— Подпись подлинная? — и протянул Ерожину копию контракта. Затем встал и, покопавшись в шкафу, извлек еще одну бумагу.

Ерожин сличил подписи.

— На глаз идентичны. Можно сделать экспертизу, — разглядывая бумаги, предложил Ерожин. — Думаю, что липу поляк бы не подсунул.

— Странно, почему Смит мне ничего не сказал о Стаховском. Я с ним говорил три раза. — Сева снял трубку и набрал Лондон. Поговорив несколько минут по-английски, Кроткин перевел Ерожину суть разговора. Вилли Смит действительно их познакомил, но — по его словам — это произошло совершенно случайно.

Смит эпизоду не придал значения, поэтому не счел нужным о нем сообщать. Ручаться за Стаховского или рекомендовать его в качестве партнера Вилли не собирается.

— Твой англичанин крутит, — уверенно заявил Петр Григорьевич.

— Не исключаю, — согласился Кроткин. — Стаховский мог за это знакомство прилично заплатить.

— Наверняка. Они договорились. Твой Смит знакомит Фоню с поляком, получает за это вознаграждение. Обещает факт знакомства подтвердить. Стаховскому больше ничего и не надо. — Петр Григорьевич отчетливо представил себе, как Стаховский обрабатывает Фоню. — Пан — мастер интриги. Он ведет Фоню в ресторан, подпаивает и дает взятку.

— Фоня почти не пьет, раз. Взятку не возьмет, два, — уверенно возразил Сева. — Фоня влюблен в Любу и очень серьезно относится ко мне.

— Согласен. Но Фоня никогда не сталкивался с аферистом такого класса. Могу рассказать, как было дело. — Ерожин прошелся по кабинету. — Поляки свое оборудование ценят дешевле японцев и шведов?

— Да, почти на треть, — подтвердил Кроткий.

— Стаховский обрабатывает Михеева, напаивает его до дури, всовывает взятку и добивается подписи.

— Михеев не пил, — уверенно повторил Сева.

— У меня есть право утверждать, что вы ошибаетесь. Медицинское исследование я видел. В крови Михеева обнаружено остаточное присутствие алкоголя. Если он не пил в самолете, то в Лондоне он напился сильно.

— Странно, — удивился Кроткин.

— Дальше события разворачиваются так.

Фоня трезвеет. Вспоминает, что поставил подпись и взял деньги. Прерывает командировку и летит в Москву. Вы утверждаете, что он вас уважал. Согласен. Поэтому прямо с аэродрома Михеев мчится на Плющиху в надежде застать вас и все выложить. Но его убивают. Убивают и грабят, потому что в кейсе он везет деньги, много денег. В кейсе Михеева взятка. Появляется версия, что Михеева убили ради денег.

Стаховский мог нанять киллера?

Сева включил компьютер, вышел в Интернет, нашел польскую фирму, указанную в контракте, и ответил:

— Фирма существует. Ее мало знают, и полякам крупный контракт получить трудно. Если предположить, что Стаховский дал деньги Михееву, зачем после этого давать деньги киллеру?

Не вижу логики. Для меня сейчас главное — от поляков отвязаться. Я не могу подставлять фонд.

Документ подписан. Стаховский может оспаривать свое право через международный суд.

— Прикиньте, сколько мог дать Михееву «ясновельможный пан». Расскажите ему мою историю и предложите вернуть взятку, в противном случае пригрозите скандалом. У вас есть козырь. Вилли Смит не дает за фирму Стаховского свое поручительство.

— Попробую, — оживился Кроткин. — Для меня такая развязка самая предпочтительная.

Дать подряд полякам — загубить репутацию фонда… Сделайте на всякий случай экспертизу подписи Результат мне нужен к трем часам.

Ерожин отправился к Белорусскому вокзалу на метро. Отыскал на стоянке свою «девятку» и, расплатившись с охранником, нырнул под поднятый шлагбаум. Тверская собрала пробку, и километр до поворота Ерожин ехал почти час. Он злился, поскольку на Петровке надо успеть сделать экспертизу подписи Михеева и узнать новости из Ташкента. Погасив раздражение от черепашьей скорости, он вновь и вновь возвращался к тому дню, когда Михеев прилетел из Лондона. Петр Григорьевич чувствовал, он был почти уверен, что все так и было, как он рассказал Кроткину. Михеев из аэропорта примчался на Плющиху. Его жгли деньги Стаховского. В подъезде он узнает от лифтера, что Севы нет, но дома Люба. Вот он несется по лестнице. Тут видение Ерожина расплывалось, тут начинались чудеса. Ерожин вспомнил анекдот про молодого ученого, встретившего в лесу старушку: «Полюби меня, милый, завтра будешь доктором наук». Исполнив просьбу бабульки, ученый на другой день отыскал ее в лесу и давай ругать: зачем, бабушка, обманула. А бабулька усмехнулась: «До таких лет дожил, а все в сказки веришь». Нет, в чудеса он не верит. Люба в Нахабино, а там кто-то другой. Снова припомнился разговор сестер на даче: «Люба, почему ты в Останкино со мной не поздоровалась?» — «Я в Останкино месяц не была». Кого же Вера видела в Останкино? Позарез нужен пистолет. Почему в Ташкенте тянут резину?

В Управлении Бобров развел руками. Из Узбекистана факс так и не пришел. На звонки там стали отвечать, что полковник Каздоев, обещавший ответить Москве, срочно улетел в район и его надо ждать. Ерожин плюнул и позвонил Грыжину. Генерал был не в духе, но согласился вечером принять. Замминистра сегодня работал допоздна.

— Звони, Петя, каждый час.; Пока я занят, — пробасил Грыжин в трубку.

Ерожин отдал контракт и письмо на экспертизу и пошел с Бобровым обедать в столовую Управления.

Хлебая борщ, Ерожин пожаловался, что не может добраться до генерала. Бобров заговорщически оглянулся по сторонам и шепотом сообщил Ерожину, что сегодня произошло ЧП:

— Странно, что Грыжин вообще не послал тебя ко всем матерям…

— А что случилось?

— Сегодня эфэсбешники стыкнулись с нашими. Произошла перестрелка. Как и почему — не знаю. Но в Министерстве скандал. Все стоят на ушах, — прошептал Бобров, продолжая оглядываться.

Ерожин давно понял, что между двумя ведомствами любви не наблюдается, но чтобы до такой степени? Не думал…

Грыжин принял его в восемь вечера. Генерал выглядел злым и усталым. Запашок «Ани» витал в кабинете, но замминистра оставался трезвым и раздраженным. Выслушав Ерожина, он обещал утром связаться с Ташкентом.

— Сейчас там ночь. Начальство спит. Три часа разницы. Утром позвони.

Ерожин уже имел заключение от почерковедов. Подпись Михеева на документе оказалась подлинной. Ерожин знал об этом с самого начала. Он сел в машину. До боли захотелось увидеть Надю. Увидеть хотя бы издали. Он позвонил Кроткину, сообщил результат экспертизы и сказал, что хочет еще раз поговорить с Верой. Кроткин очень обрадовался желанию Ерожина посетить дачу.

— Приезжай, поужинаем и заночуешь. Ты ясновидящий. Подробности при встрече.

То, что Кроткин перешел на «ты», Петру Григорьевичу было приятно. Он первый раз за день улыбнулся. Охрана гольф-клуба «девятку» Ерожина уже запомнила, но все же в машину заглянули и, отдав честь, открыли ворота. Аксеновы сидели на веранде всей семьей.

Ерожина усадили за стол. Разговор велся грустный. Завтра хоронят Михеева. У Любы на даче не оказалось черного платья, и она готова была вновь расплакаться.

— Извините мою бестактность, Любовь Ивановна, — обратился Ерожин к Любе впервые по имени-отчеству. — Надо поговорить.

— Говорите, если надо.

— Мне бы хотелось это сделать с глазу на глаз.

— А мне скрывать от близких нечего, — строго ответила Люба.

— Мы можем прогуляться, — предложил Сева и покинул кресло. Его примеру последовали и остальные. Одна Марфа Ильинична продолжала сидеть, надув губы.

— Мама, давай пройдемся вокруг дома.

После еды прогулка полезна, — попросил Аксенов.

— Только этого не хватало, — проворчала Марфа Ильинична и нехотя поднялась.

Ерожин пересел к Любе поближе:

— Когда вас забрали, я говорил с Верой и Надей. А с вами не мог. — Люба продолжала молчать и глядеть в сторону. Ерожин боялся истерики и старался вести допрос как можно мягче. — Меня интересовали те случаи, — продолжал он, — о которых шла речь за обедом.

Помните, когда ждали австрийца Крюгера? — Люба не отвечала. Ерожин решил уточнить:

— Сестры удивлялись, что видели вас, а вы не поздоровались. Вера на телевидении в Останкино, а Надя возле дома на Фрунзенской. У вас, Любочка, никаких мыслей не возникло? Как это объяснить?

— Как я могу это объяснить? В Останкино я не была.

— Я знаю. Я проверил в бюро пропусков, в течение последнего месяца вам пропуск не выписывали, только Вере.

— Я же сказала, что не была. Вы мне не верите?

— Вы не были внутри здания, но могли кого-нибудь ждать в вестибюле. Тогда пропуск не нужен. Может, вы просто забыли?

— Что я, полоумная? Старческого склероза пока нет. С памятью у меня все в порядке.

— Не обижайтесь, Любочка. Дело слишком серьезное. Я вас расспрашиваю не из собственного любопытства. — Ерожин машинально допил Севин чай. — Оставим телевидение. А второй случай, возле дома?

— В день, когда Надя якобы видела меня, я сидела здесь, на даче. Спросите маму, если мне не верите. — Люба взяла салфетку и стала нервно рвать ее на мелкие клочки.

Ерожин понял, что она на пределе, но все же задал последний вопрос:

— Я знаю, что после отъезда Фони в Лондон вы были очень расстроены.

— С чего вы взяли?

— Это заметили все. И Сева, и сестры, и мама.

— Ну и что? — Теперь Люба в упор разглядывала Ерожина.

— Хотелось бы узнать причину, — как можно спокойнее сообщил Ерожин.

— Если ваш любимый человек уезжает, чему радоваться? — ответила Люба вопросом на вопрос.

Ерожин почесал свой белесый бобрик:

— Михеев часто уезжал в командировки, но на вас это так не отражалось. Что произошло?

Может, вы поссорились перед его отъездом?

— Это наше личное дело и больше никого не касается. — Люба увидела, что семейство второй раз уныло обходит дачу, и крикнула:

— Допрос закончен!

— Спасибо, Люба, вы мне очень помогли… — поблагодарил Ерожин и пересел на прежнее место.

Подошли родственники. Марфа Ильинична рукой попробовала электрический самовар.

Чай, конечно, давно остыл.

— И еще… Любовь Ивановна, на панихиду и похороны вам завтра ехать нельзя, — громко, чтобы все слышали, сказал Ерожин.

— Это еще почему?! — крикнула девушка.

Все смотрели на Ерожина. Даже в глазах Нади Петр Григорьевич прочел недоумение.

— Я не исключаю, что кто-то специально хотел усадить вас за решетку, — объяснил Ерожин. — Пусть этот кто-то думает, что вы по-прежнему в тюрьме.

— Но это же бред, — не выдержал Аксенов.

— Не советую спорить с Петром Григорьевичем, — серьезно промолвил Кроткин. — Я сегодня убедился, что наш сыщик ясновидящий.

Люба вскочила и, ничего не сказав, убежала наверх. Марфа Ильинична отправилась за ней, по дороге наподдав коту Фаусту, привезенному на дачу Петровичем. Старик убежал из больницы и сидел в «Правде» в своем садовом домике под охраной супруги. Надя тоже поднялась, но, проходя мимо Ерожина, наклонилась к его уху и тихо шепнула:

— Я тебя очень люблю.

Ерожин покраснел, как мальчик, но оставшиеся за столом сделали вид, что ничего не заметили. — После ужина Сева взял Ерожина под руку и повел в сад. Ребята из службы безопасности сидели в кустах вокруг дома. Их кормили по очереди, и сейчас Алферов освободил Севе и Ерожину скамейку и отправился на террасу.

Там за столом его ждала Лена Аксенова. Женщина незаметно и четко вела хозяйство. И Ерожин подумал, что Аксенову очень повезло с женой.

Сева рассказал, что довольно легко расколол Стаховского. Поляк долго мялся, потом назвал фантастическую сумму подкупа. Кроткин поднял его на смех. Остановились на двенадцати тысячах фунтов и тысяче для Бодровича.

Стаховский разоткровенничался и рассказал, как он с Фоней провел ночь на Пикадилли, смакуя скабрезные подробности. Убивать Михеева Стаховскому никакого смысла не было. Он рассчитывал на подряд. Польский завод пластмассового оборудования действительно набирает силу. Стаховский не врал. Заказ ему нужен позарез. На европейском рынке завод не знают, и крупный заказ получить трудно.

Семья отходила ко сну. Ерожин вернулся на пустую террасу и устроился в кресле. Он надеялся, что Надя выйдет к нему. Минут через десять он услышал за спиной легкие шаги, обернулся и увидел Любу. Глаза девушки были сухими. Люба встала возле Ерожина. Петр Григорьевич вскочил.

— Не вставайте. Я хочу с вами поговорить.

Давайте присядем. — Ерожин подчинился.

Люба примостилась на краешек стула. Она сидела неподвижно, только руки не знали покоя.

Они перебирали края блузки, стряхивали со стола несуществующие крошки, мелко дрожали. Ерожин искал слова, чтобы успокоить девушку, но не находил. Любые слова казались пошлыми и ненужными. Люба заговорила быстро, как будто боялась, что ее остановят, не дадут договорить:

— Петр, можно я вас так буду называть?

— Конечно, Любочка, — ответил Ерожин.

— Я хочу вам сказать… Нет, я хочу вас попросить. Я очень хочу вас попросить. — Люба замолчала, словно собираясь с силами.

— Проси, сделаю все, что в моих силах, — тихо сказал Ерожин.

— Я хочу вас попросить скорее жениться на Наде. Сестра думает, что ее счастье обижает меня. Какой же она ребенок! А меня горе сделало совсем взрослой. Поймите, если мое счастье не удалось, пусть хоть у нее скорее все получится. Вы меня понимаете? Для меня, Петр, это очень важно. Дайте мне слово, как только узнаете правду об этом.., убийстве, сразу поженитесь. Обещаете?

— Сделаю, как ты хочешь, — улыбнулся Ерожин.

— Вы меня простите, что я вам на вопрос не ответила. Ну, о том, что у нас с Фоней перед отъездом. Может быть, потом расскажу, но сейчас не могу, — сказала Люба и неожиданно бросилась Ерожину на шею, чмокнула его в щеку и убежала. До Ерожина долетело ее тихое «спасибо».

«Бедный ребенок», — подумал Петр Григорьевич и, потеребив пачку аксеновского «Ротманса», неожиданно закурил.

17