. п. Потом добавили какие-то фигурные кренделя, булочки.

Хозяин чайной не мог нарадоваться наплыву покупателей. Он бы и сам мог выпускать такие изделия, но на хуторе Петра и мука, и начинка были свои, и большом количестве, а чайханщику все это надо было где-то доставать, и овчинка не стоила бы выделки… А так – он через Катю (у Фроси дома только детей пятеро!) получал оптом дешевый высококачественный товар, который исправно выполнял свою «привлекающую» функцию, то есть делал то, что хозяину и было надо.

Фрося по своей натуре не была лидером. Она была не ударной нападающей силой, а скорее крепкой, надежной защитой. И она не была каким-то связующим звеном, пусть даже главным. Нет, она сама была тем «связующим», объединяющим и цементирующим все её окружающее. Дети, том числе Мария и Клава, боготворили её, так как видели в ней и маму, и помощника, и учителя, и старшего товарища, и – защитника. Вроде бы и защищать-то было не от кого, кроме как от самих себя, но каждый ребенок знал и чувствовал: мама его всегда и везде защитит от всех неприятностей.

При этом все дети, при возрастном разбросе от 6 до 11 лет, были заняты каким-то посильным делом. Каждый знал свои нехитрые обязанности – где убрать, где поднести, кого покормить и напоить. Фрося приучала их делать работу с радостью, насильно никто ничего не заставлял, а дети сами старались хорошо показаться друг перед другом и всегда знали, что мама обязательно заметит их усердие и перед всеми или отдельно – похвалит того, кто заслужил.

В семье незаметно, исподволь, складывались родственные, братские отношения по принципу – один за всех и все за одного. Забегая вперед, можно сказать по факту – вся дальнейшая жизнь этой семьи, во все времена и при всех обстоятельствах, продолжалась по тем же принципам порядочности, взаимопонимания и взаимовыручки. Всегда…

А в тот разрушенный, разбросанный и обессиленный 1920 год появление на хуторе Ефросиньи с её детками Петр посчитал за чудо Господне. Столько лет подряд судьба наотмашь, безжалостно, била его со всех сторон, забрала самих дорогих его сердцу людей, принуждая разувериться, ожесточиться на весь свет и даже дальше, а он все-таки не сдался и… дождался её, этой благодати! «Неужели пришел конец моим неприятностям – неужели появится у меня возможность пожить по-человечески?!» – думал Петр. Он просто боялся в это верить. По жизни никого и ничего не боялся, а вот засветилось впереди что-то хорошее, настоящее, к чему стремился всю жизнь, – и уже боится верить…

Жизнь на хуторе опять выровнялась. Задел, оставленный Екатериной, был прочный, какого-то разрушающего перерыва не было, программа дальнейшего развития была определена, оставалось только её придерживаться и искать какие-то новые пути при изменившихся обстоятельствах.

Обстоятельства действительно изменились. Петр с Фросей так увлеклись своим новым благополучием, что не заметили сразу, а получили, так сказать, по факту, через год – рождение совместного теперь уже сына. Назвали его Николаем. Коля своим рождением навечно соединил две половинки большой семьи, как бы поставив жирную точку в её строительстве.

Петр и Фрося души в нем не чаяли. Надо же! – Господь их соединил своей благодатью и наградил родным для обоих ребенком! Конечно, и все остальные дети были для них родными, но все же!..

Внешне все это выглядело мило и приятно, но шестеро детей, и один из них грудной – это было далеко не просто для семьи, живущей в основном за счет домашнего хозяйства и при одном практически работающем – Петре. Да, иногда приходила Катя, нечасто приезжали Иван с женой, но эти наезды ничего, в принципе, не решали в плане поддержания хуторского хозяйства. У них были свои семьи, свои текущие заботы. Что-то разово помочь, поддержать они могли, но не более того, по разным причинам.

Гораздо труднее стало и с материальным, в первую очередь финансовым обеспечением. С приходом новой – советской власти все прежние пособия и льготы, в том числе 120 рублей за золотого Георгия, – были забыты. Новая власть не признавала заслуги таких, как Петр, героев войны при даре. У неё сегодня были свои герои – Гражданской войны, комиссары, чекисты и иже с ними, а Петр в Гражданской войне и в революции не участвовал. Других ощутимых доходов у семьи не было, опять надо было что-то искать и делать.

А что искать?! Надо запускать в работу кузницу. Петр снова поехал к Ивану, Клавиному брату. Он уже не раз выручал Петра как настоящий брат. И попросил его снова переехать на хутор, хотя бы на год, пока Коля встанет на ноги и пойдет. Петр прямо сказал, что больше нужна жена Ивана, чтобы помочь Фросе в грудной период, но она же сама не поедет, поэтому он приглашает их всех. Кстати, Иван может сапожничать и на хуторе, там проходит больше людей, чем в их селе. Иван с женой согласились и в тот же день прибыли с Петром на хутор. Стало полегче. Благодарная Фрося еще больше породнилась с женой Ивана и относилась к ней как к родной сестре.

Ну, по жизни как – если уж повезет, то везет и дальше. Пришел с войны, уже Гражданской, бывший молотобоец, работавший несколько лет назад у Петра в кузнице. Парень и раньше был крепкий, а теперь возмужал, воевал, был ранен, но, слава Богу, вернулся вполне трудоспособным. Пока отсутствовал – родители ушли на тот свет. Теперь пришел к Петру: если можно, снова желает работать в кузнице. Петр, конечно, обрадовался. Парень он хороший, толковый, сильный, с ним можно спокойно работать. Пусть приходит – постепенно сам кузнецом станет. Теперь надо срочно восстанавливать старые связи, искать серьезных заказчиков и выходить на кузнечный рынок. Иначе такую семью, в нынешних условиях, не вытянуть, – рассуждал Петр…

Снова застучал молот в лебединской кузнице. Снова пошли заказы на кованые изделия, особенно художественную ковку. Петр, используя старые довоенные связи и знакомства, организовал по нескольку человек в Никополе и Екатеринославле, которые, там проживая и работая, за умеренную плату занимались сбором заказов для Петровой кузницы. Нельзя сказать, чтобы Петр зарабатывал большие деньги, но для содержания семьи хватало и было хорошей добавкой к тому, что они получали от своего подсобного хозяйства.

Жизнь продолжалась; начали учиться дети. Иван с женой прожили на хуторе почти полтора года и уехали обратно в село только после того, как Коля сам пошел и заговорил. С ним стало полегче обходиться Фросе, и у неё появилась возможность больше заниматься хозяйством.

В стране тоже шли перемены. Украина вошла в образованный в 1922 году Советский Союз. Была принята новая экономическая политика (НЭП), не возбранялась коммерческая и производственная деятельность, появлялись различные кустарные производства. Петр со своей кузницей и хуторским хозяйством вполне вписывался в эти новые веяния. Он расширил свой земельный участок, в хозяйстве было уже две пары волов, пара лошадей, несколько голов мелкого рогатого скота, свиней и большое количество птицы. Главной его гордостью оставалась, конечно же, кузница. Она теперь работала ежедневно и полный рабочий день. Надежные и красивые кованые художественные изделия Петра Лебедя уже были известны по всей губернии, по обеим сторонам Днепра.

Петр не гнался за славой, хотя она ему, естественно, была важна как реклама, он просто работал. Делал все на совесть и никогда не получал претензий на качество работы от заказчиков. Все знали, что если изделия от Лебедя – то это как знак качества, это марка. К концу двадцатых годов двадцатого же столетия дела Лебединского хутора и кузницы, можно сказать, шли неплохо. Росли и учились дети, и ничего не предвещало каких-либо перемен, тем более в худшую сторону…

В стране началась кампания по коллективизации, приходили и к Петру представители местных властей, предлагали вступить в колхоз, который организовывался рядом в селе. Петр отказался по той простой причине, что у него шестеро детей. Отдать все хозяйство и кузницу в колхоз, а потом что? – детей тоже отдать в колхоз, чтобы их там кормили, одевали, обували, лечили, учили?! Власти села оставили его в покое и записали в «единоличники», то есть он сам ведет свое хозяйство, платит или что-то отдает в казну государства из выращенной продукции и живет сам по себе.

Где-то в 1929 году после уборки урожая Петр сдал положенное количество зерна государству, отвез его в райцентр и возвращался к вечеру домой. Съехав со шляха в сторону дома, увидел там две подводы – одну нагруженную мешками, вторую грузили какие-то вооруженные люди. «Что – снова какие-то бандиты появились?» – подумал Петр и подошел к подводам.

Так распоряжался какой-то мужчина, весь от фуражки до сапог облаченный в черную кожу, высокий, в очках, с револьвером на ремне. Вокруг него вертелся какой-то маленький мужичонка с бегающими глазками. Присутствовал и местный участковый милиционер. Несколько незнакомых мужчин выносили мешки с зерном из закрома в доме Петра.

Петр подошел к старшему распорядителю и спросил: на каком основании они в отсутствие хозяина грабят его дом? «Никто не грабит, а мы изымаем излишки зерна. Есть решение в районе – изымать излишки зерна, независимо, рассчитался хозяин с государством или нет, – ответил районный уполномоченный. – Вот решение», – он показал Петру издалека какую-то бумажку. «Я вам что – кулак? – разволновался Петр. – Я своими руками все выращиваю! Излишки у меня могут быть только закуплены по государственным ценам, а не отобраны таким разбойничьим способом! А у меня шестеро детей – я чем их должен кормить?! Я вас прошу – уезжайте отсюда по-хорошему, порожняком!»

Вертлявый помощник старшего вдруг завопил: «Товарищ уполномоченный, видите, как он с нами разговаривает! А сколько у него крестов на груди – там, на фото! Видно, очень царя любил! А может, тебе, – он повернулся к Петру, – деревянный крест нужен, а?!» «Ты, сопляк, – бросился к нему Петр. – Я не за царя, я за Россию воевал!» Все приезжие сразу схватились за оружие. Натворил бы бед Петр тогда, но повисла у него на руках Фрося: «Петя, не надо! Петя – дети!» Обошлось без стычки, но Петра все равно арестовали и увезли в район.

Уже на второй день над ним был суд. Приговором были два с половиной года тюремного заключения – «за неподчинение органам государственной власти и нападение на сотрудника при исполнении служебных обязанностей». Дело было состряпано поспешно и необъективно, все понимали, включая судью, что это полнейший беспредел, но решение было принято, и никто в то время не осмелился бы его опротестовывать. Фрося на суде не была, не с кем было детей оставить. Петр попросил присутствовавшего на суде Ивана не оставлять без помощи Фросю с детьми. Пусть она его дождется, и все будет у них опять хорошо.

Уже на второй день с группой заключенных Петр был отправлен в тюрьму города Александровска. До Васильевки их везли на подводах, там добавились еще две группы осужденных, и уже все вместе они сорок пять километров до тюрьмы шли пешком…

В Александровске (нынешнем Запорожье) их ждали. Полным ходом шло строительство Днепровской ГЭС. Техники на строительстве было мало, тяжелых, особенно земляных работ, было много, поэтому сотни заключенных из разных мест работали именно там, на отсыпке плотины. Попал туда сразу же и Петр.

В таких ситуациях разные люди и ведут себя по-разному. Одни стараются пристроиться где-то поудобнее и потеплее, да чтобы поменьше было работы. Другие пытаются сбежать, пользуясь большим скоплением людей. Третьи отлынивают и просто «тянут» срок, лишь бы день до вечера. А есть и такие, что озлобляются на весь свет и, прикоснувшись к этой отравленной чаше – злобе, выходят из тюрьмы еще большими потенциальными преступниками, чем были до неё.

Петр, понятное дело, не считал себя ни преступником, ни виновным. Понимая и чувствуя свою правоту и рассуждая с врожденной порядочностью и трудолюбием, он выбрал свой собственный путь и начал делать то, что мог делать лучше всего в данной ситуации – начал просто работать. Ознакомившись со всеми действующими для заключенных-землекопов условиями, он с разрешения старшего охранника пошел в полевую кузницу и собственными руками изготовил под себя совковую лопату, раза в три-четыре превышающую по размерам обычную, и под стать лопате смастерил себе специальную тачку.

С таким набором инструмента Петр ежедневно, не особо надрываясь, выполнял по две – две с половиной нормы на отсыпке плотины ДнепроГЭС.

В отличие от обычных наемных работников, которых тоже было немало на строительстве плотины, для землекопов-заключенных главным мерилом их трудового участия было выполнение установленной дневной нормы выработки. Норма эта была напрямую увязана с дневным продовольственным пайком заключенного. Выполнил норму – получаешь паек полностью, выполнил наполовину – получи половину пайка, ну и так далее, все в прямой пропорции. Надо сказать, что учитывая уровень питания и условия содержания, не каждому землекопу-заключенному удавалось выполнять ту дневную норму…

Уже через неделю слух о «придурочном» землекопе из осужденных быстро разнесся по строительству. Большинство рабочих просто не верило, что можно сделать за день две-три нормы. Во время перерывов посмотреть, как работает Петр, приходили целые делегации, и не только рабочих, но и представители руководства – и стройкой, и тюрьмой. Надо сказать, что приходили все только по одному разу, потом молча уходили и больше возле него не появлялись. Всем было понятно сразу. Петр своей лопатой (60x70), как говорили заключенные в те времена, работал как небольшой экскаватор и бросал землю не на второй, а на третий ярус… Он работал с какой-то вдохновенной неистовостью, словно имел перед собой только одну цель – быстрее закончить отсыпку плотины.

Его старание было замечено и не раз отмечено. О нем говорили и о нем писали в боевых листках и в местной печати. Ставили в пример. Была и обратная реакция. Петр числился в заключенных политических. На стройке гораздо больше было заключенных с уголовным прошлым – воры, бандиты-разбойники и т. п. Их такое рвение зека из «мужиков» не устраивало, и его поведение выпадало из сферы их влияния. И это, по мнению «паханов», было для них компрометирующим фактором. Они послали к Петру парламентеров для переговоров из отъявленных урок. Те предъявили ему ультиматум: «Ты, фраер, портишь нам всю малину! Через тебя скоро нам вообще житья не станет. Ты или прекрати рвать свою задницу за эту власть, или мы найдем способ укоротить твои длинные руки! Понял?!» «Ребята, мне надо быстрее отсюда выйти, у меня дома шестеро детей!» – примирительно сказал Петр. В ответ услышал: «Ну, у нас детей нет. Мы все сказали. Учти это и жди нас!»

В ту же ночь трое из бывших разбойников, самые сильные и бесшабашные, решили сделать Петру «темную», то есть ночью накрыть его чем-то и прикончить. Вооружились заточенными кусками арматуры и после полуночи – напали. По задумке, двое должны были держать Петра за руки, а один – сверху – протыкать его арматурой. Петр лежал на спине на второй полке летнего лагеря. Стены, крыша, полки для спанья – все было деревянное, из неструганых горбылей. Он лежал и вспоминал дом, Фросю, детей, кузницу. И так хорошо было ему, и не было этого зловонного сарая, где храпели сотни его «коллег», и вообще ничего плохого на свете не было для него в тот час.

Услышав поблизости шорохи, он сразу почувствовал, что это гости – к нему. Приготовился, даже захрапел… с открытыми глазами. Нападавшие, посчитав его спящим, жестоко ошиблись, и тот, что должен был прыгнуть на него, после того как двое других схватят за руки, поспешил и прыгнул раньше – наверное, уж очень хотел отличиться, но получил от Петра такой страшной силы встречный удар обеими ногами, что пробил дощатую стену и вылетел на улицу. Как после выяснилось – у него не осталось ни одного целого ребра, а в районе шеи был сломан позвоночник. Двух других, «боковых» нападающих, Петр столкнул головами друг о друга, а потом разбросал по сторонам как котят. Они так и валялись на земляном полу до самого подъема, потом конвоиры их утащили куда-то. На тех же двоих лагерное начальство списало и убийство их третьего компаньона, которого Петр одним ударом превратил в мешок костей.

Петр после подъема, как и все, кто был с ним рядом на нарах, остались вне всяких подозрений. Понятное дело, «паханы»-авторитеты догадывались о том, что было на самом деле, но по их же закону «не пойман – не вор», значит – невиновен. Провокации прекратились, желающих посчитать свои ребра больше не находилось, и Петр продолжал так же работать, как и раньше.

В тюрьме, где находился Петр, поменялся начальник. Откуда-то его перевели из другой системы. Он еще не пропитался тюремной атмосферой и был похож на серьезного справедливого человека. Петр уже отбыл почти год на стройке. Начальник тюрьмы, уже наслышанный о странном заключенном, вызвал Петра к себе. Долго смотрел на него и сказал: «Я посмотрел твое дело, в другое время я бы сказал, что ты у нас занимаешь чужое место, но я этого не скажу. Поздно уже и ни к чему. А ты знаешь, Лебедь, что если пересчитать выполненные тобой трудонормы, то ты уже давно свой срок наказания отбыл?» «Я нормы не считаю, – ответил Петр. – Я просто работаю, хотя и знаю, что абсолютно невиновен». «Ну, ты это зря… все мы в чем-то где-то виновны, – сказал начальник. – Ну да ладно, я тебя не поэтому вызвал, чтобы с твоей виной разбираться. Другие уже разобрались… как видишь. Ты уже немолод, дома жена и шестеро детей, ты им гораздо нужнее, чем нам здесь. Но я не могу тебя ни освободить, ни выпустить, потому что не хочу ввязываться в такие грязные дела, которых просто не решишь, а сложно – тем более… Но ты достоин другой участи, ты герой войны, всю жизнь для людей трудишься, и я хочу тебе помочь. Просто как достойному человеку. И запомни – это не совет и не просьба, а мой приказ, я не советую тебе в точности его не исполнить. Вот мое распоряжение: с завтрашнего дня ты переводишься на работу в тюремный лазарет в качестве… санитара. – Заметив, что Петр пытается подняться, начальник сурово сказал: – Сидеть! А завтра утром явишься к начальнику тюремного лазарета, поверь мне, там тоже хватает работы. Хочешь ты того или нет, но я постараюсь сохранить тебя для семьи. Да и нам всем станет легче, а то от твоих трудовых подвигов скоро бунт на стройке начнется. А ни мне, ни начальнику строительства бунт не нужен, так что… санитар… с Богом… в лазарет». Он встал, пожал Петру руку, и на том они расстались.

На другой день Петр прибыл к новому месту «отсидки». Уже к обеду он понял, почему начальник сказал, что в лазарете тоже хватает работы. Стройка большая, людей занято на разных работах – тысячи, почти везде в основном ручной труд. До больных здесь очередь не доходила, больные в лазарет не попадали, а раненых и уже неживых – только до обеда было человек пятнадцать. Ушибы и переломы, переломы, переломы… Только успевай раненых носить. Да обрабатывать. По правде говоря, Петр в первый день устал больше, чем на отсыпке грунта. Постепенно втянулся, привык ко всему тому, к чему трудно привыкнуть в таких местах, и – работал, так же добросовестно, как и всегда и везде.

Главный врач – он же и единственный врач в тюремном лазарете, остальные были фельдшеры, медсестры – с первого дня держал Петра при себе как помощника, ученика и санитара, наконец. Он был еще прежней закалки, побывал на фронтах Мировой и Гражданской войн, многое повидал на своем веку и уже ничему не удивлялся, кроме как решению начальника послать ему в помощники огромного Петра. Но Петр быстро показал, что его не зря сюда послали, не на отдых, как думали многие, в том числе и начальник тюрьмы, а на полезную и благородную работу.

Петр как-то внутренне почувствовал, что его призвание – не бить молотом по железу, а делать людям добро, помогая им возвращать и сохранять здоровье, и что этому он должен научиться по-настоящему, ибо неудачное кузнечное изделие можно снова раскалить и переделать несколько раз, а человека надо лечить сразу и так, как надо. Опытный тюремный доктор стал для него всем – и справочником по любому вопросу, и командиром по любому делу, и просто практическим примером по любому случаю.