Девять женщин Андрея Миронова

Между тем Миронов продолжал влюбляться. Очередное пылкое чувство возникло в его душе осенью 1980 года, когда он снимался в Сочи в комедии Аллы Суриковой «Будьте моим мужем». Его партнершей там была известная актриса Елена Проклова, к которой он и воспылал чувствами. Но девушка оказалась на удивление «крепким орешком». Миронову не помогли ни его обаяние, ни модные шмотки, предусмотрительно купленные им в Стране тюльпанов – Голландии, куда он съездил тем летом. Более того, Проклова взяла да и закрутила роман с художником фильма (именно его сын Филипп играл в фильме роль мальчика Ильи). Их роман произошел молниеносно. Художник приехал в Сочи всего-то на пару-тройку дней навестить сына и в итоге остался на куда больший срок. Из-за Прокловой он потом бросит жену-француженку с двумя детьми, а Елена оставит своего врача. Они проживут года два, но в результате все равно расстанутся. Но это будет чуть позже.

Миронов сильно переживал свое фиаско с Прокловой. Так сильно, что это не скрылось от внимания его жены, которая находилась от него за тысячи километров. И в начале октября Голубкина примчалась в Сочи. Далее послушаем ее собственный рассказ:

«Он раскатал губу, я думаю, а она там другого себе нашла. И я его пожалела. Он меня позвал, я приехала. Компания такая – вот он, вот она, в середине Сурикова живет, так три номера подряд, и все там замечательно, и смотрю, Лена, вся в шляпах, крутится перед ним, моложе ведь, блондинка, голубоглазая. Андрюша, чувствую, переживает что-то. Смотрю, там художник, бородатый, а он был женат на француженке, у него все там французское, красивое. Я думаю, тут у Андрюши накладка произошла. Но помню, что там я нервничала. Потом, оказалось, напрасно. Но был момент, когда он был напряжен. И это напряжение отражалось на мне. Все колотушки в мою сторону. Он же не мог к ней подойти и сказать: «Лена, ты что?» Он срывался на мне. Вот единственный момент в моей жизни, сложноватый. И тогда он однажды сказал мне:

– Как ты на мать похожа!

Не знал, что сказать уже. И сказал комплимент, потрясающий комплимент…»

Между тем 18 декабря 1980 года свет увидел указ Президиума Верховного Совета РСФСР о присвоении Андрею Миронову звания народного артиста РСФСР. Это был редкий случай, когда актер в 39 лет получал столь высокое звание. Однако ни у одного из поклонников Миронова даже мысли не возникло о скороспелости подобного указа. Все прекрасно понимали, что кто-кто, а уж Андрей Миронов был истинно народным артистом. Причем не только в пределах РСФСР, а на всей территории Советского Союза. К сожалению, до звания народного артиста СССР Миронову дожить будет не суждено. Но об этом чуть позже.

Вечером того же дня в Театре сатиры именинник давал банкет. Пришло около ста человек – вся труппа плюс друзья и коллеги Миронова из других театров. Однако истинных друзей Миронова среди собравшихся было не так много – все больше завистники. А их в родном театре было предостаточно. А. Левинский рассказывает:

«Если говорить поверхностно, по первому плану – зависть была. Какая-то волна вокруг Андрея гуляла, не то чтобы недоброжелательства, но смутной напряженности. Можно ли это назвать завистью? Наверное, можно. Ревнивый взгляд, который хочет найти скорее что-то уязвимое. Это как оборотная сторона медали: публика его выделяет, ставит недосягаемо выше, видит все самое лучшее. Только преимущества. Ну а Андрей забирал все интересные роли, в каждом спектакле неизбежно попадал в центр внимания.

Каждый человек, который идет работать в театр, думает, что именно он будет в центре. Таково актерское самосознание. А если ты понимаешь, что тебе слабо, то у кого-то эта рана остается, редко удается пережить естественно и легко тот факт, что рядом с тобой такой превосходный партнер. Это сильный удар по самолюбию.

Многие искренне понимали, почему все интересное достается Миронову, но были и такие, которые думали: «Что ж это такое, почему все ему да ему?» Были актеры, которые хотели его роли играть: а чем я хуже, я что, не могу так же и даже лучше? Такие встречались тоже. Считали, что все Андрею достается по блату. Все! Смешно говорить, конечно. А в основном коллеги понимали, что у Андрея есть определенный заряд, который мало у кого есть и который дает действительное, настоящее, естественное право быть в центре.

Но от этого не легче, даже труднее. И за это хотели, чтобы он двадцать пять раз здоровался, двадцать пять раз одалживал в долг, чем-то свою удачливость и зведность компенсировал. И если он так себя не ведет, то значит – «А-а-а, зазнался! Мы – одно, серая масса, а вот у нас есть свои гении, это – другое».

Как мы помним, звания заслуженного артиста РСФСР Миронов удостоился в октябре 1974 года – как раз в момент, когда трещал по швам его брак с Екатериной Градовой. Но пять лет спустя, в момент получения звания народного, второй брак актера являл собой совершенно иное явление – он был крепок и стабилен. Здесь надо отдать должное Ларисе Голубкиной. Хотя, к примеру, аневризма головного мозга у Миронова начала давать знать о себе именно во время второго брака. И кто-то уверен, что это тоже не случайность: дескать, «заездила» жена своего супруга концертами. Но это спорная точка зрения. Миронов не мыслил своей жизни без любимой работы, поэтому была бы рядом с ним Голубкина или не была, он бы все равно работал на износ. Иначе он просто не мог. Представить себе картину, где бы он в пижаме и тапочках сидел бы днями напролет у телевизора или в кресле за чтением книг, было просто невозможно. Тем более что в те годы ему стали платить очень большие деньги – в день могло «набежать» целых 500 рублей, а то и больше. Спросите, каким образом? Все очень просто: Миронов давал по 17 (!) концертов в день при ставке за одно 30-минутное выступление 50 рублей. Даже его мать возмущалась такой загруженностью сына, но ничего не могла с этим поделать. Вот как об этом вспоминает Рудольф Фурманов, который выступал вместе с Мироновым:

«Мария Владимировна не знала, что концертов бывало гораздо больше – по 17. Кто-то подумает – нереально, а я отвечу – реально! Утром в девять часов в филиале № 4 Дома творчества в Репино выходит Андрюша Миронов, быстро играет, потом выходит Быстрицкая. А мы с Андреем мчимся в другой филиал – № 2. Там Андрюша начинает, продолжает Клара Лучко. Тем временем мы летим дальше. В итоге – пять концертов до трех часов дня.

Но на этом рабочий день не заканчивался: Андрей ехал в другое место, где было запланировано еще пять концертов на пяти площадках. А к семи вечера он снова возвращался в Репино и выступал до десяти. Только после этого его везли на вокзал.

В таком темпе и жили. Зато за день Андрюша мог заработать 500 рублей, а это по тем временам весьма большие деньги! Никто даже не подозревал, какую боль он порой преодолевал. Не раз я был свидетелем того, как он, сидя где-нибудь с друзьями, бледнел и охал: «Голова… как будто что-то ломается внутри». А когда становилось полегче, отпускало, он продолжал жить в безумном ритме…»

Представляете, какая нагрузка была на мозг Миронова и как это влияло на его аневризму?! Естественно, долго продолжаться это не могло.

Итак, Миронов все время был погружен в работу: он играл в театре, снимался в кино и на телевидении, давал концерты и записывал песни в студии звукозаписи. А летом брал месячный отпуск и вместе с Голубкиной уезжал куда-нибудь отдыхать. Иногда за границу. Например, в 1982 году супруги поехали отдыхать в Бельгию. Мало кто из артистов Театра сатиры мог себе позволить такую поездку, но только не Миронов с Голубкиной – как-никак они были звездами первой величины. Помимо Бельгии они тем же летом побывали также и в Болгарии, у своих добрых знакомых супругов Найдена и Зои Андреевых. У них была дача на море, и они специально пригласили туда чету Мироновых.

Однако ввиду болезни, которая съедала Миронова, он сократил свои концертные выступления. И отправлял Голубкину в подобные поездки одну. А сам, оставаясь в Москве, не скучал. Например, в конце октября 1982 года он отправился в Театральное училище имени Щукина, где в тот день проходила встреча его однокашников, посвященная 20-летию окончания театрального училища.

Вспоминает В. Лепко: «Перед встречей мы все друг друга обзвонили и договорились, что обязательно встретимся и будем отмечать, пришли в училище. И как всегда, после официальной части все разошлись по классам, по своим курсам, сидели, пили винцо, вспоминали. И вдруг, не знаю почему, никогда такого не было раньше, почему-то наши мальчики, однокурсники наши, куда-то все растворились, куда-то все спешили, кто-то заболел, не пришел, в общем, получилось так, что у нас остался один Андрей и много девочек. И вдруг Андрюша говорит:

– Поехали все ко мне. Я сейчас всех своих любимых девочек беру к себе. Жена уехала на гастроли, а я сейчас человек холостой, я вас всех приглашаю в гости.

Он жил на Селезневке. И мы, конечно, очень радостные, решили поехать. Я, Эля Суханова, Аля Кремнева, Валя Шарыкина – человек шесть девочек и он. И он нас привез, нескольких в своей машине, остальным взял такси.

Мы приехали к нему. Дом был очень красивый. Он нам сначала показал, как он живет, как объединил две квартиры, сделал из них одну. И посадил нас в гостиной, с изумительной старинной мебелью, открыл бар, стал доставать всякие напитки. Тогда же ничего купить нельзя было.

– Девочки, что хотите, чай, кофе, мартини, кампари, шампанское, коньяки, вино?

Но это была прелюдия. Дальше началось главное действие. После того как мы освоились за столом, он повел нас в одну из маленьких комнаток, где у него находился… музей: не знаю, в каком-то невероятном количестве собранные дамские шляпки. Совершенно изумительные шляпки. Разных времен, разного фасона. И Андрюша всем нам сам надевал шляпки, примерял. «Тебе вот эта, нет, та тебе не идет, это не трогай, это ей».

Он сам, как художник, каждой из нас надевал шляпку, такую, какую он считал, что больше всего каждой из нас идет, в стиле, в образе, и мы все в этих разных шляпках потом пришли, сели за шикарный стол, он включил магнитофон, записи старинные, фокстрот, танго, и он с каждой из нас танцевал. С каждой по-своему, под каждую шляпку была определенная мелодия, определенный танец, вы себе не представляете! Вот я сейчас говорю, а у меня слезы. Воспоминание на всю жизнь. Он нам устроил такой праздник, мы были ему так благодарны. Но я же не знала, какая трагедия у него – совсем недавно умер Александр Семенович. А у меня еще в этот год трагические события в жизни произошли, погиб человек, которого я очень любила. Я была совершенно в невменяемом состоянии.

В тот вечер я забыла даже про это. Андрей ухитрился сделать нам бесценный подарок, он был так нежен со всеми. Такой мужчина, такой кавалер. Заботливый, внимательный, он так за нами ухаживал, он был такой актер, он нам устроил такой изумительный праздник, это был такой театр, в котором мы все принимали участие, для каждой из нас он нашел свою роль. И он сам был главным персонажем, при этом каждая женщина чувствовала, что она главная. В это мгновение, когда он с ней танцует, когда он говорит о ней тост. О каждой он говорил тост. Это было что-то потрясающее. Это я ему никогда не забуду. Мы все всегда вспоминаем, как мы собираемся.

Мы потом всем остальным рассказывали, нам все завидовали, кто не был на этом вечере.

Мы ушли от него, когда открылось метро. Мы провели вместе всю ночь и даже не заметили. Это была импровизация: он же не знал, что не будет мальчишек. Но ему захотелось праздника. Он был счастлив, потому что он получил огромное удовольствие сам, мы же это видели. И вот тогда он мне подарил изумительную фотографию. Он там очень хорош, глаза такие прекрасные. И подписал: ничего не написал особенного, только наш с ним знак. Были такие знаки, которые только я и он могли понять, еще в шестидесятом году: «Вика?!!!» и сердце, пронзенное стрелой. Расшифровывать это могли только мы с ним. «Целую, Андрей». И все. Три слова и много всяких знаков…»

Наступление Нового 1983 года Миронов и Голубкина встретили у себя дома в компании своих друзей и знакомых. Именно тогда хозяева дома дозрели до того, чтобы посадить за общий стол свою 9-летнюю дочь Машу, которая до этого дня этой привилегии была лишена – ее считали маленькой. Вспоминает Л. Голубкина:

«Мы пустили за свой стол, о чем тут же и пожалели. Представьте, сидит она за столом, вдруг входит одна актриса, очень известная, не буду говорить кто, шикарно одетая, совершенно пьяная. И – «матовые слова»… Маша сползла с дивана под стол и потихоньку сбежала в свою комнату. Я иду к ней, говорю:

– Ну, что случилось?

– Мам, я там не могу сидеть, почему такая красивая женщина такая неприличная?

Вот, пожалуйста, мы ее оберегали, хотя все бесполезно, наоборот, не надо было оберегать, сама во всем прекрасно разбиралась…»

Тем временем здоровье Миронова постепенно ухудшается. По всему его телу пошли страшные фурункулы, гнойники покрывали всю его спину, воспалялись под мышками, в паху, так что руки-ноги было трудно поднять. М. Державин по этому поводу вспоминает: «В «Ревизоре», когда он падал, мы с Шурой Ширвиндтом пытались изловчиться и поймать его так, чтобы не дотронуться до больных мест под коленками, под мышками. Он страшно мучился. Дорогой парфюм заглушал аптечный запах разных мазей, которыми он спасался. Ему делали переливание крови, аутогемотерапию. Но ничего не помогало…»

Видимо, отчаявшись найти достойную помощь у традиционной медицины, Миронов обратился за помощью к знаменитой Джуне. Однако и ее способностей не хватило на то, чтобы вылечить болезнь. Потом Голубкина повезла Миронова к деду-знахарю, проживавшему в ста километрах от Москвы. Несмотря на серьезность ситуации, поездка получилась веселой. Вот как о ней вспоминает сама Л. Голубкина:

«Этого деда мне врач рекомендовал: «Лариса, поверь мне, если вы поедете к этому деду, есть какие-то определенные три или четыре заболевания, которые в деревне снимают: рожистые воспаления, стафилококковые дела, ячмени. Знаете, кроме смеха, никакой реакции. Андрей все время шутил. Когда мы приехали, дед какой-то смешной такой, полуспущенные штаны, неопрятный, нас увидел, посмотрел на меня, на него, он не знал Миронова, просто привезли больного, он смотрел, смотрел и говорит: «Где ты, болезный, такую бабу-то хорошую нашел?» Это было так смешно, и я поняла, что мне надо уходить в кусты, потому что дед на меня глаз положил. И несколько раз: «О, хорошая какая баба-то!» Андрей говорил: «Ты меня нарочно привезла сюда, чтобы дед этот тебя утвердил совсем». Дед тот дал нам снадобье, у нас эта бутылка простояла в кабинете на окне, пока она вся не испортилась. Андрюша даже не вспомнил о ней…»

Разуверившись в нетрадиционной медицине, Миронов в феврале 1985 года лег в больницу и был согласен с любым вердиктом врачей и любыми методами их лечения. А врачи предлагали только одно: операцию под названием лимфаденектомия. Это означало, что под общим наркозом Миронову должны были удалить лимфоузлы в тех местах, где была хроническая инфекция. Операция была тяжелой, но Миронов перенес ее мужественно. После нее ему стало значительно легче.

Пока Миронов был в больнице, в стране произошли очередные перемены на самом политическом верху: 10 марта из жизни ушел генеральный секретарь ЦК КПСС Константин Черненко, и к власти в Кремле пришел один из самых молодых членов Политбюро – 54-летний Михаил Горбачев. Но Миронова эти события мало волновали, поскольку их затмила покупка первой в его жизни иномарки. А купила ее мужу Лариса Голубкина. Она однажды пришла к Миронову в больницу, а тот давай жаловаться: мол, вот какой я несчастный, у меня даже «Мерседеса» нет. Голубкина, которая была готова ради мужа, да еще пережившего тяжелую операцию, буквально на все, решила в лепешку расшибиться, но иномарку достать. И она отправилась к начальнику торгового управления Москвы.

Вспоминает Л. Голубкина: «Я стала убеждать начальника, что надо разрешить Миронову купить «Мерседес». Мы с ним вели философские разговоры, он говорит:

– А если сын Промыслова (председатель Моссовета. – Ф.Р.) захочет купить машину?

Я говорю: сын Промыслова не должен ездить на «Мерседесе», а Миронов должен. Потому что Миронов известный артист, а сын Промыслова – это сын Промыслова. Я с ним спорила. Народ, говорила, простит Миронову, потому что народ знает, что Миронов поехал, заработал деньги на концертах, а сын Промыслова неизвестно где заработал. И заработал ли. И так далее. Короче говоря, целая история с этой покупкой. Получилось, что «Мерседес» купил военный адвокат какой-то, а Андрею достался «БМВ». И когда он выписался из больницы, я говорю: иди, тебя там ждет машина «БМВ». Знаете, как в деревне, «Запорожец» покупали, всем миром радовались? Вот и Андрей, как ребенок, сюда во двор пригнал машину, брата Киру, Машу, домработницу посадил, набил полную машину и давай возить по двору. Радостно, на иностранной машине возил. Тогда еще немного таких машин по Москве ездило, так что это было довольно забавно…»

Вспоминает И. Кваша: «Незадолго до смерти Андрей купил «БМВ». Оформив машину по унизительным очередям УПДК, он наконец сел за руль и медленно тронулся.

– На фига ты ее купил, – сказал я, – если тащишься как черепаха?

– Сколько нам осталось жить? Хочется на хорошей машине поездить».

Свой последний в жизни год (1987-й) Андрей Миронов встретил у себя дома в кругу своих близких и друзей. Поднимались разные тосты, но один был особенно актуальным. Все присутствующие знали, что в последнее время у Миронова случались частые нелады со здоровьем, поэтому все желали ему не болеть. Миронов обещал. Увы, это обещание так и не исполнится, и этот год станет последним в жизни нашего героя.

В феврале Миронов принял участие в скорбном ритуале – похоронах своей бывшей классной руководительницы в средней школе № 170 Надежды Георгиевны Панфиловой. На траурную церемонию собрались практически все одноклассники Миронова. Поминки проходили в маленькой квартирке покойной на улице Вавилова. Тогда кто-то из одноклассников произнес фразу о том, что они мало видятся. Мол, время идет, люди уходят навсегда, а живым все никак не хватает времени, чтобы собраться. На тот момент в бывшем классе Миронова уже были потери: ушли из жизни Володя Лапин и Виталий Морозов. И никто из присутствующих даже вообразить себе не мог, что следующим в этом скорбном списке будет блистательный Андрей Миронов. Жить ему оставалось чуть больше пяти месяцев. К слову, сам он, видимо, предчувствовал свою близкую кончину. После упомянутого тоста он внезапно сказал: «Ничего. Скоро я вас соберу – по такому же случаю…»

Об этом же воспоминания Ларисы Голубкиной: «Мы с Андрюшей давно поняли, что у нас дома мало места, потому что очень много людей, гостей. Добивались, чтобы нам поменяли квартиру на Селезневской на большую, и в этот год, год его ухода из жизни, нам подписали разрешение. Обычно он активный бывал в быту, если что-то хотел сделать, а тут стал какой-то вялый. Я говорю: «Ну что ж ты, нам предлагают сменять квартиру, а ты не идешь?» – «Да ну, кто нам даст?» Мы ходили, смотрели какие-то квартиры, он не особенно был активен. Мне почему-то кажется, что человек чувствует смерть. Нет у него желаний, под коркой ощущение, состояние души другое…»

Восьмого марта наш герой справил свое 46-летие. Это был последний день рождения в жизни гениального актера. Его он провел вместе с матерью, женой Ларисой Голубкиной, дочерью Машей Голубкиной, Григорием Гориным и его супругой Любой у А. С. Пушкина – в Михайловском. Инициатором поездки была Маша Голубкина. В январе того же 1987-го, когда отмечалось 150-летие со дня гибели великого поэта, в ней внезапно проснулась безумная любовь к Пушкину. И она, зная, что ее родители давно дружат с директором Михайловского музея Семеном Гейченко, буквально вымолила у них эту поездку. До ухода именинника из жизни остается ровно пять месяцев.

Последняя женщина: Алена Яковлева

Широкая общественность узнала о том, что у этой женщины был роман с Андреем Мироновым, уже после его смерти. В конце 90-х свет увидела книга Татьяны Егоровой «Андрей Миронов и я» (подробный рассказ о ней вас еще ждет впереди), и именно после этого всплыло имя Алены Яковлевой. Например, в одном из интервью Егоровой одна из журналисток спросила: «А как вы относитесь к претензиям на Андрея Миронова? Екатерина Градова говорила, что причиной их развода была некая деталь, которой именно она не смогла простить. Лариса Голубкина говорила, что он любил только ее. Алена Яковлева говорила, что если бы не его смерть, они бы непременно поженились».

Т. Егорова: «Леночка Яковлева – милая девочка, но все, что она говорит, просто икебана…»

Кто же она такая – Алена Яковлева и как возникла в судьбе героя нашей книги?

Яковлева родилась 2 июня 1961 года в Москве в семье знаменитого актера Юрия Васильевича Яковлева. Причем ее настоящее имя Елена, но она решила его поменять. Почему? Вот как она сама отвечает на это:

«…По паспорту я Елена, но это имя поменяла на Алену уже достаточно давно. После выхода на экраны «Интердевочки» меня постоянно спрашивали, не я ли сыграла там главную роль. И это несмотря на то, что с Леной Яковлевой, для которой это была первая «звездная» роль, мы внешне абсолютно разные. Мне подобные вопросы настолько надоели, что решила вспомнить, как меня в детстве называли все мои близкие и друзья. Для них я всегда была Аленкой. Тем более что имя Алена звучит гораздо мягче, чем мое собственное…»

Яковлева пошла по стопам отца – окончила то же театральное училище, что и он, – имени Б. Щукина. Дело было в 1985 году. И тогда же была зачислена в труппу Театра сатиры. И сразу получила небольшую роль в спектакле «Бремя решений» Ф. Бурлацкого. По словам актрисы:

«…После окончания «Щуки» пришла показываться главному режиссеру Плучеку. Мне сразу дали эпизод в спектакле «Бремя решений». Меня запомнили как актрису с пышными формами, вот и пригласили на роль певички Джудит Эснер – прототипа Мерлин Монро. Когда я пришла на репетицию, Плучек расстроился: «А что это ты так похудела?» На самом деле на показе мой великолепный бюст был ловко сконструирован из колготок – это известный актерский трюк. Часто вспоминаю рассказ Веры Васильевой о том, как она в «Сказании о земле Сибирской» творила из себя с помощью чулок пышногрудую сибирячку. Даром, что ли, Сталин обратил на нее внимание!..

Тема спектакля очень серьезная – история про Карибский кризис. В спектакле были заняты все ведущие актеры: Андрей Миронов – Джон Кеннеди, Юра Васильев – Роберт Кеннеди, Линдона играл Владимир Петрович Ушаков, генерала Макнамару – Спартак Васильевич Мишулин. Играли Александр Ширвиндт, Раиса Этуш, Михаил Державин…»

Видимо, именно тогда на молодую и красивую актрису и обратил внимание Миронов, у которого на тот момент уже закончился роман с Людмилой Гавриловой. И вот уже в феврале 1986 года, когда Миронов приступил к первой своей режиссерской постановке – спектаклю «Тени» по М. Салтыкову-Щедрину, он на роль красавицы Софьи взял Елену Яковлеву. Послушаем ее собственный рассказ об этом:

«…Когда я пришла в театр, Плучек сразу меня предупредил: «Алена, будь осторожна! У нас тут столько красавцев!» Я, скромно потупив глаза, ответила: «У меня на первом месте искусство!» А тут Миронов взял меня в свой последний режиссерский спектакль «Тени» по Салтыкову-Щедрину. Мы успели сыграть пятнадцать спектаклей… Я, неопытная артистка, очень боялась репетировать с ним – он ведь звезда, кумир, к тому же на 18 лет старше. Вдобавок Андрей Александрович был очень строг на репетициях. Он меня специально изводил, каждый раз приговаривая на репетиции: «Нет, ее нужно заменить! Правда же, она не очень?» И я зажималась еще больше. «Артистка Яковлева! Вы когда наконец начнете работать?» – не унимался он. «Ну подождите, я еще не вошла в роль!» – пыталась защититься я. «Что значит – подождите! Уже билеты все раскуплены», – дразнил меня Миронов.

В Андрея Александровича невозможно было не влюбиться! Что я и сделала. Он любил интересных молодых женщин и очень красиво ухаживал… У каждой складывалось впечатление, что она для него – единственная.

Уже на служебном входе можно было безошибочно определить: Миронов в театре – пахло хорошим одеколоном и дорогими сигаретами. Ощущение, что вошел МУЖЧИНА с большой буквы, возникало немедленно! Даже мужчины в его присутствии как-то подтягивались. О женщинах и говорить нечего. Как вы понимаете, я не явилась исключением: не увлечься таким человеком было просто невозможно…»

Как видим, увлечение было. Но вот был ли роман? Вполне вероятно, что был, просто актриса считает не вправе выносить его на всеобщее обозрение. И если те, кто убеждены в наличии этого романа, правы, то получается, что Алена Яковлева была последней возлюбленной Андрея Миронова. Той самой женщиной, к которой он собирался уйти от Ларисы Голубкиной.

Дочери Андрея: две Маши

Еще в бытность рядом с Мироновым Татьяны Егоровой он мог стать отцом, причем не один раз. Но, как мы помним, судьбе было угодно, чтобы эти дети на свет так и не появились. В результате первый ребенок у Миронова родился на свет в законном браке – с Екатериной Градовой. Дочка Маша. Это случилось 28 мая 1973 года. И надо же было такому случиться, но в том же году, но чуть позже – 22 сентября – на свет появилась еще одна девочка Маша – у Ларисы Голубкиной, которой вскоре предстоит тоже стать дочерью Андрея Миронова. Причем волею все той же судьбы постоянно проживать ему придется с не своей дочерью, а именно с удочеренной. А для родной дочки он станет «воскресным папой» – то есть приходящим.

От Градовой Миронов ушел поздней осенью 1974 года, когда их дочери было всего полтора годика. Естественно, она этого не помнит. Но в ее памяти наверняка должна остаться некая обида на отца, который бросил их с мамой и ушел к другой женщине, да еще удочерил чужую дочку. Поэтому когда Маша Миронова была маленькой, на вопрос о своих родителях она отвечала коротко: «Папа у меня все время ля-ля-ля, а мама все время плачет». Эта короткая фраза хорошо характеризует ситуацию в той семье. Маленькая Маша Миронова чаще видела своего отца по телевизору, где он пел веселые песни про «Остров невезения» или «Джона Грея», чем вживую, у себя дома. Именно поэтому ее мама, судя по всему, и плакала так часто – что дочь лишена полноценной семьи и нормального отца. Хотя Миронов по мере своих сил помогал бывшей жене и дочери. Благо работали они в одном театре. И если Градова жаловалась на какие-то материальные трудности, то Миронов тут же старался эту проблему решить. Для него это было нетрудно – он прилично зарабатывал, получая зарплату сразу в нескольких местах: в театре, на съемках, на гастролях, на ТВ, в грамзаписи и т. д. Другое дело, что своей «доли» требовала и его новая семья, где тоже подрастала дочка.

Фактически воспитывали Машу Миронову ее мама и бабушка – Раиса Ивановна Градова. Вот как сама Мария вспоминает об этом:

«…Я могу сказать о тех, кого я любила. Например, о маминой маме Раисе Ивановне Градовой. Она была безумно красивой женщиной, и в нее в юности была влюблена вся Москва. Бабушка очень меня любила, а я ее. Она служила в Театре имени Гоголя, и именно с ней я впервые вышла на сцену в спектакле «Декамерон». Мне было шесть лет. Бабушка все время меня хвалила и говорила, что я самая лучшая, что, конечно, не соответствовало реальности. (Улыбается.) Но именно она заложила во мне веру в свои силы. Вторая бабушка – Мария Владимировна – больше критиковала. Это тоже очень полезно – я понимала, что не идеальна и нужно постоянно работать над собой…

Вообще я благодарна судьбе за разностороннее воспитание, которое получила в семье. Оно до сих пор помогает мне понимать различные точки зрения. Я существовала между двумя крайностями. «Папина» бабушка воспитывала меня строго, подвергая все мои действия большому сомнению, а «мамина» бабушка, наоборот, всегда меня хвалила, верила в меня. Думаю, это сочетание веры в ребенка и строгого осуждения его эгоцентризма было удачным…

В детстве я очень любила танцевать, обожала музыку, балет, оперу. Был период, когда я была буквально зациклена на Есенине и Айседоре Дункан. Мне хотелось быть как она. Танцевать перед публикой босой и свободной. Потом, лет в двенадцать-тринадцать, меня захватили фильмы Тарковского. Мама мне их показывала, потому что для нее он всегда был режиссером номер один. Я смотрела их и плакала. Не все понимала, но чувствовала, они трогали мое сердце и душу. Мне нравился фантазийный мир, существовать в котором было интересней, чем в мире реальном.

Я все время что-то выдумывала, меня все равно в эту сторону тянуло. Но я не любила, когда мне говорили: стань на табуретку и прочитай стихи. Если я слышала подобное или «Маша, станцуй!» – во мне кипел дух противоречия, и я делала ровно обратное – пела. (Смеется.) Как-то отвернулась спиной к публике и стала танцевать. Это был мой детский протест. Не терпела и не терплю насилия, в чем бы оно ни выражалось. В насилии творчество не рождается…»

А вот что рассказала Маша о том, как ее воспитывал отец:

«…Смешная была история, когда мне задали в первом классе (Маша пошла в школу в сентябре 1980 года. – Ф.Р.) учить басню «Стрекоза и муравей». Я пришла к отцу и сказала:

– Пап, проверь, пожалуйста, я выучила басню, – мне надо было, чтобы он просто проверил урок. – Послушай, как я рассказываю!

– Давай.

А он ждал прихода Горина. И у него был, по-моему, час свободный. Но мне показалось – это длилось бесконечно, я не знаю, сколько времени продолжалась пытка, но он не давал мне читать. Только я начинала, сразу раздражался, прерывал и говорил:

– Ты плохо читаешь!

Я ему:

– Ну почему, я же наизусть выучила, как же я плохо читаю?

Он меня замучил так, я не понимаю, честно говоря, серьезно ли это было, может быть, действительно ему хотелось как-то улучшить мое исполнение басни, но, по крайней мере, когда пришел Горин, то попытался меня спасти:

– Андрюша, перестань, ну отпусти ребенка, пусть отдыхает, пойдем с тобой займемся.

Но тот рвался:

– Нет, я хочу, чтобы она как следует читала!

Понятно, он хотел меня научить хорошо читать эту злополучную басню. Но я была в ужасе, мне же надо ее рассказать! Почему он меня мучает, за что? Чего он хочет от меня? А сейчас я понимаю, что, судя по всему, он добивался какого-то художественного прочтения…»

Итак, в шесть лет Маша впервые вышла на сцену, а в восемь – дебютировала в кино. Речь идет о трехсерийном телефильме «Приключения Тома Сойера и Гекльберри Финна» режиссера с Одесской киностудии Станислава Говорухина. Маша сыграла в нем небольшую роль – Бекки Тэтчер. Съемки проходили летом 1981 года в Сухуми. Вот что об этом вспоминает сама актриса:

«…Это было мучением. Мы снимались при 40-градусной жаре, к тому же на нас светили софиты. А в пещере со сталактитами и сталагмитами было скользко и ужасно холодно. Иногда приходилось работать по ночам. Смены у всех были по 12 часов, у детей чуть поменьше. Но отдохнуть как следует нам не удавалось. Жили в гостинице, где было огромное количество клопов. Я трудно все это переносила. И у меня абсолютно не было никакой идеализации актерской профессии…

Когда снимали сцену в саду, где я должна была водить бычка, он сопротивлялся, и привели козу, которая ужасно пахла и с которой мне тоже не удалось найти общий язык. Так в фильм и вошли разные дубли – и с козой, и с бычком. А еще я ужасно боялась Талгата Нигматулина, который играл индейца Джо. Он пытался меня расположить к себе, общался, улыбался, но мы так и не подружились. Зато мы дружили с Федей Стуковым, Владом Галкиным и Игорем Сориным.

Из этой компании остался в живых только Федя Стуков – Том. Но из профессии он ушел… Еще помню, на премьере, по-моему, в Доме кино, я ощутила разочарование и шок, потому что всех детей озвучили взрослые люди. Я на экране открываю рот, и звучит очень приятный, но чужой голос. Мне вообще было трудно принять себя на экране, а тут еще и говорю не я… У меня возникло детское ощущение, что к этому я вообще не имею никакого отношения. Я и теперь не очень люблю смотреть фильмы со своим участием. Ощущение, что кино не имеет ко мне никакого отношения, осталось с детства…»

Следующим летом Маша снова попала на съемочную площадку, но уже не как актриса, а как зрительница. Дело в том, что Андрей Миронов снимался в фильме-сказке Александра Митты «Сказка странствий» (в роли философа и странника Орландо), и когда настала пора натурных съемок, которые проходили в Ялте, взял туда и Машу. Было это в середине июня 1982 года. Например, 17 июня Миронов в одном из павильонов Ялтинской киностудии снимался в эпизоде «сарай» из начала фильма (там Орландо выхаживает Марту). На следующий день снимали тот же объект. Работа длилась с 9.00 до 15.00. Потом два дня съемок не было. Миронов эти дни посвятил дочке Маше. А следующие дни он снова снимался, а Маша осталась на попечении актрисы Татьяны Аксюты, которая исполняла в фильме главную женскую роль – Марту. Вот что она вспоминает о тех днях:

«С Андреем Александровичем на съемках была его дочь Маша. Так он заставлял меня с ней возиться: для него мы с ней были как бы одного возраста – значит, подружки! (На самом деле Аксюта старше Маши на 16 (!) лет. – Ф.Р.) Меня это выводило из себя! Единственным, кто меня жалел, был Владимир Басов. Он умел снять напряжение, рассмешить. Ради хорошего настроения партнера не стеснялся даже ушами шевелить – была у него такая способность. Только к концу съемок Миронов стал ко мне относиться серьезнее. Помню, даже пригласил на «взрослую» вечеринку к себе в номер…»

Кстати, на тех съемках присутствовал юноша, который спустя девять лет станет первым мужем Маши Мироновой. Впрочем, не будем забегать вперед.

Рассказывает М. Миронова: «Мы не часто встречались с папой. У него немыслимое количество времени занимала работа: ежедневные репетиции в театре – он много играл и ставил там как режиссер, ежегодно снимался в нескольких фильмах, а еще гастролировал с концертами… Но всегда находил время заехать ко мне домой, или взять с собой к бабушке, или на дачу, или к его друзьям, брал с собой на съемки фильмов… Иногда он приходил ко мне в школу. Тогда все занятия прекращались – учителя тоже высыпали из классов смотреть на Андрея Миронова. Это было как раз то время, когда он был в зените славы. И в то же время папа был очень скромным человеком. Каждый раз выходил на сцену как впервые… Я ведь часто бывала у них с мамой в театре, хотя отец очень не любил, когда я бывала за кулисами. Мама говорила, что он нервничал, когда на меня смотрели мужчины…

Из всех папиных фильмов мне больше всего нравится, пожалуй, «Бриллиантовая рука». Там у него настолько узнаваемый образ… Я часто сейчас вижу современных молодых людей, напоминающих его персонаж, и это смешно, потому что очень точное попадание. Нестареющий фильм. Очень нравится Маркиз в «Достоянии республики». Мне кажется, что именно в этой роли папа смог выразить самого себя – добрый, сумбурный, азартный и скрыто-нежный, максималист в душе, не признающий половинчатых чувств и дел, приветствующий в жизни все, кроме скуки. Есть еще фильм – «Фантазии Фарятьева». Отец там играет совершенно не типичную для своего экранного образа роль – ранимого и живущего своими фантазиями человека. Он играет очень трогательно. Я не очень сентиментальный человек, но знаешь, я не могу смотреть этот фильм спокойно…»

Как мы помним, к моменту, когда обе дочери Миронова пошли в школу (1980 год), он удочерил Машу Голубкину и дал ей свою фамилию. В итоге получились две Маши Мироновы, да еще учившиеся в одной школе. У многих это вызывало иронию, а то и издевку. Поэтому бабушка девочек, Мария Владимировна Миронова, настояла на том, чтобы Маше Голубкиной была возвращена ее первоначальная фамилия. Наверное, Ларисе Голубкиной это не понравилось, но противиться этому она не могла – все знали крутой нрав Марии Владимировны. Но эта коллизия не позволила двум дочкам Миронова сойтись ближе, и они все детство и юность провели вдали друг от друга, даже не делая попыток сблизиться. Поэтому у них были разные друзья и подруги.

Рассказывает М. Миронова: «…С Филиппом, сыном Олега Янковского, мы подружились очень давно, и совершенно не благодаря родителям. У меня есть очень близкая подруга Наташа, с которой я фактически выросла. Она дочь балетмейстера – француженки Веры Боккадоро, работавшей в Большом театре. Сейчас она живет в Париже, но часто приезжает в Москву и останавливается у меня. А раньше она жила в соседней квартире. Наша с ней разница в возрасте в шесть лет была ощутимой. Когда мне было десять, к Наташе – владелице видеомагнитофона и светомузыки – приходили 16-летние и устраивали вечеринки по-французски, такие же, как в фильме «Бум» с Софи Марсо. По малолетству я на эти «бумы» не допускалась. Только сидела и слушала отголоски потрясающей, фантастической взрослой заграничной жизни, протекающей у меня за стенкой. Так вот к Наташе приходили Филипп Янковский, Андрис Лиепа и многие другие. Это сейчас мы с Андрисом плотно общаемся, а тогда я его боялась просто до посинения. Ему было уже около двадцати. Он был старше всех и казался мне очень взрослым. Единственным человеком в этой компании, которого я не боялась, был Филипп Олегович Янковский. По-дружески я общалась именно с ним. Конечно, Филиппу со мной в тот момент вряд ли было интересно, но он меня спокойно и внимательно выслушивал. За что я была крайне признательна. С тех пор мы с ним так и общаемся…»

А что же Мария Голубкина, каким было ее детство? Но прежде не об этом – о другом.

Многие люди до сих пор задаются вопросом: а не специально ли Голубкина назвала свою дочку Машей, пытаясь понравиться и Андрею и, главное, его маме, которая в их семье была главным человеком? То есть если отвечать на этот вопрос положительно, то получается, что Голубкина, рожая дочь, уже конкретно нацеливалась на то, что скоро они с Мироновым составят семейную пару. Впрочем, с его родителями она давно была знакома и в начале 70-х даже считалась… подругой Марии Владимировны. Вот как сама Голубкина рассказывает об этом:

«…Было время, когда я проводила с родителями Андрюши больше времени, чем с ним. Его часто не было – он носился по тетенькам, перелетал, как бабочка, а я к его родителям наведывалась. Причем – с удовольствием. Иногда в разговоре с ними вспоминали Андрюшу, но вскользь, особенно не сосредоточивая на нем внимания. Мы с Марией Владимировной стали тогда настоящими подругами. У меня в этой жизни были три подруги – все три Маши: Мария Владимировна Миронова, Мария Петровна Максакова, мой педагог по вокалу, и Мария Иосифовна Давыдова, второй режиссер Хейфеца.

Я с Марией Владимировной и Александром Семеновичем ходила на концерты Марлен Дитрих, Шарля Азнавура, Жильбера Беко, они все время приглашали меня с собой. Мы сидели в первых рядах, и они, помню, меня представляли своим знакомым; «Вот это наша Ларисочка!»

Какая «наша», никто не понимал, конечно, но они мной гордились. А с Марией Владимировной мы очень часто встречались, обсуждали разные проблемы…»

В итоге, спустя каких-нибудь несколько месяцев после ухода от Градовой (осень 1974 года), Миронов стал жить с Голубкиной. Ее дочке Маше в ту пору было уже полтора года, и она вряд ли что-то помнит об этом.