Том 3. Поэмы 1905-1922

Где Волга прянула стрелою На хохот моря молодого, Гора Богдо своей чертою Темнеет взору рыболова. Слово песни кочевое Слуху путника расскажет: Был уронен холм живой, Уронил его святой,– Холм, один пронзивший пажить! А имя, что носит святой, Давно уже краем забыто. Высокий и синий, боками крутой, Приют соколиного мыта! Стоит он, синея травой, Над прадедов славой курган. И подвиг его и доныне живой Пропел кочевник-мальчуган. И псов голодающих вторит ей вой. Как скатерть желтая, был гол От бури синей сирый край. По ней верблюд, качаясь, шел И стрепетов пожары стай. Стоит верблюд сутул и длинен, Космат, с чернеющим хохлом. Здесь люда нет, здесь край пустынен, Трепещут ястребы крылом. Темнеет степь; вдали хурул Чернеет темной своей кровлей, И город спит, и мир заснул, Устав разгулом и торговлей. Как веет миром и язычеством От этих дремлющих степей! Божеств морских могил величеством Будь пьяным, путник, пой и пей. Табун скакал, лелея гривы, Его вожак шел впереди. Летит как чайка на заливы, Волнуя снежные извивы, Уж исчезающий вдали. Ах, вечный спор горы и Магомета, Кто свят, кто чище и кто лучше. На чьем челе Коран завета, Чьи брови гневны, точно тучи. Гора молчит, лаская тишь, Там только голубь сонный несся. Отсель урок: ты сам слетишь, Желая сдвинуть сон утеса. Но звук печально-горловой, Рождая ужас и покой, Несется с каждою зарей Как знак: здесь отдых, путник, стой! И на голубые минареты Присядет стриж с землей на лапах, А с ним любви к иным советы И восковых курений запах. Столбы с челом цветочным Рима В пустыне были бы красивы. Но, редкой радугой любима, Она в песке хоронит ивы. Другую жизнь узнал тот угол, Где смотрит Африкой Россия, Изгиб бровей людей где кругол, А отблеск лиц и чист и смугол, Где дышит в башнях Ассирия. Мила, мила нам пугачевщина, Казак с серьгой и темным ухом. Она знакома нам по слухам. Тогда воинственно ножовщина Боролась с немцем и треухом. Ты видишь город стройный, белый, И вид приволжского кремля? Там кровью полита земля, Там старец брошен престарелый, Набату страшному внемля. Уже не реют кумачи Над синей влагою гусей. Про смерть и гибель трубачи, Они умчались от людей. И Волги бег забыл привычку Носить разбойников суда, Священный клич «сарынь на кичку» Здесь не услышать никогда. Но вновь и вновь зеленый вал Старинной жаждой моря выпит. Кольцом осоки закрывал Рукав реки – морской Египет. В святых дубравах Прометея Седые смотрятся олени. В зеркалах моря сиротея С селедкой плавают тюлени. Сквозь русских в Индию, в окно, Возили ружья и зерно Купца суда. Теперь их нет. А внуку враг и божий свет. Лик его помню суровый и бритый, Стада ладей пастуха. Умер уж он; его скрыли уж плиты, Итоги из камня, и грез, и греха. Помню я свет отсыревшей божницы. Там жабы печально резвились! И надпись столетий в камней плащанице! Смущенный, наружу я вышел и вылез. А ласточки бешено в воздухе вились У усыпальницы предков гробницы. Чалмы зеленые толпой Здесь бродят в праздник мусульман, Чтоб предсказал клинок скупой Коней отмщенья водопой И месть гяуру (радость ран). Казани страж – игла Сумбеки, Там лились слез и крови реки. Там голубь, теменем курчав, Своих друзей опередил И падал на землю стремглав, Полет на облаке чертил. И отражен спокойным тазом, Давал ума досугу разум. Мечеть и храм несет низина И видит скорбь в уделе нашем. Красив и дик зов муэдзина, Зовет народы к новым кашам. С булыжником там белена На площади ясной дружила, И башнями стройно стена И город и холм окружила. И туча стрел неслась не раз. Невест восстанье было раз. Чу! слышен плач, и стан княжны На руках гнется лиходея. Соседи радостью полны, И под водою блещет шея. И помнит точно летописец Сии труды на радость злобы, И гибель многих вольных тысяч, И быстро скованные гробы. Настала красная пора В низовьях мчащегося Ра. Война и меч, вы часто только мяч Лаптою занятых морей, И волжская воля, ты отрок удач, Бросая на север мяч гнева полей. «Нас переженят на немках, клянусь!» Восток надел венок из зарев, За честь свою восстала Русь, И, тройку рек копьем ударя, Стоял соперник государя. Заметим кратко: Ломоносов Был послан морем Ледовитым, Спасти рожден великороссов, Быть родом, разумом забытым. Но что ж! забыв его венок, Кричим гурьбой: падам до ног. И в звуках имени Хвалынского Живет доныне смерть Волынского. И скорбь безглавых похорон Таится в песни тех сторон. Ты видишь степь: скрипит телега, Песня лебедя слышна, И живая смерть Олега Вещей юности страшна. С косой двойною бог скота, Кого стада вскормили травы, Стоит печально. Все тщета! Куда ушли столетья славы? Будь неподвижною, севера ось, Как остов небесного судна. В бурю родились, плывем на авось, Смотрим загадочно, грозно и чудно. И светел нам лик в небе брошенных писем, Любим мы ужас, вой смерча и грех. Как знамя мы молодость в бурю возвысим, Рукой огневою начертим мы смех. Ах, мусульмане те же русские, И русским может быть ислам. Милы глаза, немного узкие, Как чуть открытый ставень рам. Что делать мне, мой грешный рот? Уж вы не те, уж я не тот! Казак сдувал с меча пылинку, На лезвие меча дыша. И на убогую былинку Молилась Индии душа. Когда осаждался тот город рекой, Он с нею боролся мешками с мукой. Запрятав в брови взоры синие, Исполнен спеси и уныния, Верблюд угрюм, неразговорчив, Стоит, надсмешкой губы скорчив. И, как пустые рукавицы, Хохлы горба его свисают, С деньгой серебряной девица Его за повод потрясает. Как много просьб к друзьям встревоженным В глазах торгующих мороженым! Прекрасен в рубищах их вырез. Но здесь когда-то был Озирис. Тот город, он море стерег! И впрямь, он был моря столицей. На Ассирию башен намек Околицы с сельской станицей. И к белым и ясным ночным облакам Высокий и белый возносится храм С качнувшейся чуть колокольней. Он звал быть земное довольней. В стволах садов, где зреет лох, Слова любви скрывает мох. Над одинокою гусяной Широкий парус, трепеща, Наполнен свежею моряной, Везет груз воблы и леща. Водой тот город окружен, И в нем имеют общих жен.

1913

Марина Мнишек*

«Пане! Вольны вы Меня пленить блестящим разговором, Умом находчивым и спорым, В котором всё – днепровская струя И широко-синие заливы, Но знайте! Я Если и слыву всех польских дев резвей В мазурке, пляске нежной, В одежде панны белоснежной, То знайте, нет меня трезвей, Когда я имею дело с делом: Я спорю с старцем поседелым». Смотрит ласково, прищурясь, и добавляет: «Я не обещаю и не обольщаю, Но, юноша, заключите свои самые пылкие желанья В самую ужасную темницу. Пока я не московская царица, Я говорю вам: до свиданья!» Ей покоренный юноша ей смотрит вслед И хочет самому чуть слышный дать ответ: «Панна! В моих желаньях нет обмана!» Она уходит и платьем белым чуть белеет. Он замысел упорный в мечтах своих лелеет. «Панны! Вы носитесь [На шеях в вас влюбленных паничей], А после жизнью хладной коситесь, И жребий радости ничей. Добро! И я предстану пред тобой, Моих желаний страстною рабой, Одет в венок, багрец и серебро». И вечером того же дня, Когда средь братин и медов, Высоких кубков и рогов Собралась братья и родня Обречь часы вечерней лени, Марина села на колени К отцу. Под звуки трубачей, Дворни, шутов и скрипачей Рукой седины обнимает И пиру радостно внимает. Вся раскрасневшись, дочь прильнула К усов отцовских седине И в шуме, став с ним наедине, Шепнула: «Тату! Тату! Я буду русская царица!» Не верит и смеется, И смотрит ласково на дочку, И тянет старый мед, И шепчет: «Мне сдается, Тебя никто сегодня не поймет!» По-прежнему других спокойны лица. Урсула смотрит просто, кротко На них двоих и снова быстрою иголкой, Проворной, быстрою и колкой, На шелке «Вишневецкий» имя шьет Кругом шелкового цветочка. Меж тем дворовые девицы Поют про сельские забавы, Трудясь над вычурным нарядом Под взором быстрым Станислава, Ему отвечая украдкой пылким взглядом. А Мнишек временем вечерним, К словам прислушиваясь дочерним, Как и что ему лепечет, Ей отвечает: «То знает чет и нечет, В твоих словах рассудка нет». Таков был Мнишка дочери ответ. Сечь Запорожская (так сопка извергает Кумир с протянутой рукой) Так самозванцев посылает, Дрожи, соседних стран покой! Соседних стран покой, дрожи, Престол, как путник перед ударом молнии, бежи! Сквозь степи, царства и секиры Летят восстания кумиры. И звонким гулом оглашает Его паденье ту страну, Куда посол сей упадает, Куда несет и смуту и войну Его пылающий полет. В старинном дереве свичадо, Дар князя польского Сапеги, Невест-прабабушек отрада, Свидетель ласк усталой неги, Залогов быстроглазых ребятишек,– Кого ты не было услада, Кого не заключало в свои бреги! Пред ним стоит Марина Мнишек. Две стройные руки С пухом подмышек Блестят, сияньем окруженные, В стекле прекрасном отраженные, Блестят под кружевом рукавным. С усмешкой полуважной, полузабавной Девица думает о доле самодержавной. Блошанку дева с плеч спускает И тушит бледную свечу. И слабо дышит, засыпает, Доступна лунному лучу Золотокудрой головой И прочь простертою рукой Под изогнутой простыней. Зарница пышет. Завтра вёдро. А мимо окон ходит бодро Ее помолвленный жених, Костер вечерних дум своих. От тополей упали тени, Как черно-синие ступени. Лунным светом серебрим, Ходит юноша по ним, Темной скорбию томим. И мыслит: «Я ей не ровесник Моей породой и судьбой. Военный жребий: ты – кудесник! Мой меч – за царственный разбой!» Много благородства и упрямки В Сапеги старом замке. В озерах нежатся станицы Белокрылых лебедей. И стерегут пруд, как ресницы – Широко раскрытые зеницы, Стада кумирные людей. Там камень с изображением борьбы, С [движением] протянутой руки Смотрел на темные дубы, За голубые тростники. Уж замысел кровавый Стал одеваться новой плотью. Уж самозванец мнит себя с державой, Красуясь в призрачной милоти. «Карает провиденье дерзость. Что же? Возмездьем страшным горделивый, Я оценю за плаху ложе, И под мечом судьбы красивый. А вы, толпа седых бояр! С поклоном низким в пыли серой Вы обопретесь на ладони, Когда любима мной без меры Займет престол, молясь Мадонне. Я буду, может быть, убит, Исчезнет имя с самих плит, Убит в дворце великолепном Убийцей, раньше раболепным… У водопада, где божок С речным конем затеял ссору, Ты снимала сапожок, Одевала ножку скоро. И от взгляда скрывалась за тенью березы… Пускай гудят колокола, Когда [девические] грезы Станут военные дела. Сему свидетель провиденье!» Порой его давит виденье: Косматый конь с брадою мужа, Рысью каменно-гулкой Стуча копытом по каменным плитам, Протягивал руку, Чтобы прогулкой Рассеять их скуку. И мчался после бело-пегий (Кругами расходилась лужа) Из тополевого сада Сапеги. Так на досуге пламенея, В своем решенье каменея, Он ходит, строг и нелюдим, Сам-друг с желанием своим. Стояла ночь. Как полководцы, Стояли тихо тополя. Смотрели в синие колодцы Звезды, лучами шевеля. И уж приблизился рассвет, И ум готовит свой ответ. Охота. Звон. Как в сказках, На тылах кисти – кречета, И пляшет жеребцов черкасских Умных кровная чета. Промчалась нежная козуля. Убит матерый был кабан. И годы всем сочла зозуля: Ей дар пророчить дан. И много игр веселых и забавных Знал старый князь. Гостей своих в чертогах славных Он веселил, развеселясь. И говорит: «Сегодня у Потоцкого ночуем. Он дома, он хандрит. Он болен почечуем». И думает Марина: Сам польский король будет саном ее деверь. К ее ногам красивым током Царицы белого плаща Упали юг, восток и север. Везде затихнут мятежи, Могучим чувством трепеща Исполнить волю госпожи. Ее удел слепой успех. Она примирит костел с Востоком. И Мнишек молвил: «Он и ты – вы пара. Пусть Божия меня постигнет кара, Если мои имения и рабы, Бочонки с золотом, ковры Ему не будут брошены мостом тяжелым В его походе за престолом». Гнев разгорелся в старике, И он держак сжал в пястуке. И молвил ксендз: «Полячка, посох Держа в руке, клади свой след в восточных росах. Умеет с запада порой Солнце взойти на послух свой. Покорна вести веры правой, Вернись в костел с своей державой». Покоем полно Тушино. Огни потушены. Храпят ночные табуны, Друзья в час мира и войны. И атаманова подруга, Как месяц ясный, белолика, Бьет оземь звонкою подковой Гвоздей серебряного круга И мчится в пляске стройна, дика, Красою гордая здоровой. Лишь гремлют песней кашевары Про Днепр, про Сечу и порог. Очкуром вяжет шаровары Воин дебелый и высок. Бежите, русские, бежите. Быть безоружными дрожите. Худая слава Про царство русское бежит. Повсюду войско Владислава, И русского ничто уж не дрожит. Война, война… Он в польском шлеме, Латинских латах Повел на битву племя Людей суровых и усатых. Литва и Польша, Крым и Сечь, Все, с чьих плеч О землю стукал меч, Делили с ним похода время. В Калугу гонит князь коня, Пронзая смутным взором даль, Там саблей долгою звеня, Сошлися лях, литвин, москаль. То Смута. Годы лихолетья и борьбы, Насильств, походов и вражды. Поутру бой, разбой иль схватка, А вечером удалая присядка. Когда дрожит земля и гнется Под шагом шаек полководца, Пирушки и попойки, И жены веселы и бойки. Станицей зорь, пожарищ, зарев, Солнцем ночным висячих марев Отметил путь противник государев. И часто длинными ножами кончался разговор, Кто всея Руси царь – князь Шуйский или вор? И девы русские порой просили братьев заколоть, Рукой осязая трепетное сердце, Не в силах в жизни побороть Пых нестерпимый иноверца. А между тем толпой шиши, Затаены в лесной глуши, Точили острые ножи. И иногда седой боярин Их оделял сребром и златом, За ревность к Руси благодарен, Сойдя к отшельникам усатым. В шубе овец золоторунных Стоит избранник деревень, И с дюжиной углов чугунных Висит в его руке кистень. Любимец жен, в кудрей венце, На вид удалый и здоровый, Рубцы блистали на лице, Предметы зависти суровой. Он стан великих сторожил И Руси храбростью служил. Из мха и хвои шалаши Скрывали русских палаши. Святая чернь и молодежь Так ополчилася на ложь. Тело одних стесняли вериги, Другие читали старинные книги. На пришельцев негодуя, Здесь обитали они скромно, С работой песни чередуя И дело делая огромно. И дивно стукались мечи, Порою пламенно звенели, Казалось, к битве бирючи Взывали в тихие свирели. Так, стеснены в пределах косных, Висят мечи на темных соснах. На темных соснах здесь почила Седая древность. Людей же здесь соединила К отчизне ревность. Смерть, милостивая смерть! Имей же жалость! Приди и утоли ее усталость. Осталась смерть – последнее подобие щита! А сзади год стыда, скитанья, нищета. «Дворяне! Руку на держак!» – Лишь только крикнул Ляпунов, Русь подняла тесак, Сев на крупы табунов. Давно ль Москва в свои кремли Ее звала медноглаголым гулом? Давно ль сыны ее земли Дружили с буйством и разгулом? Давно ль царицей полумира Она вошла в свою столицу, И сестры месяца – секиры Умели стройно наклониться? Темрюк, самота, нелюдим Убит соперником своим. Их звала ложь: обычаи страны, заветы матерей – Всё-всё похерьте. Народ богатырей Пусть станет снедью смерти. И опечалилась земля, Завету страшному внемля. И с верховыми табунами Смешались резвые пехотники. С отчизны верными сынами Здесь были воду жечь охотники. Всякий саблею звенит, Смута им надежный щит. Веселые детинушки Несут на рынок буйную отвагу. Сегодня пьют меды и брагу, А завтра виснут на осинушке. «Мамо! Мне хочется пить!» – «Цыть, детка, цыть! Ты не холопья отрасль, ты дворянин. Помни: ты царский сын!» Вдруг объята печалью: Отчизне и чужбине чужд, Валуева пищалью Убит мятежный муж. Плачьте, плачьте, дочери Польши! Надежд не стало больше. Под светы молнии узорной Сидела с посохом Марина. Одна, одна в одежде черной, Врагов предвидя торжество, Сидела над обрывом, Где мчатся волны сквозь стремнины. И тихо внемлет божество Ее роптания порывам. Москвы струя лишь озарится Небесных пламеней золой, Марина, русская царица, Острога свод пронзит хулой. «Сыну, мой сыну! Где ты?» Ее глаза мольбой воздеты, И хохот, и безумный крик, И кто-то на полу холодном Лежит в отчаянья бесплодном. Ключами прогремит старик. Темничный страж, угрюм и важен, Смотрел тогда в одну из скважин. Потом вдруг встанет и несется В мазурке легкокрылой, С кем-то засмеется, улыбнется, Кому-то шепчет: «Милый». Потом вдруг встанет, вся дрожа, Бела, как утром пороша, И шепчет, озираясь: «Разве я не хороша?» Вдруг к стражу обращается, грозна: «Где сын мой? Ты знаешь! – с крупными слезами, С большими черными глазами.– Ты знаешь, знаешь! Расскажи!» И получает краткое в ответ: «Кат зна!» «Послушай, услужи: Ты знаешь, у меня казна. Освободи меня!» Но он уйдет, лицо не изменя. Так погибала медленно в темнице Марина, русская царица.

<1913–1914>

Жуть лесная*

1

О, погреб памяти! Я в нем Давно уж не был. Я многому сегодня разучился и разучен. Согнем рост лет И смугло двинемся с огнем. Медведь от свечи бросится во след, Собакой ляжет, скучен, Тулуп оденет иночий, Он тень от свечи иначе.

2

[Я и тень моя вдвоем] Бросим взоры в водоем. В ту таинственную жуть Сладко взоры окунуть. Вас ли оплакивать мне, Руку держа на ремне. Мне, кому шлем на стене В воздухе душных гробов Скован [на кузне] из мхов. Но на грусть мою внезапную Только черной свечкой капну я. Золотой и острый шлем [Точно] луковица нем. Встанет он, как знак вопроса, Над челом великоросса. Полночный шорох Стоит во взорах.

3

Спросить ли мне вас, люди, что вы, Думая, мня о бывалом? А вместе со мною готовы Идти по духовным подвалам? Орел, клювом бровь возьми, Лоб морщинами надми, Рот усмешкою сожми! С незнакомыми людьми Я сошел на дно ступенек, И Гапон – мой современник. Он друзьями был задушен, Мертвым строкам не послушен.

4

Тот священник, тело скорчив, Замолчал, быв разговорчив. Перья их без передышки Записные чертят книжки. И поспешно невпопад Им дает чернила ад. Резкий в прописи скачок, У друзей ищи крючок! В их глазах читай: быть может, Уж последний вечер прожит.

5

Итак, подвал… Отнюдь не тот, Где родич волка щерит рот, А внизу стоят передники, Там и ты, и собеседники, Где славу с грязного крыльца Взирают маски наглеца, И где с предутренней пощечиною Прославлен сумрак позолоченный.

6

Порой лицо весельем пьяно, И круль ворон грохочет рьяно. Я там бывал. Зачем, зачем? – меня вы спросите. Чтобы пробор вам закивал, Ему едва зрачки вы скосите. Была там часто в лицах новость, На взорах жила нездоровость. Навек расстаться с ней обеты Иль буду завтра здесь. Приметы: Кто хочет рано поседеть, Да утра должен в ней сидеть. [А вот тот стол, сижу там я И славой потные друзья.]

7

Пронес бы Пушкин сам глаз темных мглу, Занявши в «Собаке» подоконник, Узрел бы он: седой поклонник Лежит ребенком на полу. А над врагом, грозя уже трехногим стулом, С своей ухваткой молодецкой, Отец «Перуна», Городецкий Дает леща щекам сутулым.

8

Воздушный обморок и ах, Турчанки обморока шали, Стучит кулак в воротниках, Соседи слабо не дышали. А «будем как солнце», на ножках качаясь, Ушел, в королевстве отчаясь, И на лице его печать О том, что здесь лучше б молчать. С своей бородой золотой Он ставит точку с запятой. Тогда мы, ближнее любя, Бросали ставку на себя. Раскрыта дверь. Как паровоз, Дохнули полночь и мороз. Глубокий двор. Уже тулуп Звенит, громыхая ключом. Там веселятся люди – глуп, Кому не все лишь нипочем.

9

Итак, в подвале моей души Мой скудный светоч не туши. На дланях чьих итог мозоль Позднее скажет: ты король. В зеленой чарке королеву Найдя, вернется он к напеву. Но мы бывали там, зане Красивы трупы на стене. Одежд небесные цвета! Не те лета, страна не та! Пусть воротники воздушны и стоячи, Помяты вожжами от клячи. Не то цветок, не то кистень Бросал на все кудряво тень.

10

Старея над головоломкой Вопроса сложного порой, Столкнетесь с чванной незнакомкой, Трусишка разум за горой. Скрытый черных кружев складкой Водопад слетает гладкий. И нежных ручек худоба. Склоняя: я раба, раба, Обвила кружева скоба. А воздух черный, теневой Обвеян умной синевой Иначе пустенькой беседы, Не без притязаний на победы.

11

Сей головастик сажи белой Метели узкой утюга, Кичась, сидит, бросая смело Паза на гордого врага, Летит усталый к небу вздох, Кипит жемчужной змейкой пена, Сукна сверкает черный мох, Шипит багряное полено. И битвой горлам серебристым, Покрытый слабою бумагой, Шипит стакан, наполнен истым Безумьем песни. Пей, отвага! О, люди, люди, я вчера Вернул волшебный скрип пера.

12

Как много отдал я приказов Всегда без подписи моей Внимали им Нева и Азов, Но доброхотно без цепей. Теперь даем приказ вселенной То делать ей, что та захочет, Я буду длить обыкновенный Сон, пусть мне жребий ножик точит, Пусть горло им уже щекочет. Так я <нрзб.> откровенный.

13

Есть масти грубые лжецов, Для них ты то Олег и Вещий, То ты в толпе из тех ецов, Кто здесь не вхожи: слишком вещи. Журчит багровый уголек, Он слезка солнечной судьбы. И по-немецки пел кулек: Я есмь, я есмь, я был. Из храма Мы вынем р и вставим ель. Для хлама Нужный свиристель. В его груди оставив коготь, Мы больше его не будем трогать. К нему не ведаю вражды, Мне чувства темные чужды.

14

Сюда нередко вхож и част Пястецкий или просто Пяст. В его убогую суму Бессмертье бросим и ему, Хотя (Державина сюда!) Река времен не терпит льда. Я в настроеньи Святослава Сюда вошел кудрями желтый. Сказал согнутый грузом его нрава Я самому себе: тяжел ты. Число сословий я умножил, Назвав людей духовной чернию; И тем удобно потревожил Досуг собрания вечерний. А впрочем, впрочем взятки прочь, Я к милосердию охочь. Здесь чепуху, там мелют вздор, Звенит прибор, блестит пробор. Да, видя плащ простолюдина, Не верят серому холсту, Когда с угрозой господина Вершками мерит он версту. Его сияющие латы, Порой блеснув через прореху, Сулят отпор надежный смеху И мщеньем требуют отплаты. Так просто он бесспорно мой. А утром, утром путь домой.

15

Чернеет камень, покрытый пухом, Из камня сосны начеку. И к молний звонкому звонку Ночной извозчик чуток ухом. В простынях льда Пятно зеленое. Мы навсегда В тебя влюбленные. И утро освещало медность небес. А в спутнице бедность – не бес. С суровоусой страны входы Изящновыйного моста, И солнце в венке непогоды Сюда наклоняет уста. Прекрасен избранный из ста, Он на могилу свежевскопанную. На книгу, пальцами растрепанную, Лицом усталым пусть походит, В нем есть то, что нами водит. Зелен и кругол Искусства храм. Оскомин угол. Живу я там.

16

Забыв вселенную, живем мы, Воюя с властью вещества, Полны охальства и истомы, В могучих латах озорства. Утратил вожжи над собой Я в этот год, забывши, кто я. Но поздно, поздно бить отбой, Пускай прикроют песни Ноя. Носатый бес отворит двери, И вас засыпет град вопросов. Отвечу я: по крайней мере, Я буду с ней обутым в осень. Устало я уж в кресло сел, А бес расспросом беспокоил, Права быть глупостью присвоил И тем порядком надоел. Я со стены письма Филонова Смотрю, как конь усталый, до конца. И много муки в письме у оного, В глазах у конского лица. Свирепый конь белком желтеет, И мрак залитый им густеет, С нечеловеческою мукой На полотне тяжелом, грубом Согбенный будущей наукой Дает привет тяжелый губам.

17

Листок немецкий проворно тычет Мне носатая. Проклятый год! Чугунный рок рожденных кличет Для этих сплетен и невзгод. Решетки окон. Златовеет Живот чудовища соседнего. Мороз был умным, он умеет Бельмо соткать в глазу последнего Еще не мертвого окна Узором снежным волокна. Но что ж, довольно на сегодня, Был гроба сводом этот сводня. Пока, пока же помолчим, Позднее в крышку застучим. Порой под низкой крышкой гроба Твердим упорно: о, зазноба!

18

Из глыб мычания Скуем кумиры. В стенах молчания Прорубим дыры. Узнайте, дети, чей призыв И вечно юн, и вечно жив. Я был березой, у которой Порезом ранен был висок. Сойдя своей походкой скорой, Ты принесла зимой цветок.

19

Хвалебных слов ты недостойна, От глаз до ног ты вся позор, Но взята страстью ты спокойна И дышит зноем влажный взор. Пожимаешься ты телом, И, крадучись точно кошка, Ты глядишь по оголтелым Стенам, позже на окошко. И я острее длинной бритвы Порежу тихие молитвы, Скажу на слезы: это рок, Чтоб был, как бритва, я жесток. Чету народов, как щенят, В уме бросая в водоем, Туда иду, куда клонят Меня слова «тебя поем». Для догадок: На лесть я падок. Породе русской вернуть язык Такой, Чтоб соловьиный свист и мык Текли там полною рекой. О, колос, падай! Падать сладко. Гафиза, жизни мудреца, Здесь черноснежная разгадка С небрежной правдою лица. Высшеучебные парнишки Ее зовут Мария Мнишка.

20

Сижу я, обувью ворча, Часы приема у врача. Там травоядная столовая Для посетителей соловая. Моих медведей берлога близко К подолу снежных облаков. Взлетел наверх; висит записка: «О, доро… мой… сию… готов». О, трепет пальцев, беглый стук И треск, как будто в печке пламенный, И лоск знакомых [красных] рук, И ступки стан изящно-каменный. Тростник иль мыслящая печь, И страсть ты тоже печка только. Она, чтоб ляхов гнев навлечь, Она немного тоже полька. Я <между подданных> устал, у повелителя сосну, В повиновении лишь нега. Так ищет верную сосну В полете птица до ночлега. Струею рабской я плесну, Чтоб был потоптан грязью снег. Но что ж! С чела моего снята хмара Тем долгим месяцем угара. Чуть-чуть свою утратил совесть, Зато есть чем заполнить повесть. Мыча, как слон, али чирикая, Здравствуй, здравствуй, я великое. Из руд возможного упорной киркою Я книгу прошлого запачкал, чиркая, Хотя здесь, может, дед Платон Нашел бы целым свой закон. Не поединком беспокоясь. Своею шашкою кичась, Заткнув и Пушкина за пояс, Вошел я к вам сюда сейчас. В тот месяц был сапог дыряв, И мне грозило наводнение, И я, надежду потеряв, Шептал: дружок, не озорничай, На службе будь людских приличий! Я город опишу таким: [он], как заноза, Вошел в то место, где Спиноза Когда-то жил, как в сумке двуутробки. На бой! За мной, созвучия! Не будьте робки! Итак, подвала опишем точно обстановку. Воображенье, брось винтовку! У птиц умирающих, Навеки пристреленных, Взял в долг тот художник суровые глаза, От пыли щеткой мягкой вытер, И их повез с собою в Питер. Подруга, ступка, стрекоза, Лепешки мяты и сырок, И чайник вместо самовара, Небрежных к утвари урок, В углу пивных сосудов пара. Ту ночь провел я до утра. У этих двух, зачем – не знаю, Была беседа их пестра. Валежник ищет так костра. Присохла в нем душа сквозная. Но между ищущих огня Ищите, люди, и меня. Звонок. Кивок. А, это вы? Поклон рассерженный. А, это вы? Привет воздержанный. Я был в немилости тогда, Того достигнув без труда. И вот вошел отменно сух, Я был тогда отважней мух. Священной жертвою полену Придвинусь к теплому колену. Ты снова бросил на весы Уж лысый меч своей красы. Идут толпой седые мысли. И я застыл весь серый в кресле. Ответьте мне: зачем я сер? Бывал ли до меня пример. Белели волосы, как лен, Глаза же острые чернели. Ужель перед зеркалом трудно Ресниц подчеркнуть серебро? Как в море горящее судно Возникло прямое перо. Вот образцы моих острот: Я близоруких спелый рот. Теперь на Каспии, тогда же Чужой невольник на продаже. Уста и мышцы расхвалив, Стояли около друзья, Как мать богатыря. Порою с хохотом слюнявым Из лести ткали мне ковер. Пока же личиком смазливым Звала езиня у озер. И, как ночные мотыльки, Просили некоторые встречи, Но крыльев смяты лепестки! И ясны прежние предтечи. Да, в этот дом, высокий и тяжелый, Входил я часто невеселый. На копьях сил умри, зима, Была тех дней моя мечта. Но все же я скажу без шуток, Зачем же истину скрывать, Одетый, трое целых суток, Я не покидывал кровать. В бессильной злобе только вскакивая, Недели ревности оплакивая. А между тем, мертвец зеленый Стоял в углу красноречиво. Его родитель воспаленный, Узрев певца, изрек: и пива. Как умно шамкали враги, Они жевали сапоги, Его приятели-покойники Взирали умно из холстов. Как полотенце рукомойника Из кружев ободы перстов. Весенний хлыст развесист ивы. Слеза? Серебряный пушок. И встречи первые бурливы, Еще рассудок-пастушок. Видали: хищная ворона Порой несет в когтях ягненка? Вой пастуховский, бивень звона. А рядом бьется с клячей конка. Да на чумной растут заразе Молочно-сизые цветы, Вбирая в хобот воли грязи По длани [рока я и ты]. Горячий жар слов подкупал Ее несвязанные речи. Но мака я не узнавал Сквозь лихорадку (ум овечий). А между тем, его зерном Питался часто перед сном. Как в невод бились зерна мака В концы ручейные очей. Она сотрудник гайдамака И верит в силу «я» лучей. . . . . . . . . . . . . . . . И сил могучих полна и эта Лысокурая моя. Частушка ей сейчас пропета. Тебе свою сальную шкуру Тигрица-столица несет, А ей белокурый понуро В созвездиях место дает. Неситесь песни о скитальцах, Стучите кости на узких пальцах, И громко ревите слова моряков Сквозь бурю, за волны до тех облаков. Перевернув зарницы выси И отделившись легче мыси, Не знаю, мертв я иль живой, Сейчас поверю я, что вы Прилипните к потолку главой Одной работой своей воли. Гребя веслом, везет проказа Ушкуй задумчивых пьянчуг. За денщикова бровью глаза Проходит дым, огонь и юг. И дым закутает нас дымкой, Как чайка синяя носясь, А муж томительной ужимкой Посмотрит, веком вбок косясь. В какой серый мрачный гроб Замкнуты сизой клетки здания. А в песне море и озноб И трепет ночью мироздания, И клекот белого орлана, И чаек хохот или плач. О, водопадный хрип горлана! Душа летела, как Кивач. Славное море, священный Байкал Тот выход песни замыкал.

1914

Олег Трупов*

Зачем виденью моему Я дал кладбищенское слово? Апчхи! Могил усопших «мму» Свирель взять именем готова. Ах, Глеб Убийцын или Трупов – Не все ль равно? где краски скупы, Не нужно девам и чело, Уст полумертвое село. Так цветик, вынут из стакана, Теряет свежесть нежных жил, Лицо роняет ниже стана. Но он в воде, и он ожил. Олегу Трупу были девы – Вод нежносвистные напевы. Ведь взор обгонит шаг усталых, Ведь взор метельней скакуна. Так разум, даже пеплом малых,– Скакун столетий табуна. Вы жили в Пушкине и с ним Труп Гончаровой был любим. Тобой, певцом Бахчисарая, Та бриль – зеленая, сырая – Рукой небрежною одета Над бровью Трупова Олега С упрямой бровию обета. Что жизнь у смертного ночлега? Промолвит: «Он был некто». Так Теперь я вижу – свой пятак… Конечно, чтец! бре-гись! мой нож! На вас, на нас, на общий люд Отменно не был он похож: Где вы нежны – Олег был лют, Где вы тростник – там князем бурь Бросал всему устало: дурь! Где вы лишь блещущий сапог – Он одуванчиков венок. И в отраженьи на секире Себя постигнув в взоре жен, Он покорял ресниц Сибири, По Ленам ласки унесен. Надменный хлыст сверкнет китам: Их, серых, три, он с ними там. «Меня вези в страну тамтам!» Как голубь, если налетается, Вдруг упадает в синий таз, Я верю, Пушкина скитается Его душа в чудесный час. И вдруг, упав на эти строки, Виёт над пропастью намеки. Платком столетия пестра Поет – моей душе сестра. Но я почти что чту мечту, Когда та пахнет кровью снега. (Сейчас орлицей на лету Схвачу я озеро Онега). Безумный год. Безумий четки В год трупа снимет с тени тень. То скучный вечер умной тетки, То спора Разинский кистень! Живые уж не веселили, Мне трупы равенство сулили [Но вековою бездной злят]. Болеет жемчуг. И ты, о зеркало, болей За образ черных соболей. Опять наготы наготове Твои набатовы зрачки. Вода журчит. Итог Любовей – [Всегда готовые] крючки. Так в даче дикой в время оно Друзья снимали труп Гапона. А снег летел. Стучались враны. Их книгами смерть предуказана. Священник стриженый и странный Крутился сумрачно-взлохмаченный. Свои вечерние зрачки закрыв суровою ладонью, Зима прильнула к подоконью. Народа волны, гул и гам. Снежинок царство льнет к ногам. Под руководством деловерца Угрюмые, злые и хор о хор Из глоток заводов, чье умерло сердце, Хлынули люди с копьями зорь. И снег мгновенно покраснел И клювом ворона чернел. Где самоубийца раз висел И облупился потолок, Я в кресло дружеское сел. В чем он ходил? Перчатки, котелок… И уж испуганной орлицей Хлопочет Пронин над теплицей. Я вспомнил, что было вчера: <нрзб> обои, <нрзб> веера. Я обманулся у Невы, Доверив все двадцати-трехлетью. Очей неверной синевы Коварен зов за черной сетью. (Сейчас вы та же, та же, та же Отчасти и немного даже). Вот юноша. Он еще не стар. Он немного седой. Он знает, что мыслей и жизни пожар Война заливает свинцовой водой. Многим их 20, закрытых щитом, [Вождям] дадут раньше и отымут потом. В своей зеленой гладкой коже В чужой руке покорный ножик. И этот вечер золотой – Он так изыскан и изящен, Что только серной кислотой Лечить возьмется раны наши. Крыла ударом серым лечит Внезапной смерти белый кречет. Глаза холодно-ледяные Так часто в дружеской молве. Они нужны решать иные Беспутно томной голове. Хотите, дам вам мировую славу… А, так! Вы не смеетесь по какому праву? О дне крутом и дней былого в <мороте> Зачем вы целый час так тараторите? Я улыбнулся, я молчал. И вежливо холодно-ледяными Глазами друг мой отвечал И прошептал чужое имя. Окурка погасил он уголек, Не посмотрев условленный упрек. Как белые льны и как снежные глины, Волос упадал за уступом уступ. Концы ресниц чудесно длинны, А рот чаровательно глуп. Две точки зрачков в серединах колец, Глаза эти каменные – их высек резец. День белого взмаха ресницами,– Девичество смерти скитается, снится нам. Другим народом, другою кровью Пьянятся нищие любовью. К чужого моря люда устью Летят, весло направив грустью. Изящный вечер. Пел Эн-ин С восточной сладостью напева. И вот уж – легок на помин – Пришел 13-й, и цева В устах незримого звенит Беседы скорой. Журчали речи водопадом И, поздравляя с новым гадом, Мы, созерцаемые тьмами Старинной жаловались Маме. Бросали холод веера. И умер говор. Что, пора? Глеб Трупов властно пил зрачки И думал: есть звук мировой. Дорогу, дорогу, идут дурачки, То смерть приближалась с толпой моровой. Глеб Трупов не был уж красив, В нем лишь орлиный взмах бровей. Свои глаза, как бес скосив, Волком он вырос у дверей. Морозный день. Бросает синий дым плита На улицах Казани. Тогда про пляску живота Он слышал много указаний. Все курят дым, и лишь клянется кто-то, Что все еще черны тенёта. И черный дым на черном теле. Ай-ай! где-где? цветы слетели. Но как описывал <Рагозин>, <Волнений дым> прозрачен и морозен. Вы хохот помните его, Что окна сумрачно гудели. И после шепот: «ничего». И просьба, чтобы не галдели. Кривляясь той, что выросла на рынке, Себя закрыв в цветочный сноп, Зеленым золотом кувшинок Обвил хохочущий свой лоб. Как пережиток крепостничества, Зеленых ив качнет девичество. Он долго, долго хохотал, Как будто Пушкина читал. Красавиц смуглые колечки Ужели ты припоминал, Когда в проворных волнах речки Он тело зверское купал. Собрание плетей, тройчатки, Бичи, хлысты, орудия Батыя. Я кто? десятая, семнадцатая? Перчатки Сняв, дала увидеть кольца золотые. Любимая, приставом строгой молвы, Она: то – милый, то – на «вы». Волшебно-тонкой сладка боль, Я взял из кожи мягкий хлыст По уговору многих воль И им взмахнул короткий свист. Мыслитель толстый и опухший, как мертвец Смотрел с стены. Какой-то живописец Так написал его, что сам игры отец Его велел как друга высечь. И смелый замысел стать тем, О ком задумались века, Чей образ сквозь столетий тень Чертила важная рука, Расположением чернил Кто судьбы ваши изменил Нечеловеческой игрой, Кто исказил гробов покой, Кому сей мир – зеленый стол, Кому давно не милы страсти, Кому знаком восставший вол, А звезды – радостные масти.

<1915–1916>

<Воззвание Председателей Земного Шара>*

Только мы, свернув ваши три года войны В один завиток грозной трубы, Поем и кричим, поем и кричим, Пьяные прелестью той истины, Что Правительство Земного Шара Уже существует. Оно – Мы. Только мы нацепили на свои лбы Дикие венки Правителей Земного Шара. Неумолимые в своей загорелой жестокости, Встав на глыбу захватного права, Подымая прапор времени, Мы, обжигатели сырых глин человечества В кувшины времени и балакири, Мы, зачинатели охоты за душами людей, Воем в седые морские рога, Скликаем людские стада – Эго-э? Кто с нами? Кто нам товарищ и друг? Эго-э! кто за нами? Так пляшем мы, пастухи людей и Человечества, играя на волынке. Эво-э! Кто больше? Эво-э! Кто дальше? Только мы, встав на глыбу Себя и своих имен, Хотим среди моря ваших злобных зрачков, Пересеченных голодом виселиц И искаженных предсмертным ужасом, Около прибоя людского воя, Назвать и впредь величать себя Председателями Земного Шара. Какие наглецы, – скажут некоторые.– Нет, они святые, – возразят другие. Но мы улыбнемся, как боги, И покажем рукою на Солнце. Поволоките Его на веревке для собак, Повесьте Его на словах: Равенство, Братство, Свобода, Судите Его вашим судом судомоек За то, что в преддверьях Очень улыбчивой весны Оно вложило в нас эти красивые мысли, Эти слова и дало Эти гневные взоры. Виновник – Оно. Ведь мы исполняем Солнечный шепот, Когда врываемся к вам как Главноуполномоченные Его приказов, Его строгих велений. Жирные толпы человечества Протянутся по нашим следам, Где мы прошли. Лондон, Париж и Чикаго Из благодарности заменят свои Имена нашими. Но мы простим им их глупость. Это дальнее будущее, А пока, матери, Уносите своих детей, Если покажется где-нибудь государство. Юноши, скачите и прячьтесь в пещеры И в глубь моря, Если увидите где-нибудь государство. Девушки и те, кто не выносит запаха мертвых, Падайте в обморок при слове «границы»: Они пахнут трупами. Ведь каждая плаха была когда-то Хорошим сосновым деревом, Кудрявой сосной. Плаха плоха только тем, Что на ней рубят головы людям. Так, государство, и ты Очень хорошее слово со сна – В нем есть И звуков: Много удобства и свежести. Ты росло в лесу слов: Пепельница, спичка, окурок, Равный меж равными; Но зачем оно кормится людьми? Зачем отечество стало людоедом, А родина его женой? Эй! Слушайте! Вот мы от имени всего человечества Обращаемся с переговорами К государствам прошлого: Если вы, о государства, прекрасны, Как вы любите сами о себе рассказывать И заставляете рассказывать о себе Своих слуг, То зачем эта пища богов? Зачем мы, люди, трещим у вас на челюстях Между клыками и коренными зубами? Слушайте, государства пространств, Ведь вот уже три года Вы делали вид, Что человечество – только пирожное, Сладкий сухарь, тающий у вас во рту; А если сухарь запрыгает бритвой и скажет: мамочка! Если его посыпать нами, Как ядом? Отныне мы приказываем заменить слова: «Милостью Божьей» «Милостью Фиджи». Прилично ли Господину Земному Шару (Да творится воля Его) Поощрять соборное людоедство В пределах себя? Не высоким ли холопством Со стороны людей, как едомых, Защищать своего верховного Едока? Послушайте! Даже муравьи Брызгают муравьиной кислотой на язык медведя. Если же возразят, Что государство пространств неподсудно Как правовое соборное лицо, Не возразим ли мы, что и человек Тоже двурукое государство Шариков кровяных и тоже соборен. Если же государства плохи, То кто из нас ударит палец о палец, Чтобы отсрочить их сон Под одеялом: навеки? Вы недовольны, о государства И их правительства, Вы предостерегающе щелкаете зубами И делаете прыжки. Что ж! Мы – высшая сила И всегда сможем ответить На мятеж государств, Мятеж рабов,– Метким письмом. Стоя на палубе слова «надгосударство звезды» И не нуждаясь в палке в час этой качки, Мы спрашиваем: что выше – Мы, в силу мятежного права И неоспоримые в своем первенстве, Пользуясь охраной законов о изобретении И объявившие себя Председателями Земного Шара, Или вы, правительства Отдельных стран прошлого, Эти будничные остатки около боен Двуногих быков, Трупной влагой коих вы помазаны? Что касается нас, вождей человечества, Построенного нами по законам лучей При помощи уравнений рока, То мы отрицаем господ, Именующих себя правителями, Государствами и другими книгоиздательствами И торговыми домами «Война и К°», Приставившими мельницы милого благополучия К уже трехлетнему водопаду Вашего пива и нашей крови С беззащитно-красной волной. Мы видим государства, павшие на меч С отчаяния, что мы пришли. С родиной на устах, Обмахиваясь веером военно-полевого устава, Вами нагло выведена война В круг невест человека. А вы, государства пространств, успокойтесь И не плачьте, как девочки. Как частное соглашение частных лиц, Вместе с обществами поклонников Данте, Разведения кроликов, борьбы с сусликами, Вы войдете под сень изданных нами законов. Мы вас не тронем. Раз в году вы будете собираться на годичные собрания, Делая смотр редеющим силам И опираясь на право союзов. Оставайтесь добровольным соглашением Частных лиц, никому не нужным И никому не важным, Скучным, как зубная боль У бабушки 17 столетия. Вы относитесь к нам, Как волосатая ного-рука обезьянки, Обожженная неведомым богом-пламенем, К руке мыслителя, спокойно Управляющей вселенной, Этого всадника оседланного рока. Больше того: мы основываем Общество для защиты государств От грубого и жестокого обращения Со стороны общин времени. Как стрелочники У встречных путей Прошлого и Будущего, Мы так же хладнокровно относимся К замене ваших государств Научно построенным человечеством, Как к замене липового лаптя Зеркальным заревом поезда. Товарищи рабочие! Не сетуйте на нас: Мы, как рабочие-зодчие, Идем особой дорогой к общей цели. Мы – особый род оружия. Итак, боевая перчатка Трех слов: Правительство Земного Шара Брошена. Перерезанное красной молнией, Голубое знамя безволода, Знамя ветреных зорь, утренних солнц Поднято и развевается над землей. Вот оно, друзья мои! Правительство Земного Шара. Пропуск в Правительство Звезды: Сун-Ят-сену, Рабиндранат Тагору, Вильсону, Керенскому.   Предложения Законы быта да сменятся Уравнениями рока. Персидский ковер имен государств Да сменится лучом человечества. Мир понимается как луч. Вы – построение пространств. Мы – построение времени. Во имя проведения в жизнь Высоких начал противоденег Владельцам торговых и промышленных предприятий Дать погоны прапорщика Трудовых войск С сохранением за ними оклада Прапорщиков рабочих войск. Живая сила предприятий поступает В распоряжение мирных рабочих войск.

21 апреля 1917

Война в мышеловке*

1

Вы помните? я щеткам сапожным Малую Медведицу повелел отставить от ног подошвы, Гривенник бросил вселенной и после тревожно Из старых слов сделал крошево. Где конницей столетий ораны Лохматые пашни белой зари, Я повелел быть крылом ворону И небу сухо заметил: «Будь добро, умри!» И когда мне позже приспичилось, Я, чтобы больше и дольше хохотать, Весь род людей сломал, как коробку спичек, И начал стихи читать. Был шар земной Прекрасно схвачен лапой сумасшедшего. – За мной! Бояться нечего!

2

И когда земной шар, выгорев, Станет строже и спросит: кто же я? Мы создадим «Слово Полку Игореве» Или же что-нибудь на него похожее. Это не люди, не боги, не жизни, Ведь в треугольниках – сумрак души! Это над людом в сумрачной тризне Теней и углов Пифагора ковши! Чугунная дева вязала чулок Устало, упорно. Широкий чугун Сейчас полетит, и мертвый стрелок Завянет, хотя был красивый и юн. Какие люди, какие масти В колоде слухов, дань молве! Врачей зубных у моря снасти И зубы коренные, но с башнями «Бувэ»! И старец пены, мутный взором, Из кружки пива выползая, Грозит судьбою и позором, Из белой пены вылезая. Малявина красивицы, в венке цветов Коровина, Поймали небоптицу. Хлопочут так и сяк. Небесная телега набила им оскомину. Им неприятен немец, упитанный толстяк. И как земно и как знакомо И то, что некоторые живы, И то, что мышь на грани тома, Что к ворону По – ворон Калки ленивый!

3

Как! И я, верх неги, Я, оскорбленный за людей, что они такие, Я, вскормленный лучшими зорями России, Я, повитой лучшими свистами птиц,– Свидетели: вы, лебеди, дрозды и журавли! – Во сне провлекший свои дни, Я тоже возьму ружье (оно большое и глупое, Тяжелее почерка) И буду шагать по дороге, Отбивая в сутки 365.317 ударов – ровно. И устрою из черепа брызги, И забуду о милом государстве 22-летних, Свободном от глупости возрастов старших, Отцов семейства (общественные пороки возрастов старших). Я, написавший столько песен, Что их хватит на мост до серебряного месяца… Нет! Нет! Волшебницы дар есть у меня, сестры небоглазой, С ним я распутаю нить человечества, Не проигравшего глупо Вещих эллинов грез, Хотя мы летаем. Я ж негодую на то, что слова нет у меня, Чтобы воспеть мне изменившую Избранницу сердца. Ныне в плену я у старцев злобных, Хотя я лишь кролик пугливый и дикий, А не король государства времен, Как зовут меня люди: Шаг небольшой, только ик, И упавшее О, кольцо золотое, Что катится по полу.

4

Вы были строгой, вы были вдохновенной, Я был Дунаем, вы были Веной. Вы что-то не знали, о чем-то молчали, Вы ждали каких-то неясных примет. И тополи дальние тени качали, И поле лишь было молчанья совет. Панна пены, панна пены, Что вы, тополь или сон? Или только бьется в стены Роковое слово «он»? Иль за белою сорочкой Голубь бьется с той поры, Как исчезнул в море точкой Хмурый призрак серой при? Это чаек серых лёт! Это вскрикнувшие гаги! Полон силы и отваги Через черес он войдет!

5

Где волк воскликнул кровью: «Эй! Я юноши тело ем»,– Там скажет мать: «Дала сынов я». Мы, старцы, рассудим, что делаем. Правда, что юноши стали дешевле? Дешевле земли, бочки воды и телеги углей? Ты, женщина в белом, косящая стебли, Мышцами смуглая, в работе наглей! «Мертвые юноши! Мертвые юноши!» – По площадям плещется стон городов. Не так ли разносчик сорок и дроздов? – Их перья на шляпу свою нашей. Кто книжечку издал «Песни последних оленей», Висит, продетый кольцом за колени, Рядом с серебряной шкуркою зайца, Там, где сметана, мясо и яйца. Падают Брянские, растут у Манташева… Нет уже юноши, нет уже нашего Черноглазого короля беседы за ужином. Поймите, он дорог, поймите, он нужен нам!

6

Не выли трубы набат о гибели: «Товарищи милые, милые выбыли». Ах, вашей власти вне не я – Поет жестокий узор уравнения. Народы бросились покорно, Как Польша, вплавь, в мои обители, Ведь я люблю на крыльях ворона Глаза красивого Спасителя! За ним, за ним! Туда, где нем он! На тот зеленый луг, за Неман! За Неман свинцовый и серый! За Неман, за Неман, кто верует!

<7>

Я задел нечаянно локтем Косы, сёстры вечернему ворону, А мост царапал ногтем Пехотинца, бежавшего в сторону. Убийцы, под волнами всхлипывая, Лежали, как помосты липовые. Чесала гребнем смерть себя, Свои могучие власы, И мошки ненужных жизней Напрасно хотели ее укусить.

<8>

Девы и юноши, вспомните, Кого мы и что мы сегодня увидели, Чьи взоры и губы истом не те, А ты вчера с позавчера, увы, дели! Горе вам, горе вам, жители пазух, Мира и мора глубоких морщин, Точно на блюде, на хворях чумазых, Поданы вами горы мужчин. Если встал он, Принесет ему череп «Эс», Вечный и мирный, жизни первей! Это смерть идет на перепись Пищевого довольства червей. Поймите, люди, да есть же стыд же, Вам не хватит в Сибири лесной костылей, Иль позовите с острова Фиджи Черных и мрачных учителей И проходите годами науку, Как должно есть человечью руку. Нет, о друзья! Величаво идемте к Войне-Великаньше, Что волосы чешет свои от трупья. Воскликнемте смело, смело как раньше: «Мамонт наглый, жди копья! Вкушаешь мужчин а 1а Строганов». Вы не взошли на мой материк! Будь же неслыхан и строго нов Похорон мира глухой пятерик Гулко шагай и глубокую тайну Храни вороными ушами в чехлах, Я верю, я верю, что некогда «Майна!» Воскликнет Будда или Аллах. Белые дроги, белые дроги, Черное платье и узкие ноги. Был бы лишь верен, вернее пищали с кремнями, мой ум бы, Выбрал я целью оленя лохматого. За мною, Америго, Кортец, Колумбы! Шашки шевелятся, вижу я мат его!

<9>

Капает с весел сияющий дождь, Синим пловцом величая. Бесплотным венком ты увенчан, о вождь! То видим и верим, чуя и чая. Где он? Наши думы о нем! Как струи, огни без числа, Бесплотным и синим огнем Пылая, стекают с весла. Но стоит, держа правило, Не гордится кистенем. И что ему на море мило? И что тосковало о нем? Какой он? Он русый, точно зори, Как колос спелой ржи, А взоры – это море, где плавают моржи. И жемчугом синим пламена Зажгутся опять как венок. А он, потерявший имёна, Стоит молчалив, одинок. А ветер забился все крепче и крепче, Суровый и бешеный моря глагол! Но имя какое же шепчет Он, тот, кому буря престол? Когда голубая громада Закрыла созвездий звено, Он бросил клич: «Надо, Веди, голубое руно!»

<10>

И люди спешно моют души в прачешной, И спешно перекрашивают совестей морды, Чтоб некто, лицом сумасшествия гордый, Над самым ухом завыл: «Ты ничего не значишь, эй!» И многие, надев воротнички, Не знали, что делать дальше с ними: Встав на цыпочки, повесить на сучки Иль написать обещанное имя.

<11>

Котенку шепчешь: «Не кусай». Когда умру, тебе дам крылья. Уста напишет Хокусай, А брови – девушки Мурильо.

<12>

Табун шагов, чугун слонов! Венки на бабра повесим сонно, Скачемте вместе, Самы и Самы, Нас много – хоботных тел. Десять – ничто. Нас много – друзей единицы. Заставим горлинок пушек снаряды носить. Движением гражданина мира первого – волка Похитим коней с Чартомлыцкого блюда. Ученее волка (первого писаря русской земли) Прославим мертвые резцы и мертвенную драку Шею сломим наречьям, точно гусятам, Нам наскучило их «га-га-га»! Наденем намордник вселенной, Чтоб не кусала нас, юношей, И пойдем около белых и узких борзых С хлыстами и тонкие. Лютики выкрасим кровью руки, Разбитой о бивни вселенной, О морду вселенной. И из Пушкина трупов кумирных Пушек наделаем сна. От старцев глупых вещие юноши уйдут И оснуют мировое государство Граждан одного возраста.

<13>

Одетый в сеть летучих рыб, Нахмурил лоб суровый бог рыб. Какой-то общий шум и шип, И, точно красный выстрел, погреб. За алым парусом огня Чернеют люди и хлопочут. Могил видением казня, Разбой валов про смерть пророчит. И кто-то, чернильницей взгляда недобрый, Упал, плетнем смерти подняв свои ребра, Упав, точно башен и пушек устав. Вот палуба поднялась на дыбы, Уже не сдержана никем. Русалки, готовьте гробы! Оденьте из водорослей шлем, От земли печальной вымыв, И покройте поцелуями этот бледный желтый воск кости. А на небе, там, где тучи, Человеческие плоскости Ломоть режут белых дымов. Люди, где вы? Вы не вышли Из белой праотцев могилы, И только смерть, хрипя на дышле, Дрожит и выбилась из силы. Она устала. Пожалейте Ее за голос «куд-кудах»! Как тяжело и трудно ей идти, Ногами вязнет в черепах. Кто волит, чтоб чугунный обод Не переехал взоров ласточки, Над тем качнулся зверский хобот И вдруг ударил с силой вас тоски. И бьет тяжелою колодой Он оглупевшего зверка, И масти красною свободой Наполнят чашу, пусть горька.

<14>

Свобода приходит нагая, Бросая на сердце цветы, И мы, с нею в ногу шагая, Беседуем с небом на «ты». Мы, воины, строго ударим Рукой по суровым щитам: Да будет народ государем Всегда, навсегда, здесь и там! Пусть девы споют у оконца, Меж песен о древнем походе, О верноподданном Солнца Самодержавном народе.

<15>

Эта осень такая заячья, И глазу границы не вывести Осени робкой и зайца пугливости. Окраскою желтой хитер Осени желтой житер. От гривы до гребли Всюду мертвые листья и стебли. И глаз остановится слепо, не зная, чья – Осени шкурка или же заячья?

<16>

Вчера я молвил: «Гулля, гулля!» И войны прилетели и клевали Из рук моих зерно. И надо мной склонился дёдер, Обвитый перьями гробов, И с мышеловкою у бедер, И мышью судеб меж зубов. Крива извилистая трость И злы синеющие зины. Но белая, как лебедь, кость, Глазами зетит из корзины. Я молвил: «Горе! Мышелов! Зачем судьбу устами держишь?» Но он ответил: «Судьболов Я и волей чисел – ломодержец». И мавы в битвенных одеждах, Чьи кости мяса лишены, И с пляской конницы на веждах, Проходят с именем жены. Крутясь волшебною жемжуркой, Они кричали: «Веле! Веле!» И к солнцу прилепив окурок, К закату призраком летели. А я червонною сорочкой Гордился, стиснув удила,– Война в сорочке родила. Мой мертвый взор чернеет точкой.

<17>

Узнать голубую вражду И синий знакомый дымок, Я сколько столетий прожду? Теперь же я запер себя на замок. О боги! Вы оставили меня И уж не трепещете крылами за плечами, И не заглядываете через плечо в мой почерк. В грязи утопая, мы тянем сетьми Слепое человечество. Мы были, мы были детьми, Теперь мы – крылатое жречество. Уж сиротеют серебряные почки В руке растерянной девицы, Ей некого, ей незачем хлестать! Пером войны поставленные точки И кладбища большие, как столица, Иных людей иная стать. Где в простыню из мертвых юношей Обулась общая земля, В ракушке сердца жемчуг выношу, Вас злобным свистом жалейки зля. Ворота старые за цепью, И нищий, и кривая палка, И государства плеч (отрепье) Блестят, о умная гадалка!

<18>

Воин! Ты вырвал у небес кий И бросил шар земли. И новый Ян Собеский Выбросил: «Пли!» Тому, кто Уравнение Минковского На шлеме сером начертал, И песнезовом Маяковского На небе черном проблистал.

<19>

Ты же, чей разум стекал, Как седой водопад, На пастушеский быт первой древности, Кого числам внимал И послушно скакал Очарованный гад В кольцах ревности И змея плененного пляска и корчи, И кольца, и свист, и шипение Кого заставляли все зорче и зорче Шиповники солнц понимать, точно пение. Кто череп, рожденный отцом, Буравчиком спокойно пробуравил И в скважину надменно вставил Росистую ветку Млечного Пути, Чтоб щеголем в гости идти. В чьем черепе, точно стакане, Была росистая ветка черных небес, И звезды несут вдохновенные дани Ему, проницавшему полночи лес. Я, носящий весь земной шар На мизинце правой руки, – Мой перстень неслыханных чар – Тебе говорю: Ты! Ты вспыхнул среди темноты. Так я кричу, крик за криком, И на моем каменеющем крике Ворон священный и дикий Совьет гнездо и вырастут ворона дети, А на руке, протянутой к звездам, Проползет улитка столетий! Блаженна стрекоза, разбитая грозой, Когда она прячется на нижней стороне Древесного листа. Блажен земной шар, когда он блестит На мизинце моей руки!

<20>

Страну Лебедию забуду И ноги трепетных Моревен. Про Конецарство, ведь оттуда я, Доверю звуки моей цеве. Где конь благородный и черный Ударом ноги рассудил, Что юных убийца упорный, Жуя, станет жить, медь удил. Где конь звероокий с волной белоснежной Стоит, как судья у помоста, И дышло везут колесницы тележной Дроби преступные, со ста. И где гривонос благородный Свое доверяет копыто Ладони покорно холодной, А чья она – всеми забыто. Где гривы – воздух, взоры – песни, Все дальше, дальше от ням-ням! Мы стали лучше и небесней, Когда доверились коням. О, люди! Так разрешите вас назвать! Жгите меня, Но так приятно целовать Копыто у коня: Они на нас так непохожи, Они и строже и умней, И белоснежный холод кожи, И поступь твердая камней. Мы не рабы, но вы посадники, Но вы избранники людей! И ржут прекрасные урядники, В нас испытуя слово «дей!» Над людом конских судей род Обвил земной шар новой молнией. Война за кровь проходит в брод. Мы крикнем: «Этот дол не ей!» И черные, белые, желтые Забыли про лай и про наречья. Иной судья – твой шаг, тяжел ты! И власть судьи не человечья. Ах, князь и кнезь, и конь, и книга Речей жестокое пророчество. Они одной судьбы, их иго Нам незаметно, точно отчество.

<21>

Ветер – пение Кого и о чем? Нетерпение Меча стать мячом. Я умер, я умер, И хлынула кровь По латам широким потоком. Очнулся я иначе, вновь Окинув вас воина оком.

1919. (1915–1918)

Каменная баба*

Старик с извилистою палкой И очарованная тишь. И, где хохочущей русалкой Над мертвым мамонтом сидишь, Шумит кора старинной ивы, Лепечет сказки по-людски, А девы каменные нивы – Как сказки каменной досюг. Вас древняя воздвигла треба. Вы тянетесь от неба и до неба. Они суровы и жестоки, Их бусы – грубая резьба. И сказок камня о Востоке Не понимают ястреба. Стоит с улыбкою недвижной, Забытая неведомым отцом, И на груди ее булыжной Блестит роса серебряным сосцом. Здесь девы скок темноволосой Орла ночного разбудил, Ее развеянные косы, Его молчание удил! И снежной вязью вьются горы, Столетних звуков твердые извивы. И разговору вод заборы Утесов, сверху падших в нивы. Вон дерево кому-то молится На сумрачной поляне. И плачется, и волится Словами без названий. О тополь нежный, тополь черный, Любимец свежих вечеров! И этот трепет разговорный Его качаемых листов Сюда идет: пиши-пиши, Златоволосый и немой. Что надо отроку в тиши Над серебристою молвой? Рыдать, что этот Млечный Путь не мой? «Как много стонет мертвых тысяч Под покрывалом свежим праха! И я последний живописец Земли неслыханного страха. Я каждый день жду выстрела в себя. За что? За что? Ведь всех любя, Я раньше жил, до этих дней, В степи ковыльной, меж камней». Пр ишел и сел. Рукой задвинул Лица пылающую книгу. И месяц плачущему сыну Дает вечерних звезд ковригу. «Мне много ль надо? Коврига хлеба И капля молока, Да это небо, Да эти облака!» Люблю и млечных жен, и этих, Что не торопятся цвести. И это я забился в сетях На сетке Млечного Пути. Когда краснела кровью Висла И покраснел от крови Тисс, Тогда рыдающие числа Над бедным миром пронеслись. И синели крылья бабочки, Точно двух кумирных баб очки. Серо-белая, она Здесь стоять осуждена Как пристанище козявок, Без гребня и без булавок, Рукой грубой указав Любви каменный устав. Глаза – серые доски – Грубы и плоски. И на них мотылек Крылами прилег. Огромный мотылек крылами закрыл И синее небо мелькающих крыл, Кружевом точек берёг Вишневой чертой огонек. И каменной бабе огня многоточие Давало и разум и очи ей. Синели очи и вырос разум Воздушным бродяги указом. Вспыхнула темною ночью солома? Камень кумирный, вставай и играй Игор игрою и грома. Раньше слепец, сторож овец, Смело смотри большим мотыльком, Видящий Млечным Путем. Ведь пели пули в глыб лоб, без злобы, чтобы Сбросил оковы гроб мотыльковый, падал в гробы гроб. Гоп! Гоп! в небо прыгай, гроб! Камень, шагай, звезды кружи гопаком. В небо смотри мотыльком. Помни, пока Эти веселые звезды, пламя блистающих звезд – На голубом сапоге гопака Шляпкою блещущий гвоздь. Более радуг в цвета! Бурного лёта лета! Дева степей уж не та!

20 марта 1919