— Завтра в Новгороде буду сам. Необходимо лично осмотреть комнаты, где жил Чакнава. Поездка Глеба отменяется. До встречи.

На обратном пути Назарова неожиданно остановилась.

— Виктор Иннокентьевич, я что-то сегодня устала. Передайте Грише привет и скажите, что у меня от стадиона разболелась голова и я поехала домой, — попросила она патрона.

— Конечно, Танюша, отдыхай. Я все передам, — сочувственно пообещал Суворов.

Таня вышла на улицу и понуро побрела к автобусной остановке. Голова у нее не болела.

На Таню подействовал разговор с Ерожиным-старшим. Предстоящая встреча с Петром Григорьевичем взволновала девушку. Она и сама не понимала почему. Она свободный человек и за роман с сыном ей вовсе не стыдно. С Гришей у нее все складывалось чудесно. Парень рвался к ней каждую свободную минуту. Таня вспомнила, как два дня назад он примчался к ней в управление и просидел до конца рабочего дня. Он тогда достал ключи от квартиры друга. Тот с семьей укатил в Питер, и квартира пустовала. Таня млела в его сильных и нежных руках, испытывала почти материнское умиление от того, что Гриша уснул, прижавшись щекой к ее груди. Но чего-то ей все равно не хватало. Она представила, как сегодня вечером после поединка Гриша пригласил бы ее к кому-нибудь из своих друзей. Молодые люди начали бы дурачиться, острить, умничать. Все это по-детски мило и наивно. А ей станет тоскливо. Рядом с Гришей Назарова ни разу не испытала того удивительного чувства покоя, которое захлестнуло ее в машине с его отцом. Тогда она ощутила себя маленькой беззащитной девочкой. Этой девочке до боли хотелось принадлежать большому и сильному мужчине, сидящему за рулем.

Таня остановилась возле фонаря, посмотрела наверх, увидела, как в мутный шар света залетают снежные мушки, и смахнула слезу.

17

Алексей Ростоцкий перечитал факс. Наконец пришел заказ, которого он ждал давно. Комплексная поставка строительных материалов для городка военных меняла профессиональный статус его фирмы. Городок строился для бывших офицеров, выведенных из Германии и ушедших в запас. Строился он за счет немцев, и немецкая строительная компания поставщиком выбрала его. Оборот фирмы Ростоцкого от этого заказа увеличивался в десятки раз. Теперь он на пять лет обеспечен настоящим делом. Всего этого Алексей ждал давно, и не просто ждал, а напряженно работал. Репутация не приходит к фирме, если сидишь сложа руки.

Ростоцкий медленно поднялся из-за стола, подошел к окну и стал смотреть на заснеженную улицу. Бабка в валенках с калошами набирала воду из колонки. Колонка заледенела, поросла сосульками, и бабка смешно топталась рядом, стараясь не поскользнуться на наледи.

Алексей проследил, как старушка засеменила с ведрами, и хотел вернуться за стол. Но что-то его остановило. По улице шел невысокий мужчина в стеганом ватном халате и в тюбетейке.

Лицо азиата показалось Ростоцкому знакомым.

— Друг, — прошептал он и, как был в костюме, так и выскочил на мороз. Фигурка в халате завернула на перекрестке в сторону базара. Алексей побежал следом. Азиата он нагнал уже возле базарных ворот:

— Халит! Это я, Алеша.

Почувствовав руку на своем плече, мужчин на вздрогнул и обернулся. В щелочках его глаз Ростоцкий заметил удивление:

— Прости, приятель, обознался. Показалось, что друга встретил, — смутился Алексей.

— Моя совсем не обижайся. Жалко, что не моя твой друг. Но твоя друга встретит. Гора с горой не встретятся, а человек с человеком обязательно, — улыбнулся азиат.

— Ты с Ферганской долины? — спросил Алексей по-узбекски.

— Да, с Андижана, — услышав родную речь, обрадовался мужчина. — Как узнал?

— По тюбетейке, — ответил Ростоцкий. — "В Узбекистане орнамент головного убора в каждой местности свой.

— Иди сюда, гранат дам, кишмиш дам. Денег не возьму, — предложил азиат, подводя Алексея к прилавку.

Возле подвяленного винограда и гранатов стояло еще двое молодых парней в стеганых халатах.

— Вот земляка встретил, — сообщил им торговец, которого Алексей принял за своего друга. Парни тоже заулыбались.

— Сыновья, — гордо представил молодых людей отец. — Хамид и Умид. А меня Ташпулатом звать.

— А меня, Ташпулат-ака, Алексеем.

Как Ростоцкий ни отказывался, ему положили полный пакет гранатов и винограда. Алексей хотел достать из кармана бумажник, но пожилой продавец не на шутку рассердился:

— Я от чистого сердца тебе хочу подарить наших фруктов, зачем обижаешь. Деньги как воздух — дунул и нету. А подарок на душе дарителя долго теплом лежит.

— Может, тебе что-нибудь по строительству нужно? У меня гвозди есть, дпурупы есть, — предложил Ростоцкий.

— Гвоздики хорошо, только везти далеко.

У нас теперь за деньги все можно купить. Вот наторгуем и дома всего накупим, — отказался от предложения торговец.

Алексей поблагодарил и быстрым шагом отправился на фирму. В одном костюмчике на морозе долго не погуляешь. Вернувшись к себе, Ростоцкий прошел на склад. Кладовщиком на фирме он держал Петра Афанасьевича Виноградова. Пожилой ветеран отличался немецкой аккуратностью и удивительной для русского человека честностью.

— Афанасич, найди мне что-нибудь для подарка, — попросил Алексей.

— Это, смотря, кому дарить? — почесал затылок пожилой кладовщик.

— А что бы ты брату подарил? — поинтересовался Ростоцкий.

— Если из нашего хозяйства, пилу бы подарил. Брат у меня столяр.

— Тащи самую дорогую, — распорядился директор.

Петр Афанасьевич долго копался в ящиках и наконец явился с пилой в руках. Шведский инструмент, упакованный в промасленный пергамент и жесткий картонный футляр, мог порадовать любого мастера. Алексей заскочил в кабинет, накинул пуховик и зашагал на рынок. Но прилавок, где торговал Ташпулат с сыновьями, опустел. Ростоцкий огляделся.

Вдалеке мерзла лишь одна бабка с кислой капустой. После обеда рынки в маленьких русских городах торгуют редко. Алексей прошелся по пустым рядам, заглянул во все палатки и павильончики и грустно зашагал назад Вернувшись на фирму, он снова наведался на склад:

— Петр Афанасьевич, возьми эту пилу и подари своему брату.

Оставив озадаченного кладовщика гадать о причинах хозяйской щедрости, Ростоцкий Явился в кабинет, снял пуховик и, сев за стол, снова перечитал факс немецкой компании.

Надо было составлять ответ. Алексей задумался.

Встреча с узбеком перебила ход привычной деловой жизни Ростоцкий часто вспоминал своего азиатского друга, которого и напомнил ему продавец гранатов. Устроившись в домике на Волге, Алексей сразу отправил ему письмо. До Ростоцкого дошли слухи о кровавых событиях в Фергане, и он волновался за своего друга. Тот был таджиком. Беспокоился, как сказалась на нем и его семье национальная резня. Ответа Алексей не получил. Ростоцкий еще раз взглянул на немецкое предложение и почему-то позвонил в Москву Наде.

— Алеша, как я рада тебя слышать! — обрадовалась она звонку.

— У меня хорошие новости, я получил грандиозный заказ. Немцы на пять лет контракт предлагают, — поделился своей удачей Ростоцкий.

— Ой как хорошо. Я за тебя счастлива, — ответила Надя.

— А как твои дела, как здоровье Петра? — спросил Алексей.

Надя довольно долго молчала.

— У меня тоже новости. Я, кажется, жду ребенка, — сказала она тихо.

— Ура. Поздравляю! Петр, наверное, на седьмом небе от счастья? — предположил Алексей.

— Я ему пока ничего не сказала, — замялась Надя.

— Почему? Ты с ума сошла, — не понял Ростоцкий.

— Сама не знаю. Боюсь. Мне кажется, что ему это вовсе не нужно.

— Вот дуреха. Зачем ты за мужа решаешь? — возмутился Алексей.

— Не знаю. Боюсь и все.

— Помнишь, когда ты к нам сбежала и Петру не сказала куда, я тебя отругал? И сейчас отругаю. Нечего за нас, мужиков, решать, что нам надо, а чего нет. Обещай, что сегодня же все ему расскажешь, — потребовал Ростоцкий.

— Сегодня не смогу. Он в Новгород укатил.

Убийство грузина расследует. — Надя говорила спокойно, но Алексей чувствовал, что молодая женщина волнуется.

— Позвони, дай телеграмму, найди его по мобильному. Но чтобы сейчас же все мужу рассказала, — приказал Ростоцкий.

— Слушаюсь, — покорно произнесла Надя.

— Родишь — я крестным буду, — пообещал Алексей.

— Алеша, я тебя люблю.

— И я тебя люблю, Надька. Рожай мне крестницу. И чтоб здоровую и такую же красавицу, как ты.

Положив трубку, Ростоцкий вскочил из-за стола, набросил на плечи пуховик и выбежал из кабинета. Работать он больше сегодня не хотел. Усевшись в микроавтобус, Алексей завел двигатель и, пока мотор грелся, набрал по мобильному свой домашний номер:

— Шурка, готовь закуску. Сегодня напьемся! — И, не дождавшись ответа жены, рванул с места.

18

Серафима Аркадьевна Блюм была из тех странных женщин, рядом с которыми всегда происходит нечто таинственное. Блюм никогда не выходила замуж. Но и не могла назвать себя полноценной старой девой, потому что в девятнадцать лет сожительствовала с чехом Воцлавом Кутелкой. Чех был репрессирован и, отмотав срок, жил на вольном поселении под Соловками. Семья Блюм также не имела права покинуть поселок Керши. Роман девушки с пятидесятилетним ссыльным соседом длился около года, потом чеха арестовали повторно и быстро расстреляли. С тех пор Серафима Блюм близости с мужчиной не имела.

Пожилая дама вышла на пенсию и коротала век в своем доме на окраине Новгорода. Этот дом, большой и несуразный, она не строила. Дом достался ей в наследство. Живых родственников у Серафимы Аркадьевны не сохранилось, и поэтому когда к ней явился адвокат Телецкий и предложил войти в наследство, понять она ничего не могла. Оказывается, госпоже Блюм завещал все свое имущество бывший ученик музыкальной школы Владимир Юрьевич Трифонов. Для Серафимы это оказалось полной неожиданностью. Ученика Вову Трифонова она с трудом припомнила. Никаких особых отношений у учительницы сольфеджио с мальчиком не возникало. Сорокапятилетний Трифонов умирал от рака и находился до последних дней в полном сознании. Почему он решил написать перед смертью завещание на нее, останется тайной навсегда. Но Блюм, привыкшая за долгую жизнь к странным и таинственным событиям, ничему не удивлялась. Она переехала в дом Трифонова, перевезла туда свой рояль и зажила, словно тут и родилась.

Анвар Чакнава появился в ее жизни около двух лет назад. Весна была в самом разгаре. В саду Серафимы Аркадьевны буйно цвела сирень.

Сирень она обожала и раскрывала настежь окна, чтобы любоваться роскошными гроздьями и вдыхать сиреневый аромат. В тот вечер Блюм предавалась ностальгическим воспоминаниям, потом села за рояль и заиграла. Она прекрасно помнила, что играла тогда Скрябина.

Чакнава возник в проеме, дверей с последним аккордом:

— Как вы тактично нашли тон для этой прелюдии. Теперь не так исполняют Скрябина. Так его играла моя мама…

Серафима Аркадьевна вздрогнула, оглянулась и увидела прекрасного молодого человека. Темные глаза его блестели восторгом. Он еще весь оставался в музыке. Серафима Аркадьевна навсегда запомнила этот миг — Скрябин, сирень и прекрасный юноша.

Она с радостью согласилась сдать ему половину дома и спросила чисто символическую плату. Но Анвар каждый месяц выкладывал на стол стодолларовую купюру. Блюм пыталась сопротивляться, но молодой человек настоял на своем. Серафима Аркадьевна смирилась, но большую часть этих денег тратила на рынке, стараясь побаловать своего постояльца домашними лакомствами.

То, что за красавцем-грузином скрывается какая-то тайна, хозяйка поняла очень скоро. На ее вопрос, чем молодой человек занимается, Чакнава ответил: «Я банковский служащий».

Он объяснил, что любит музыку, потому что она часто звучала в детстве в его доме. Родители грузина, по словам Анвара, когда ему исполнилось тринадцать лет, погибли в автомобильной катастрофе. Ему пришлось зарабатывать на жизнь и о музыке забыть. Когда Серафима Аркадьевна предложила ему что-нибудь сыграть, постоялец ответил: «Играть на рояле я не умею». Странную ложь Анвара Серафима Аркадьевна раскрыла лишь спустя год. Это случилось воскресным утром. Блюм собралась на рынок, она намеревалась приготовить праздничный обед и угостить своего любимца. В сердце одинокой стареющей женщины красавец-грузин занял все свободное место. Что за чувства испытывала Серафима Аркадьевна к своему постояльцу, она не могла разобрать и сама. Тут был полный букет: от материнской привязанности бездетной старухи к красивому молодому парню до женского обожания. Не надо думать, что старые люди не могут влюбляться и страдать. Это заблуждение молодых. К тому же Серафима Аркадьевна, испытав страстное влечение к мужчине в далекой юности, сохранила в себе запас пылкости и несла его по жизни. Красавец-грузин с прекрасными глазами и благородными манерами оказался благодатным объектом для всех нерастраченных порывов госпожи Блюм. Поэтому к праздничным обедам хозяйка относилась трепетно и продукты приобретала только на рынке.

В то памятное воскресное утро Серафима Аркадьевна по пути на базар вспомнила, что забыла кошелек. Рассеянностью старенькая учительница по сольфеджио страдала постоянно Она вернулась с полдороги и, войдя в свой сад, услышала звуки рояля. Этюд Рахманинова по руке лишь профессиональному пианисту. Блюм слышала мастера. Анвар с таким упоением отдавался миру звуков, что не заметил, как она вошла. Серафима Аркадьевна тихо — присела в углу на краешек кресла и затаила дыхание. Анвар играл без партитуры, по памяти. Наконец он оторвал пальцы от клавиш, медленно закрыл крышку рояля и замер.

— Вы — большой пианист, Анвар. Почему вы скрываете свой талант?! — не выдержав потока эмоций, воскликнула учительница музыки.

Анвар вздрогнул и оглянулся. В его прекрасных глазах застыли гнев и обида. Но молодой человек быстро взял себя в руки. Тогда он и попросил ее никому никогда не говорить о том, что она видела и слышала.

— Если об этом станет известно, мне придется переехать в другой город. В противном случае моей жизни грозит опасность, — признался тайный музыкант.

Случайно открывшись хозяйке, Анвар стал частенько по вечерам садиться за инструмент.

Он попросил госпожу Блюм говорить соседям, что это она музицирует. Звуки рояля из ее окон звучали и раньше, а для того чтобы различать руку пианиста, надо быть профессионалом.

Среди соседей Блюм таких не наблюдалось.

Тут жили простые, далекие от Парнаса работяги-новгородцы.

Учительница музыки свято исполняла данное Анвару обещание и, лишь узнав о его гибели, поделилась тайной покойного с подругой.

— Анна Степановна предупредила свою приятельницу, что с ней хочет поговорить следователь Ерожин, поэтому к свиданию с подполковником Серафима Аркадьевна была готова.

Женщине это визит был кстати. Она очень тяжело переживала гибель Анвара. За два последних года постоялец стал для нее самым дорогим и близким человеком. И поговорить о нем ей было необходимо.

Петр Григорьевич очень быстро понял, что госпожа Блюм не просто квартирная хозяйка убитого грузина. Заплаканные глаза Серафимы Аркадьевны, ее трясущиеся руки, которыми она наливала чай гостю, — все говорило о том, что женщина пережила большое горе.

Петр Григорьевич очень внимательно выслушал пожилую даму. Его особенно интересовали подробности, относящееся к прошлой жизни убитого. Но именно об этом сыщик почти ничего не услышал. Блюм не знала настоящей фамилии горца. Не могла сказать, в каком городе Грузии он родился и вырос. Единственное, в чем она была уверена, так это в том, что Анвар имел консерваторское образование.

— В музыкальной школе так поставить руку невозможно. Только в консерватории, — утверждала Блюм.

Учительнице сольфеджио с почти полувековым стажем можно было верить. Но больше всего поразил Ерожина рассказ Блюм об образе жизни грузина. Все вечера Анвар, как правило, проводил дома. Дома он и ужинал.

Иногда Чакнава по несколько дней отсутствовал, но Блюм знала, что он гостит на даче своего шефа — банкира. Такое поведение молодого кавказца очень удивило Петра Григорьевича. Как мог молодой южанин за два года жизни не завести себе подругу? По словам Анчика, услугами местных проституток Анвар тоже не пользовался.

«Господи, уж не трахал ли он эту бабку?! — с ужасом подумал Ерожин. — Музыкант… От людей искусства можно всего ожидать».

— Мне очень неловко вас об этом спрашивать, — стараясь сохранять серьезность момента, наконец решился сыщик. — Но вы еще очень привлекательная дама. Может быть, ваш постоялец был в вас влюблен и вы ответили ему взаимностью? Тогда ему не было смысла заводить связи на стороне?

Серафима Аркадьевна густо покраснела, и Ерожин решил, что попал в точку. Но ответ старухи его разубедил.

— О! Если бы он мог меня, старую бабку, полюбить. Я бы ему ни в чем не отказала! Увы… — Тут госпожа Блюм замолчала и свела все к шутке. — Мне приятно, что такой интересный мужчина, как вы, принял меня за женщину-вамп. Но если говорить серьезно, мне кажется, что Анвар просто не встретил свою девушку.

А в прежней жизни, как мне подсказывает женское чутье, у него был трагический роман.

— Он вам никогда не говорил, что был женат и жена его погибла? — спросил Ерожин.

— Никогда, — прошептала Серафима Аркадьевна.

— Звонил ли ваш постоялец в другие города? Может быть, разговаривал при вас с кем-то? — Подполковник пытался нащупать хоть какую-нибудь ниточку, тянущуюся из прошлого Чакнавы.

Госпожа Блюм задумалась: