Русские на Афоне. Очерк жизни и деятельности игумена священноархимандриата Макария (Сушкина)

Отправляя копию «берлинского трактата» 13 июля из Берлина на имя главного государственного секретаря Ее Величества, лорд Солсбери приложил к ней особую депешу, в которой весьма откровенно и не без самодовольства по поводу XXII статьи Сан-Стефанского договора писал следующее: «Специальное покровительство, выговоренное для духовных лиц русской религии (?) и для русских монастырей на Афонской Горе, и предоставленное русскому правительству право участвовать в выработке учреждений для остальных частей Европейской Турции встретили возражения правительства Ее Величества, так как этим усиливалось могущество Русской Империи в тех странах и на тех берегах, где преобладает греческое население. Эти исключительные постановления были совершенно откинуты»[231].

Таким образом, на Берлинском конгрессе все надежды русских иноков на Афоне вообще и русских скитян в частности рухнули безвозвратно; сладкие мечты стать в ряд двадцати остальных самостоятельных святогорских монастырей и навсегда освободиться от той тяжелой и капризной зависимости от монастырей иной национальности разлетелись, как дым по ветру, и русские афонские иноки были возвращены, так сказать, в первобытное состояние, в каком находились они до войны. «Исключительные постановления» Сан-Стефанского договора, созданные благодетелем и покровителем русских иноков на Афоне Н. П. Игнатьевым, «были совершенно откинуты», благодаря настойчивости английских дипломатов на берлинском конгрессе, а посему страдания и положительные материальные убытки, понесенные нашими соотечественниками – афонскими иноками за время войны, остались совершенно без всякого вознаграждения. В выигрыше оказались ничего не потерявшие монахи других вероисповеданий, живущие или временно пребывающие в пределах Османской империи. Нет надобности иметь широкое воображение, чтобы представить себе, как велико было бы значение русских на Афоне, если бы XXII статья Сан-Стефанского договора получила санкцию на Берлинском конгрессе и в карейском афонском протате восседали бы теперь три русских антипросопа, когда и ныне, при одном (от русского Пантелеимоновского монастыря) опытном и деловом антипросопе, умеющем находить союзников в антипросопах других монастырей иной национальности, при твердой поддержке нашей русской дипломатии в Константинополе, оно не незначительно.

Глава X

Отношения старцев русского Пантелеимоновского монастыря о. Макария и о. Иеронима к русским афонским скитам

В предшествующих главах мы не раз упоминали о живом участии старцев русского Пантелеимоновского монастыря о. Макария и о. Иеронима в делах афонских греческих монастырей (разумеем дела свято-павловское, ксенофское и симоно-петрское с Ксиропотамом), стараясь всячески поддержать правое дело и водворить в этих монастырях нарушенный мир и братскую любовь, хотя сами нередко, в благодарность за все это, получали неприятности, огорчения и даже доносы, как это было в последнем случае со стороны ксиропотамского проигумена о. Прокопия. Старцы Руссика всегда предпочитали «худой мир крупной ссоре». Но если они так относились к монашествующим из греков, далеко не дружелюбно настроенным к русским, тем скорее можно было ожидать от них и горячих симпатий и большого участия к судьбе своих соотечественников русских, так или иначе нуждавшихся в их помощи, в поддержке добрым словом и опытном указании. И действительно, старцы Пантелеимоновского монастыря никогда не отказывались от высокой роли «миротворцев» и добрых советников, когда их вызывали на это свои братия русские. Из многих фактов участливого отношения старцев о. Макария и о. Иеронима к делам наших русских скитов на Афоне мы отметим два особенно выдающихся: замешательства в Ильинском скиту после смерти настоятеля (дикея) о. Паисия II и большие недоразумения в Андреевском скиту между настоятелем о. архимандритом Феодоритом и братиею скита в 1878 году. Оба указанные нами факта из жизни русских скитов на Афоне весьма сложны в ходе своего развития, любопытны по своим бытовым характерным подробностям, рисующим внутренний быт скитского афонского иночества весьма рельефно, и сами по себе полны живого драматизма, останавливающего невольно на себе внимание всякого, кому интересны судьбы русского иночества на Афоне. Но мы далеки от мысли отследить, так сказать, шаг за шагом эти события в жизни русских скитов, за всеми перипетиями тех внутренних неурядиц, какие произошли в скитах в том и другом случае, хотя для этого мы располагаем всеми нужными материалами. Делать это в настоящее время мы считаем, во-первых, преждевременным, так как лица, принимавшие живое участие в том и другом деле и игравшие в них видную роль, в большинстве еще благополучно здравствуют, во-вторых, всем подробностям указанных событий мы находим более приличным занимать место в истории этих скитов, чем в нашем настоящем очерке, и в-третьих, для нашей настоящей цели главный интерес заключается лишь в том, чтобы отметить факты, рисующие наших старцев в роли «миротворцев» и указывающие на тот высокий авторитет, каким они пользовались на Афоне среди своих соотечественников. С этой стороны мы и изложим здесь оба упомянутые нами события, касаясь других явлений настолько, насколько это необходимо будет для связного рассказа.

В 1871 году 5 сентября скончался настоятель русского Иильинского скита на Афоне о. Паисий II, родом болгарин. Будучи от природы весьма умным человеком и сильным по характеру, о. Паисий умел ладить с греками Пандократорского монастыря, от которого в зависимости находится Ильинский скит, и крепко держал бразды правления в своем скиту, насельники которого, как бывшие казаки, проявляли нередко не свойственную их сану склонность к вольности и даже беспорядкам[232]. Со смертию о. Паисия беспорядки в скиту возобновились. Причиною их были разногласия по поводу избрания нового игумена скита. Согласно завещанию о. Паисия, игумен должен быть избран из числа монахов, не принадлежащих к братству скита, так как он никого не находил достойным из наличных отцов к занятию этого места. Меньшинство братии, во главе которого стоял умный и энергичный о. Иннокентий, 26 лет исправлявший в скиту должность эконома, желало выполнить волю покойного настоятеля.

Но большинство, которым руководил о. иеромонах Андрей, желало во что бы то ни стало избрать преемника о. Паисию кого-нибудь из своей среды и считало достойным кандидатом на должность настоятеля названного о. Андрея. Пандократор не утвердил избрания большинства, чем вызвал крайнее недовольство со стороны братии скита против себя и даже открытое возмущение. Явившийся в полном составе членов протат, чтобы уговорить возмутившихся, не был впущен в ограду скита и удалился ни с чем крайне обиженный. Меньшинство обратилось за помощью к проживавшему тогда на Афоне русскому солунскому консулу К. Леонтьеву, прося его принять зависящие от него меры для успокоения возмутившихся. Но консул, считая себя не компетентным в данном деле, не прежде решился принять участие, как после усиленных просьб о том протата и отцов Пандократорского монастыря. Благодаря вмешательству К. Леонтьева, возмущение было прекращено, в дикеи на место о. Паисия был избран о. Гервасий, прочитана была всем архиерейская разрешительная молитва и, по-видимому, в скиту водворился мир. Недовольные, находившиеся вне стен скита, не бездействовали и выжидали лишь удобного случая к возобновлению беспорядков, которые начались немедленно после отъезда из скита русского консула. Неискательный о. Гервасий, ввиду этих волнений, отказался от настоятельства, вышел даже из состава братии скита, в котором водворилась снова анархия, и остальные годы своей жизни провел на покое в русском Пантелеимоновском монастыре, приняв схиму с именем Гавриила. Воспользовавшись этим обстоятельством, о. Андрей успел убедить пандократорских проэстосов в бесполезности дальнейшего сопротивления вступлению его в должность дикея скита, так как единственно этим только можно, по его словам, умиротворить братию скита, причем не преминул, как это в обычае общежительных монастырей Святой Горы нынешнего времени, наобещать им за свое утверждение ценные подарки. Если верить письму одесского купца г. Гладкова, доверенного русского Ильинского скита на Афоне, то о. Андрей за свое утверждение дикеем скита заплатил пандократорским проэстосам 500 турецких лир и впредь ежегодно обещался платить по 100 лир[233]. Как бы там ни было, но о. Андрей достиг своего, и место дикея в русском Ильинском скиту осталось за ним.

С переходом власти в руки о. Андрея и его сторонников в скиту быстро все изменилось. Начальственные должности были розданы ближайшим лицам к о. Андрею, а прежние деятели были отставлены от должностей и должны были или уступить свое место новым лицам и снизойти на положение обычных рядовых монахов скита, или же даже выйти вовсе из состава скитской братии, что и сделали некоторые, как, например, о. Пахомий и о. Рафаил. Труднее всего было примириться с новым приниженным и даже гонимым положением в скиту такому выдающемуся деятелю его, как о. Иннокентию, 26 лет в роли эконома первенствовавшему в нем и пользовавшемуся таким большим влиянием среди братии, что если бы он желал, то мог легко и без труда занять место дикея скита. Высокомерное отношение к нему нового настоятеля о. Андрея делало совместную их жизнь в скиту невозможною, и о. Иннокентий решился низвергнуть установившийся порядок и избрать для скита нового настоятеля. В своем намерении и планах он опирался на свое прежнее влияние среди монашествующей братии, из коих многие были его «духовные чада», на дружественные связи с доверенным монастыря в Таганроге о. Филаретом, а главным образом на поддержку сильного эпитропа скита, одесского купца Михаила Романовича Гладкова, весьма не расположенного к новому настоятелю о. Андрею. Сочувствие этих двух лиц было важно для о. Иннокентия в том отношении, что в руках их сосредоточивались большие скитские суммы денег, в которых весьма нуждался новый настоятель скита, а план о. Иннокентия и заключался в том, чтобы поставить о. Андрея с братиею в финансовые затруднения, чем объясняется, между прочим, и его личный отказ сдать новому настоятелю монастырскую кассу, бывшую дотоле на его руках. О. Иннокентий рассчитывал, по своим прежним отношениям к о. Макарию и о. Иерониму, привлечь на свою сторону в данном случае и их сочувствие.

Но расчеты его не оправдались почти во всех отношениях. Со смертью о. Паисия и после пережитых волнений в скиту пред избранием в настоятеля о. Гервасия и после значение о. Иннокентия и его влияние на ход дел в скиту сильно пошатнулось, к тому же и действия его в данном случае не отличались последовательностию и смелостию[234], тогда как ловкий и умный о. Андрей, опираясь на большинство, решительным образом своих распоряжений и поступков успел завоевать в скиту прочное положение. Неудивительно поэтому, что, несмотря на старания о. Иннокентия отыскать себе единомышленников и сторонников в среде «лучших из братии» и «более привязанных к нему», он выслушал с их стороны относительно задуманного им переворота уклончивый ответ, что они «хотя сердечно желают, но на это подать голос или подписаться никак не посмеют»[235]. Медлил и выжидал обстоятельств осторожный о. Филарет, чтобы принять ту или другую сторону. Открыто и энергично высказался против установившегося порядка вещей лишь гордый и своенравный эпитроп скита М. Р. Гладков, 14 лет привыкши вмешиваться в дела скита и безапелляционно распоряжаться ими, опираясь всегда на свою материальную силу, которая заключалась в больших суммах пожертвований, проходивших через его руки. «С помощию Божиею, – извещает Гладков о. Иннокентия, – начал действовать об избавлении святой обители от невежих и дурных людей, как то: удалить Андрея от игуменства и его товарищей… и поставить игуменом человека, который может сделать обители пользу и поставить ее на такую степень, на которой она обитала; а именно я назначаю (!?) быть игуменом отцу Антонию серайскому благочинному»[236] и т. д. В письме к старцам Руссика Гладков просит «содействовать» ему в этом или же во вторичном избрании на должность дикея о. Гервасия[237]. Доверенным же монастыря, явившимся к Гладкову с письмом нового дикея о. Андрея, требовавшего скитские деньги, он прямо объявил: «пока настоятелем о. Андрей, я денег из банка не дозволю брать» и тут же пригрозил, что если братство не уважит его желание низвергнуть о. Андрея, то «я буду действовать чрез посланника нашего в Константинополе и Святейший Синод и не допущу монастырь до разорения»[238].

О. Макарий и о. Иероним, доселе уклонявшиеся от какого бы то ни было вмешательства в дела Ильинского скита и решительно избегавшие переписки[239] с о. Иннокентием, советовали последнему всякого рода корреспонденции с ними предпочитать личную беседу «усты ко устам». Теперь, когда ими было получено от Гладкова письмо о содействии, то они решились дать обстоятельный и продуманный совет как самому г. Гладкову, так и о. Иннокентию. «Желание ваше, – писали отцы Гладкову, – относительно перемены нынешнего настоятеля оного – вещь неосуществимая, с какой бы стороны мы ни стали рассматривать этот предмет. С чего и с какого повода начать это дело? И кто будет начинать оное? Братия скита перемены своего настоятеля не желает, настоятель сам о сем не думает, монастырь, заведующий скитом, сам делать в нем какие-нибудь перемены никакой причины, никакого повода не находит. Итак, кто же и по каким причинам будет устранять нынешнего настоятеля Ильинского скита от занимаемого им места? Если двое или трое из скитской братии и желают перемены настоятеля, то их голос в этом случае не может иметь значительного веса; все дела избирательные решаются по большинству голосов, и большинство голосов всегда имеет перевес пред меньшинством, как и вам известно. Да и сами указываемые вами лица в настоятели скита Ильинского вместо нынешнего, т. е. отцы Гервасий и Антоний никоим образом не решатся взойти на шаткий этот трон. О. Гервасий еще не забыл и хорошо помнит испытанные им, в бытность его в ските, замешательства и тревоги и уж, конечно, не пожелает подвергаться снова этим треволнениям. Он и держался в ските решительно только из уважения к нашим его о сем упрашиваниям. О. Антоний не пойдет, ибо ведь они поддерживали карьеру о. Андрея, да и просто по неохоте заниматься подобного рода делами. Да и то нужно сказать, что малороссы с великороссом не уживутся. Нет, если теперь водворился там хоть какой-нибудь мир, то пусть уж он и пребывает; если теперь улеглись там треволнения, то и поднимать их уж не нужно. Таков наш взгляд на занимающий вас предмет относительно перемены нынешнего настоятеля Ильинского скита. Таково наше мнение о сем предмете. Знаем и понимаем и мы очень хорошо, что дело это действительно требует изменения в своем составе. Но опасно приступить к этому изменению, ибо вместо простого изменения пожалуй все перепутаем, переломаем и сокрушим. Вот что!»[240].

Это правдивое и откровенное письмо старцев Пантелеимоновского монастыря весьма не понравилось М. Р. Гладкову, который прямо назвал его «неприятным». Не обращая никакого внимания на вполне резонные доводы старцев и не желая успокоиться на их благоразумном совете, но вместо этого проникнутый страстным желанием заставить старцев действовать согласно с его планами и желаниями, г. Гладков позволил себе написать старцам Руссика довольно резкое и исполненное угроз письмо. «Если судьба столкнула меня, – писал он старцам в ответ на предыдущее письмо, – быть участником при святой Ильинской обители, около 14 лет трудиться, то я не оставлю, чтобы люди, не имевшие вовсе понятия, что значит монах без веры христианской, разными мошенническими средствами и подкупом монастырскими деньгами сделались ради своего диавольского честолюбия властителями и разорителями скита, – я допустить не могу и прошу вас, так как вы на Святой Афонской Горе считаетесь первым русским монастырем и имеете влияние на другие монастыри, то потому вы можете и даже должны взять на себя труд по долгу христианства и спасти святую церковь от разорения. В противном случае я вынужден буду русскому правительству и Св. Синоду описать все дрязги и все, что делается с пожертвованиями бедных вдов и сирот, которые посылают из России на Афон, и вынужден буду этот письменный сбор денег раскрыть, какой делают афонские монахи в России, и выйдет тогда плохо для всех»[241].

На эти весьма резкие слова и даже угрозы оскорбленного, но бессильного самолюбия отцы Макарий и Иероним отвечают пространно и в примирительном тоне с подробным объяснением, почему они не вмешиваются в дела Ильинского скита. «Мы, – пишут старцы, – опять повторяем тоже, что начинать в настоящее время что-либо против установившегося какого ни на есть порядка в Ильинском скиту теперь несвоевременно. Вам ведь известно, что здесь на Святой Горе каждый из монастырей настолько пользуется самостоятельностью, что вмешательство во внутренние распоряжения и управление какого-нибудь другого монастыря и даже самого Протота немыслимо и не допускается на практике. Следовательно, участие в этом деле нашим влиянием на скит не принесет никаких результатов. Ильинский скит состоит в ведении монастыря Пандократора, на который мы влиять решительно не можем, по известному нерасположению греков к русским вообще, а в частности потому, что они не станут действовать по чьим-либо указаниям. Кроме того, сохранение настоящего порядка вещей для Пандократора желательно уже потому одному, что вы упоминаете в письме вашем, т. е. что в этом их вещественный интерес. Из этого следует, что, как только узнают о. Андрей и братия, его приверженцы о наших стараниях в смысле перемены у них игумена, то непременно обратятся к своему монастырю, т. е. в Пандократор, и засвидетельствуют своими подписями, что как игумен братиею, так и братия им довольны (они уже это сделали). Без сомнения, монастырь представить это обоюдное засвидетельствование в Протат и тогда с этой главной стороны они будут обеспечены, а всякое подобное начинание непременно пронесут они по Афону, как коварные происки Руссика и о. Иннокентия. Нет, боголюбивейший Михаил Романович, не потому мы не хотим принимать в этом деле деятельного участия, что безучастно взираем на бедственное положение скита, или равнодушно относится к его начальственным беспорядкам и жалким смущениям, нет, но опытное сознание настоящего положения здешних дел заставляет нас так поступать, при всем нашем душевном сочувствии вашим благим намерениям и ревности о славе Божией, Его св. церкви и св. обители, для которой вы столько потрудились. Повторяем, что мы душевно во всем этом вам сочувствуем и сожалеем с прискорбием, что благие намерения ваши касательно перемены игумена не могут быть приведены теперь в исполнение. В духовное утешение ваше скажем, что Господь, изрекший, что и за поданную чашу воды будет дарована мзда, тем более не презрит ваших усердных четырнадцатилетних трудов на пользу святой обители и во славу Его святого имени, разумеется, награда не вещественная, а духовная соблюдается вам на небесах.

Касательно же заявления вашего правительству афонских письменных сношений вы хорошо знаете, что и Св. Синоду и правительству известно о наших письменных сношениях с родными и благодетелями нашими, а также и то, что единственный способ существования и выполнения жизненных потребностей афонским обитателям есть боголюбезные дары России. Всякий человек, и менее вас обладающий нравственными силами, может легко нанести искушение, но что же затем? Сделанное добро похваляется всеми. Если скитские отцы сделали не хорошо, то чем же причиною другие сотни людей, могущих потерпеть неприятность и потому скорбеть и лишиться насущного хлеба? Аще благоугодно вам, приимите наш совет такой, что вам необходимо ближе ознакомиться с настоящим положением наших дел, а для сего, если Господь восхощет и живы будем, вам нужно прибыть сюда. Итак, с Божиею помощию, проведши зиму, после Пасхи или к Пасхе пожалуйте к нам на Святую Гору. Разумеется, при этом вы заручитесь чем-либо от нашего посольства в Константинополе и тогда, может быть, что-либо и можно будет устроить. Не отрицаем, что все приверженцы покойного старца с радостию согласятся на перемену, но, если поступить безвременно, то вся тягость и ответственность в этом деле падет на них, а они уже и так перенесли много скорбей, а пущенный слух и разговор о перемене о. Андрея много уже наделали им вновь скорбей, о коих, вероятно, уже сообщил вам о. Иннокентий. Считаем не лишним заметить, что с мнением нашим вполне согласен и о. Иннокентий. Кроме того, малейшая попытка к поколебанию установившегося покоя скита отзовется неблагоприятно и на вещественном его достоянии, ибо со стороны о. Андрея и прочих это будет признано как бы покушением на их власть, и они станут ее защищать и отстаивать, разумеется, платя за поддержку оной кому следует»[242].

Ублажая всячески задетого за живое сильного эпитропа, готового ради своего самолюбия не пощадить и всю Афонскую Гору, доказывая ему бесполезность и несвоевременность всяких перемен в Ильинском скиту, ввиду установившегося в нем обычного течения монашеской жизни, старцы Руссика не забывали и о том человеке, который более прочих и совершенно незаслуженно пострадал и никак не мог теперь примириться с установившимся порядком жизни в нем. Ценя заслуги о. Иннокентия для Ильинского скита и хорошо понимая, что пока не будет ублаготворен и успокоен этот человек, за прочность нынешнего порядка и за спокойствие в скиту нельзя поручиться, о. Иероним при первом удобном случае через одного монаха скита дал совет о. Андрею примириться с о. Иннокентием и, если то возможно, возвратить ему то положение в скиту, какое он с честию занимал целых 21 лет. О. Андрей с любовью принял совет мудрого старца и поспешил его же самого поставить судиею тех недоразумений, какие произошли в скиту между о. Иннокентием и им. «Отеческая ваша и любоисполненная попечительность, – писал о. Андрей к о. Иерониму, – благоволит оказывать в нашей неопытности предосторожность, а тем более ограничить в обители мир и согласие, с тем, чтобы поставить в первобытную должность о. Иннокентия и проч. и тем нам сохранить единение духа в союзе мира, но мы с покорностию просим вашего благоволения принять ваши меры на рассмотрение и оценить их верность к святой обители посредством сих переписок, премудрости исполненных[243]; а к тому и причины удаления их от должности не от меня одного, но от общего согласия всего братства, не соизволяя его ни к какой должности по причине противности его и по общему распоряжению. За то предлагаем оные переписки вашему духовному рассуждению – принять оный благословный труд и дать нам совет по вашему отеческому рассмотрению, и мы будем ожидать со всепокорною преданностию вашему высокопреподобию вашего ответа, принимая на себя долг послушания, если он послужит равно всему согласию братства, принять старческое благоволение с целованием»[244].

На этот вызов отцов Ильинского скита о. Иероним не замедлил дать ответ, в котором обстоятельно и откровенно высказал свой взгляд на происшедшие события и на личность о. Иннокентия. «Случайно мы, – писал о. Иероним, – завлеченные в дела вашего скита, много и незаслуженно пострадали и за то собственно, что мы истинно желали добра скиту св. пророка Илии и всеми силами еще сейчас по смерти старца желали вам мира и любви с о. Иннокентием. И кто весть? Быть может, по услышании вами нашего совета вы бы примирились с о. Иннокентием и тогда же бы мог утвердиться порядок, которого вы достигли чрез ужасные скорби и душевные потрясения. Но Господу, видно, угодно было, чтобы вы прошли чрез горнило скорбей. Справедливо, что переписка о. Иннокентия для вас должна казаться неправильною и тяжелою, но поставьте себя на точку о. Иннокентия. Я не хочу защищать его (скорее я мог бы пользоваться временем, по-человечески судя, отплатить о. Иннокентию за некоторые противодействия обители во время некоторое), но, по совести моей, скажу вам: не должно вам и всей обители вашей забывать деятельности и двадцатишестилетних трудов о. Иннокентия для пользы скита. Возьмите его нравственную сторону: ведь одно слово его согласия могло поставить его иеромонахом, игуменом обители вашей еще при старце, ибо этого желали старец, монастырь и архимандрит Климент, но он устоял против этого, сознавая себя недостойным. Следовательно, нужно оценить достоинство человека. Теперь же ведь он желает участвовать в трудах ваших, как при покойном старце. Скажу откровенно, при его благоразумии и сметливости, вы многое найдете для скита полезного, и, конечно, состоя в вашем к нему доверии и расположении, он никогда не захотел бы вести своих переписок. Как человек, он чувствует себя оскорбленным, обиженным и презренным, а последнее, по немощи человеческой, и заставило вести оную. Это-то меня и заставило сказать вашему монаху о успокоении о. Иннокентия, чтобы таковым поступком вам самим и всему обществу быть спокойным или, как видно из копии писем, что он желает иметь для успокоения своего келлию вне обители[245], дайте ему – лишь бы не нарушался ваш порядок. Что же касается до письма о. Макария, то успокойтесь: письма наши к Гладкову есть ничто более, как прошение, чтобы не разрушился заведенный теперь порядок, и прошение продолжения оного. Сам о. Иннокентий свидетельствует в одном из писем к Гладкову, что мы более не взойдем в дела вашего скита, да поистине мы не находим времени свои дела производить как следует, а не только о посторонних толковать. Подтверждаем и вам, если я выразился несколько в пользу о. Иннокентия, то это более ничто, как желание вожделенного мира в обители вашей, о чем просим и молим Господа и Пречистую Его Матерь»[246].

Окончательное примирение о. Андрея с о. Иннокентием, однако, не состоялось, и о. Иннокентий не был восстановлен в своей должности, как советовали о. Андрею старцы русского Пантелеимоновского монастыря. Это обстоятельство заставило о. Иннокентия выехать из скита св. пророка Илии и отправиться в Россию, где он в Киеве и скончался в 1878 году. Недолго, впрочем, усидел «на шатком троне» дикея русского Ильинского скита и сам о. Андрей, уступив его чрез семь лет своего неспокойного правления[247] преемнику своему о. Товии, избранному в настоятели 8 сентября 1879 года. О. Андрей, отказавшись от настоятельства, совершенно вышел из состава братии скита и удалился на безмолвие в одну из пустынных келлий, где благополучно здравствует и доселе.

На месте небольшой келлии или «серая» (дворца) Патриарха Константинопольского, известного у нас в России под именем Афанасия Лубенского, на земле Ватопедского монастыря основался в 1849 году русский Андреевский скит, известный на Афоне более под прежним именем «Серая»[248]. Стараниями и трудами приснопамятных своих ктиторов о. Виссариона и о. Варсонофия, а главным образом покойного архимандрита о. Феодорита скит этот был приведен в цветущее состояние и полное благоустройство. Мудрою предусмотрительностию последнего скит св. апостола Андрея обеспечен в материальном отношении настолько, что его существование с братией около 200 человек стоит ныне вне всяких случайностей, благодаря собранному трудами архимандрита Феодорита и положенному в банк «на вечные времена» капиталу с правом пользования процентами с него на содержание скита. За свою многолетнюю полезную деятельность[249], природный ум и в высшей степени симпатичный мягкий характер о. Феодорит пользовался уважением и всеобщей любовию на Афоне; ценил и уважал его Вселенский Патриарх Анфим, в виде исключения, возведший русский Андреевский скит на степень ставропигиального или патриаршего и утвердивший его лично в звании архимандрита, которое ему даровано было кириархическим (начальственным) Ватопедским монастырем незадолго пред тем особою грамотою. Для полного благополучия скита недоставало, по мнению о. Феодорита и его ближайших советников и сотрудников, полного единодушия и мира среди братии, нарушаемых некоторыми из представительных старцев в скиту, не мирившихся с установившимися в скиту порядками и выдающимся положением некоторых близких к настоятелю лиц. К глубокому прискорбию, благодушный о. Феодорит, не без влияния этих своих приближенных, избрал меру для достижения своего желания неудобную и даже суровую. Удаление из скита недовольных лиц, к чему присудила великая церковь протестантов, показалось для всех мерою весьма тяжелою и подало повод к волнениям в среде скитской братии. Враждебные элементы в скиту воспользовались этими волнениями и направили все усилия, чтобы вырвать власть из рук о. Феодорита и удалить из скита его ближайших советников. Был затребован от о. Феодорита немедленно полный отчет в расходах монастырских сумм; так как обнаружился якобы недочет в них на 790 турецких лир, о. Феодорит выведен из игуменской келлии, отобраны от него все ключи и предложено ему «отказаться от игуменства». У кельи о. Феодорита «стояла» и денно и нощно стража, которая препятствовала ему сделать «и один шаг за порту (за ворота скита) и ни с кем иметь свиданья или писать куда-либо». В этих тяжелых обстоятельствах, постигших о. Феодорита неожиданно, он решительно растерялся и не знал, что предпринять ему, чтобы успокоить взволнованную братию и водворить в скиту хотя бы и прежний порядок. Поэтому, жалуясь откровенно в своих письмах к о. Макарию на тяжелое свое положение в скиту в это время и называя себя не без горькой иронии «игуменом на покое без покоя», о. Феодорит на официальный вопрос в киноте: «Действительно ли он стеснен, ограничен и не имеет свободы выходить из скита или поехать куда он хочет?» – дал весьма уклончивый ответ: «Прежде действительно порта скита была заперта, по желанию всего братства, а потому не один я был ограничен, но и вся братия. Но внутри скита мы, – говорил о. Феодорит, – были свободны, ходили в церковь, в трапезу и прочее. Между прочим, у нас стража была, но это для того только, чтоб вследствие какого-нибудь недоразумения в разговорах между собою не вышло раздражения и неурядицы. Но – жалоб я никаких не имею на братство». Этот ответ не удовлетворил ни каймакама, в присутствии которого допрашивался о. Феодорит, ни членов протата, ни тем более ближайших лиц, расположенных к нему и страдающих теперь вместе с ним. Из последних некоторые пытались даже изменить эту форму ответа о. Феодорита, но, кажется, безуспешно. Русский антипросоп о. Нафанаил, донося от 24 марта 1878 г. о. Макарию о странном поведении на допросе о. Феодорита, в объяснение прибавляет, что у него «от многоденного смущения и неудовольствия органы чувствительные ослабли очень»[250]. Но странность этого поведения вернее всего нужно объяснить именно тем, что испуганный оборотом, какой принял ход событий в скиту, о. Феодорит теперь боялся, чтобы своими жалобами не усложнить дела и не раздражить недовольных против себя еще более. Здесь же в этом миролюбии о. Феодорита и в глубокой скорби о беспорядках внутри любимой и его трудами и заботами устроенной обители нужно искать причин для объяснения и других более важных его поступков. Так, когда «общим братским желанием и согласием» 6 апреля 1878 года был избран, вопреки желанию Ватопедского монастыря, иеромонах о. Антоний в дикеи скита, то о. Феодорит, как писали серайские эпитропы о. Макарию, не только «избранием его на сию высокую степень остался весьма доволен», но и «первый утвердил свое согласие на это своеручным подписом к составленному братством акту по сему предмету». В письме от 17 апреля 1878 года по поводу праздника Пасхи за подписью своего и новоизбранного настоятеля о. Феодорит «не излишним считает братски осведомить, что он должность игуменскую и управление обителию, по слабости здоровья своего, произвольно передал своему ученику иеромонаху Антонию, и сам остается в обители на покое и будет заниматься исключительно одним только духовным руководством братии, т. е. быть духовным отцом».

В действительности же положение о. Феодорита в своей обители было невыносимо тяжелое, из которого он решительно не знал, как выйти. Единственная надежда у него была на старцев русского Пантелеимоновского монастыря о. Макария и о. Иеронима, и к ним-то обратился он за помощью. «Ваших три строки и одно слово Николаю Павловичу Игнатьеву – и я воскрес, останусь на своем месте, святая обитель сохранена и вся братия успокоится, – просил старцев в своих интимных письмах о. Феодорит. – О, честнейшие отцы! Слезно умоляю вас в такую годину испытаний помозите и защитите, как обитель, так и мои заслуги советами и ходатайством у общего нашего благодетеля Н. П. Игнатьева. Ваше слово и его – и я спасен». И отцы русского Пантелеимоновского монастыря, ценя высокие качества ума и сердца о. Феодорита и его заслуги для скита, глубоко скорбели о происходящих в скиту беспорядках и старались всячески выражать несчастному страдальцу свои симпатии. Они не прекращали поминать о. Феодорита с братией на всех церковных службах, в день его ангела 10 марта чрез архикунакчея (т. е. заведующего домом русского антипросопа на Карее) о. Савву прислали просфору и письменное приветствие со днем тезоименитства, официально через своего антипросопа выразили свое соболезнование по поводу прискорбных событий в скиту, пересылали его корреспонденцию, снабжали нужными деньгами по его просьбе указанных им лиц, вообще оказывали всякого рода услуги и одолжения. А в конце концов, когда не предвидели другого исхода из разыгравшихся событий, давали ему совет добровольно сложить с себя игуменские полномочия, к чему склонялся и сам о. Феодорит. «Посоветовать Вам, – писали руссиковские старцы, – что мы предполагали, то благодать Божия просветила Ваше отеческое сердце – Вы уже сотворили в день воскресения, и благо Вам. Воскресший да устроит все, еже на пользу Вам и благоустроенному скиту Вашему и братии. Из сего видно будет всем, что Вы Отец своих чад, блюститель порядка и хранитель места, столькими трудами приобретенного и поставленного пред лицем всего мира. Это единственное средство спасет скит от разрушения – ваше добровольное оставление управления оным и всепрощение братству смущения. Время и обстоятельства укажут неопытным на ошибку. Но на это нужно много смиренномудрия, терпения. А как попущено испытание от воли промысла Божия, то это для пользы духовной. А как Вы просвещены благодатию и сделали истинное евангельское самоотвержение, которое [не только] все духовные люди похвалят, но и чада ваши духовные со временем все оценят Ваш примерный поступок, ибо все сделано Вами из пользы ближнему, т. е. своим чадам, которые не замедлят раскаяться, а мы остаемся сочувствующие и молящиеся о благоустроении Вашей святой обители и о даровании Вам благодушия».

О. Феодорит, высоко ценимый своим кириархическим монастырем (knr…arcoj mon») за указанные выше достоинства ума и сердца, с самого начала происшедших в Андреевском скиту беспорядков нашел сильную для себя поддержку и защиту в монастыре. Ватопедский монастырь через своего антипросопа все усилия направлял к тому, чтобы учинить «симвивязм» (sumbibasmoj), т. е. полюбовное соглашение о. Феодорита с братией скита, и оставить его на своем месте. В этих видах отцы Ватопедского монастыря не дали своего согласия на избрание нового настоятеля в скиту, говоря недовольным: «Невозможно вам и нам переменить сего игумена. Мы его поставили. Он вас почти всех собрал и устроил скит, как вы и видите, то мы не можем поступить с ним худо после таких трудов. И впредь мы надеемся, что он не разорит скит, по-другому вверять опасно». Поэтому, когда Вселенский Патриарх своей грамотой от 2 января 1879 г. потребовал, чтобы о. Феодорит был по-прежнему игумен скита, и пригласил посодействовать ему в этом монастыри Ватопедский и русский Пантелеимоновский, то кириархический монастырь стал действовать с большей смелостью и решительностью. Чтобы ускорить примирение о. Феодорита с провинившейся пред ним братией и чуждавшейся теперь примирения с ним из боязни за дурные последствия в будущем, дан был совет о. Феодориту. чтобы он «особым актом примирения» успокоил «немощствующих». Благостный и миролюбивый старец не замедлил последовать доброму совету своих благожелателей и немедленно издал разрешительную грамоту для всей братии, писанную своею собственною рукою. Эта полная отеческой любви, иноческого смирения и всепрощающего снисхождения к слабостям человеческим грамота гласит так:

«Во славу Пресвятые Троицы Отца и Сына и Святого Духа я, старец русского на Афоне святого апостола Андрея Первозванного скита архимандрит Феодорит, при помощи Божией и общих молитв и желаний, делаю сей акт примирения с моими отцами и братиями и о Христе духовными моими чадами в том, что Божиим попущением сделавшееся в нашем скиту искушение и расстройство причинило старчеству и общежитию нашему большой вред внутренний и внешний, духовный и вещественный. И хотя причина этому искушению вначале скоро была уничтожена, но последствия расстройства братии, к сожалению, приняли большие размеры и доселе продолжаются, не находя исхода из своего расстроенного положения, и тем делают препятствие душевному спасению, требующему спокойствия в духовной жизни особенно в общежитии. Продолжающееся смущение также много вредит и внешнему вещественному благосостоянию скита, зависящему от благоустроения общежития нашего. Тяжелый опыт годового смущения и неустройства нашего скита многих из братии отяготили до того, что они, не предвидя доброго исхода из настоящего расстроенного положения, начали изъявлять свои желания возвратиться к совершенному порядку общежития, основанному Богом на повиновении старчеству. Но только некоторым препятствует это сделать одно сомнение в моем всепрощении: что будто бы я, по принятии начальства, буду им мстить и выгонять или вытеснять их из обители, то для уничтожения этого сомнения, в уверение в моем старческом всепрощении, они изъявили желание впредь получить от меня примирительный акт за должным утверждением, как и где следует. Таковое желание отцов и братии и о Господе чад моих духовных я принимаю, как спасительное средство, указанное нам Самим Богом для боголюбезного умиротворения нашего. Хотя в период этого искушения и неоднократно для пользы моего общества пренебрегал мое самолюбие и делал самоотвержение, а теперь для возобновления и утверждения общей любви и спасительного между нами мира тем более я должен попрать мое самолюбие и сделать самоотвержение святым обещанием на желаемой братией бумаге Богом внушенного примирительного акта. Итак, отцы и братия мои, согласно желанию вашему, внушенному вам от Бога, в уверение я даю вам сию бумагу за подписью и общим утверждением, и торжественно даю мое старческое обещание во всепрощении, основанном на евангельских словах Самого Господа нашего Иисуса Христа, изрекшего нам: „Аще вы отпущаете от сердец ваших согрешения братиям вашим и Отец ваш небесный отпустит вам согрешения ваша. Аще же вы не отпустите от сердец ваших согрешения братиям вашим и Отец ваш небесный не отпустит вам согрешения ваша“. Потому и я во имя Божие всем отцам и братиям, принимавшим участие в бывшем смущении, торжественно обещаюсь предать оное совершенному забвению и всех в оном (участвовавших) от сердца моего прощаю и разрешаю, и забываю, и обещаюсь никому за оное не мстить никоим образом: ни тайно, ни явно, ни стороною, ниже словом и никаким образом не вытеснять, не высылать из скита никого. Итак, пред лицем Божиим и во имя Его я даю вам, отцы мои и братия, мое старческое всепрощение всем погрешностям вашим, сделанным вами против меня, во время бывшего смущения. Желаю и молюсь да дарует вам оное всепрощение и Сам Господь. При помощи Его потщитесь возвратиться ко боголюбезному благоустроенно совершенного общежития, да по слову Св. Писания „прославим Бога и в душах и в телесах наших, яже суть Божия“. При этом я и вас, отцы и братия мои, приглашаю к тому же, и вы с своей стороны дайте мне пред Богом ваше обещание, чтобы более не сетовать на меня за мою нечаянную ошибку, которая подала причину к смущению. Предайте ее забвению, да послужит она к духовному опыту в предбудущее время, по слову Св. Писания, что „любящим Бога вся поспешествует во благое“. Итак, Бог мира да умиротворит всех нас во славу свою, молитв ради Пресвятые Богородицы и всех святых. Аминь».

Братии русского Андреевского скита, утомленной годичными смутами и неурядицами, после получения от бывшего своего любимого настоятеля акта всепрощения, ничего не оставалось делать, ка к немедленно же с повинною обратиться к Ватопедскому монастырю и искать у него прощения и восстановления в скиту прежнего порядка вещей. «Мы нижеподписавшееся братство русского общежительного св. апостола Андрея ватопедского скита „Серая“, – писали 12 января 1879 года отцы скита, – настоящею нашею бумагою заявляем священному и честнейшему кириархическому нашему монастырю, что так как, благодатию Божиею, прекратилось происшедшее между нами и почтенным нашим дикеем, архимандритом господином Феодоритом известное обители несогласие, восстановилось же полное между нами примирение, то, по общему мнению и согласию, решили и согласились, дабы высокопреподобнейший отец архимандрит господин Феодорит был по-прежнему дикеем священного нашего скита, но вспомоществуемый в хозяйственном управлении оным составленною для сего четырехчленною экономическою эпитропиею и советовался бы с избраннейшими отцами, что и его высокопреподобие о. Феодорит принимает. А преподобнейшие отцы иеромонахи Дорофей и Антоний удаляются из скита. Доведя сие до сведения священной и честнейшей кириархической нашей обители, просим простить нас Христоподражательных в том, что мы обеспокоили оную нашими несогласьями, и предать сие забвению, признать же опять высокопреподобнейшего архимандрита о. Феодорита дикеем священного скита. Засим имеем честь быть с подобающим к нашей кириархической обители почтением братия священного русского скита „Серая“». (Следуют подписи.)

Ватопедский монастырь весьма обрадовался этой «повинной» сераевских скитян, так как они выразили охотно и добровольно те самые желания и намерения, какие согласовались вполне с желаниями кириархической обители. После удаления названных в «повинной» отцов из скита, с вознаграждением их в 150 турецких лир единовременно и с обязательством доставлять им кубан, т. е. все необходимое к жизни, пока они находятся на Святой Горе, было приступлено к восстановлению о. Феодорита в прежнем звании. Прибывшие из монастыря проэстосы отцы Даниил, Кирилл, Мельхиседек и грамматик (секретарь) монастыря не прежде, однако, приступили к восстановлению о. Феодорита, как выработан был, с общего согласия, новый канонизм скита, который как будто вызывался к жизни и желанием братства, чтобы о. Феодорит был «вспомоществуемый четырехчленною экономическою эпитропиею и советовался бы с избранными отцами».

Выработанный Ватопедской обителью «на многократных собраниях эпитропов и проэстосов, священный собор ее составляющих», новый «канонизм» скита не произвел хорошего впечатления на старцев русского Пантелеимоновского монастыря[251] и не без ограничений был принят и о. Феодоритом[252]. Первым не нравилась в новом «канонизме» попытка ограничить игумена, ввести соборное управление монастырей идиоритмов и уничтожить строго киновиальное устройство скита, а дикею Андреевского скита показались некоторые пункты нового «канонизма» «несогласными с местными и церковными правилами». Но после «некоторых изменений» и всесторонних обсуждений, подавших людям неблагонамеренным повод, между прочим, распускать ложный слух о том, что «старец не согласен на принятие канонизма», о. Феодорит дал согласие на принятие нового канонизма и 14 февраля за литургиею был восстановлен в звании настоятеля. Братия сделала ему установленное на этот случай метание (поклон) и вручила ему ключи обители. После литургии и праздничной трапезы была избрана «геронтия», состоящая из 12 человек скитских старцев, и эпитропия, в состав которой вошли отцы Варнава, Никон, Виталий и Феоклит.

О таком радостном событии о. Феодорит поспешил известить старцев русского Пантелеимоновского монастыря, которые так искренно и участливо относились к нему во все время происходивших в скиту беспорядков. Он благодарил о. архимандрита Макария за его «духовное руководство и вообще за все мудрые действия, которыми он мог управлять в лице доверенного святой обители его честнейшего о. Нафанаила», и извещал, что дело скитское окончилось и «привело братство к общему спокойствию». В постскриптуме выражалась «искренняя благодарность» «в особенности» о. духовнику Иерониму за его «искренние советы и участие в трудных делах смиренной обители. Старцы Пантелеимоновской обители немедленно высказали о. Феодориту «неизъяснимую радость» по поводу того обстоятельства, что «корабль получил своего настоящего кормчего, и желали ему, чтобы «Богодарованный мир» «благодать Божия усвоила святой обители и возобновила дух святого общежития и старчества, установленного Богоносными отцами».

Пожелание старцев монастыря св. Пантелеймона оказалось не напрасным. Мир не «усвоился» обители и был нарушен в ней раньше, чем это можно было ожидать. «Неожиданно произошло в скиту новое смущение, – пишут в Ватопед от 15 апреля 1879 года дикей и эпитропы скита, – произведенное старейшими из братий оного, которые стараются переменить некоторых из членов эпитропии в противность недавно составленного, подписанного и припечатанного торжественного взаимного документа, и что отцы эти осмелились запереть эпитропскую комнату, где находится касса и печать скита, да еще поставили и четырех стражей сторожить эпитропию и препятствовать дикею и эпитропам приближаться туда и исполнять обязанности своей должности». Этот новый инцидент или «такое состояние вещей, совершенно бесчинное», для Ватопедской обители, «трудившейся почти целый год, дабы возвратить Серайскому скиту мир и порядок», показался «прямо оскорбительным». Монастырь потребовал немедленно «снять замок, наложенный на кассу „эпитропии“», «принять также и стражей, стерегущих эпитропикон, и оставить эпитропов, пусть свободно входят в оный и свободно занимаются, как эпитропы», и предписал, чтобы «все 12 членов геронтии и три из эпитропов непременно явились завтра в священную обитель все вместе». О. Феодорит не был приглашен в монастырь по болезни. Цель этого вызова геронтия и эпитропии заключалась в том, чтобы «изобрести средства к прекращению настоящего смущения и замешательства»[253].

Хотя, вопреки предписанию, явились в монастырь не все вызванные: налицо не было семи членов геронтии, Ватопед, однако, не нашел возможным отложить заседание и немедленно приступил к следствию о причинах произошедших беспорядков в скиту и «изобретению средств к прекращению их». «Как из словесных объяснений всех оных (бывших в монастыре) отцов, так из смысла письма», присланного из скита в монастырь о возникших беспорядках, «стало известно ясно и очевидно», что между геронтиею находятся некоторые члены, желающие ниспровергнуть новый порядок в скиту, учрежденный недавно учиненным и получившим силу закона торжественным взаимным документом, и что члены эти водятся духом партии, мстительности и явной вражды против дикея и эпитропов скитских, которых они злостно обвиняют в письме своем к священной нашей обители, что будто бы делают они великие расходы и прочее и, наконец, вместо того, чтобы доказать на деле эти злоупотребления, начинают, так сказать, опять старую песню, нападая на одного только из эпитропов, монаха Никона, и желая его сменить, как будто бы он один есть причина всех зол, намереваясь чрез это получить право сменить затем постепенно без всякой важной причины и дру гих членов эпитропии, а если можно, то и самого дикея, и таким образом достигнуть своих тайных целей.

Вследствие всего этого, не желая никак доп устить свободно, чтобы в скиту был нарушен порядок и спокойствие и служил бы игралищем нескольких этих самозваных геронтов, одобряем и решаем, – писал Ватопедский монастырь от 17 апреля 1879 года, после всестороннего обсуждения настоящего положения дел в скиту, – 1) чтобы сейчас же была уничтожена мера, по которой тех из членов оной, какие находятся вне скита, заменяют в геронтии антипросопы (исправляющие должность), впредь же геронтию должны составлять только те члены оной, какие находятся лично в скиту; 2) должны быть немедленно уст роены вследствие этого заместители шести членов, посланных вне скита, т. е. преподобнейшие Дионисий, Мирон, Савва, Андроник, Иларион и Фаддей; 3) так как, кроме двоих членов геронтии, т. е. иеромонаха Варсонофия и монаха Анастасия, прочие десять членов оной осмелились приложить замок на эпитропскую кассу и поставить при ней стражей, посему должны быть сейчас же из числа членов геронтии уволены: из них Моисей, Власий, Спиридон и Тихон пусть удаляются в свои келлии (комнаты), а вместо их да будут назначены четыре других из братий скита – тихие, миролюбивые, почтенные и имеющие требуемый возраст и достоинства.

Эти четыре с теми двумя, т. е. иеромонахом Варсонофием и монахом Анастасием, составят геронтию до конца настоящего года. Из числа же увольняемых шести заместителей преподобнейшие Дионисий, Савва и Андроник да удаляются также в свои келлии, а преподобнейшие Мирон и Иларион да будут посланы на метох (хутор) в Кузлу, дабы там исполнить свой канон (наказание) на два месяца, как возмутители беспокойные. А Фаддей, как более других возмутитель и с самого начала не признавший нового порядка вещей и не подписавшийся ни в торжественном документе, ни в избрании дикея, должен быть немедленно удален из скита после того, как будет дана ему сумма денег для его содержания в количестве, какое будет определено ему братством скита. Таким образом, – заключают свое определение отцы Ватопедского монастыря, – мы убеждены, что восстановится между делами скита нарушенный мир, спокойствие и порядок, ради коего мы толико потрудилися и для коего мы примем всевозможные меры, дабы утвердить оный, и это для славы и пользы скита, отцы коего имеют положительную нужду в ненарушимом спокойствии и порядке. Они обязуются впредь почитать своего начальника архимандрита Феодорита дикея и эпитропов, подчиняясь им во всем, и с готовностию исполнять приказания их и послушания, каковые им будут назначать»[254].

Исполнение «буквально всего того, что в настоящем письме одобрено и решено» было возложено на особых уполномоченных, отправленных из Ватопедского монастыря в скит, на проэстоса о. Иакова и на старца о. Феодосия.

Но вожделенный мир и братолюбие, чего теперь домогался скит и о чем усердно старался Ватопедский монастырь, направляя к тому «всевозможные меры», покинули русский Андреевский скит на Афоне надолго, если только не навсегда. Того полного доверия братий к своему настоятелю, той искренности и сердечности отношений между ними, какие существовали раньше, не стало в скиту, и обе стороны, правящая и управляемая, стояли друг к другу на почтительном расстоянии. Дисциплина монашеская была расшатана в сильной мере, и своеволие давало себя чувствовать на каждом шагу. Не мог равнодушно относиться к этим анормальностям добрейший и миролюбивейший о. Феодорит, отдавший все силы и труды своему излюбленному детищу, взлелеянному его заботами. Жертвуя всем на благо созданного им скита, незабвенный о. Феодорит для успокоения его братии, для водворения в нем мира и братолюбия решился на беспримерную добровольную жертву, каковой был он сам лично. Полагая, что с удалением его из скита прежний мирный порядок восстановится сам собою и желанный мир снизойдет в обитель, он осудил себя в добровольное изгнание. Кормило правления, которое о. Феодорит честно и со знанием дела держал много лет, передал он эпитропии и геронтии и, под предлогом устройства нужных скитских дел, 6 мая 1879 года выехал с Афона в Петербург, где и прожил по 16 ноября 1880 года. Вернувшись обратно в родной скит, он еще более почувствовал свою ненужность в скиту, где за это время успел привиться довольно хорошо новый навязанный Ватопедским монастырем порядок внутреннего правления, – «республиканский», как его называл покойный о. Иероним, или монастырей афонских идиоритмов, а потому решился окончательно освободить родной и дорогой ему скит от своей персоны. Под предлогом лечения своего здоровья, которое от усиленных и продолжительных трудов и пережитых треволнений и действительно сильно пошатнулось, о. Феодорит выехал в город Одессу и проживал свои последние дни в тамошнем скитском подворье, почти не имея никакого влияния на скитские дела. Имя отца Феодорита фигурировало еще на всех бумагах скита и к нему прибавлялось титло «настоятель», но это было ни более ни менее как желание этим хорошо известным именем в нашем отечестве прикрыть «неизвестность» тех имен, которые заправляли делами скита. Здесь в Одессе 10 августа 1887 года и скончался о. Феодорит, похороненный вдали от дорогого Афона и любимого им скита, которому он отдал целых 45 лет своей жизни, на местном городском кладбище…

Рассказанные нами факты из жизни русских афонских скитов не прошли бесследно для дальнейшей судьбы этих скитов. Вмешательство кириархических монастырей во внутреннюю жизнь наших скитов, вызванное описанными нами событиями, сделалось после этого явлением, можно сказать, постоянным и повело к частым столкновениям и недоразумениям между теми и другими, уладить которые дело весьма нелегкое. В частности последствием событий 1871 года в Ильинском скиту являются нынешние постоянные столкновения с Пандократорским монастырем, весьма сильно мешающие внутреннему благоустройству нашего скита, а последствием событий в Андреевском скиту – новый канонизм, навязанный скиту Ватопедским монастырем и раз навсегда лишивший его строго киновиального порядка, вместо которого водворилась в скиту борьба партий и преследование личных интересов. Все это с особенною рельефностью обнаружилось здесь, при избрании в дикеи покойного о. духовника Илариона, более известного в России под именем о. архимандрита Иосифа, бывшего синодального ризничего. Указанные явления, однако, естественны в жизни наших скитов на Афоне и понятны для нас, но мы с трудом можем объяснить себе нынешнюю холодность, даже, можно выразиться, натянутость отношений между русским Пантелеимоновским монастырем и нашими скитами на Афоне, резко бьющую в глаза даже поверхностному наблюдателю и посетителю Афона. Рассказанные нами факты участливого отношения старцев русского монастыря к событиям в стенах наших скитов, по-видимому, должны были бы привести к иным результатам – к более тесному сближению между ними. Русским инокам ни на минуту не следовало бы забывать совет пророка Давида: «Се что добро, или что красно, но еже жити братии вкупе» (Псал. 132: 1). В полном единодушии всех русских на Афоне – залог их преуспеяния и сила их могущества. Что же касается усиливающегося год от году соперничества во всех отношениях у наших скитов с Пантелеимоновским монастырем, проявляющегося иногда довольно резко и странно, то для нас лично это печальное явление составляет уже положительную загадку, и мы отказываемся даже вообразить себе, к чему оно может привести наше русское афонское монашество в будущем.

Глава XI

Устройство метохов и странноприимных подворий в пределах Турции и России русским Пантелеимоновским монастырем на Афоне

Споселением русских в Пантелеимоновской обители на Афоне, как гласит известная нам грамота Патриарха Иоакима II от 1875 г., она «не только освободилась от бедности и лежащих на ней долгов, но и пришла в цветущее и блестящее положенье, благодаря общежительному устройству, благочестивым пожертвованиям и ревностной заботливости русских монахов о добром состоянии ее». В этом отношении особенную услугу монастырю оказал покойный иеромонах Арсений, который, с благословения старцев монастыря, объездил в 1863–1867 гг. почти всю Россию с святыми мощами и тем привлек внимание русских людей к монастырю и расположил их к пожертвованиям в него, и доселе еще не иссякающим. Благодаря этим пожертвованиям, материальное благосостояние монастыря быстро изменилось к лучшему: старые монастырские огромные долги были уплачены, храмы монастыря благолепно украшены и снабжены богатой церковной утварью и блестящей изобильной ризницею, возведены были капитальные постройки внутри монастыря и расширены старые здания, самый монашеский быт значительно улучшен и, наконец, обращено было серьезное внимание на благоустройство принадлежащих монастырю земель и хуторов (метохов), крайне запущенных и даже пришедших в полное разрушение во время безденежья и монастырских неустройств.

Внимание старцев, прежде всего, было обращено на так называемый «Старый или Нагорный Руссик», отстоящий от монастыря на один час ходу, в котором, по словам Григоровича-Барского, «российские иноцы чрез множество лет жительствоваху и им обладаху даже до 1735 года». Это старое гнездо русских поселений к началу истекающего столетия пришло в полное разрушение и представляло из себя печальные руины, наводившие тяжелое уныние на русских паломников – посетителей Святой Горы. «Изумительно, – размышлял известный путешественник по Востоку А. Н. Муравьев, – стоя у подножия этих дорогих русскому сердцу развалин, как скоро поедает время, этот лютый зверь, все, что только оставлено людьми на его произвол, как бы остовы, пожираемые хищными жильцами лесов. Давно ли, кажется, не более восьмидесяти лет, тут еще совершалось богослужение? Жив даже и человек, на нем присутствовавший (это 115-летний старец Дамаскин-Давид, скончавшийся в 1856 г.), и вот уже нет следов самого храма. Осталась одна лишь малая церковь Успения с немногими обрывками стенной живописи и та грозить падением; у самых ворот монастырских разрыта яма, из которой белеют человеческие кости: вероятно, тут была усыпальница братии; но на это равнодушно смотрят жильцы афонские. Итак, вот та знаменитая обитель русская, к которой искони стремились наши предки! Рука человеческая предала ее в руки времени и все исчезло. Теперь тут вой осенней дубравы или томный ропот ручья, или отклик отзывающихся иногда камней, вместо пения ликов в бывшем жилье иночествующих»[255]. Но, несмотря на такое печальное состояние описанных руин, каждый русский посетитель Афона от простолюдина до сына русского царя считает своим священным долгом поклониться им, полюбоваться очаровательными их окрестностями и оживить в своей памяти дорогое историческое прошлое, связанное с этими грудами камней, чудно перевитых диким плющом. Под живым впечатлением всего перечувствованного здесь невольно является у них похвальное желание видеть эти дорогие руины возобновленными. Подобное желание высказывают старцам Пантелеимоновского монастыря: в 1866 году архимандрит при русском посольстве в Константинополе Леонид (покойный наместник московской Троице-Сергиевской лавры), в 1867 году великий князь Алексей Александрович, в 1868 году епископ полтавский Александр и др. Старцы вполне разделяли мнение высоких посетителей Афона, но до 1868 года, по отсутствию денежных средств, не могли начать здесь каких бы то ни было построек. Только в этом году, 25-го июля после соборного водоосвящения во главе с преосвященным полтавским Александром, было приступлено к закладке корпуса для братии[256]. Новый корпус должен был войти в связь с остатками древней башни, в которую заключился царственный юноша, впоследствии знаменитый сербск ий архиеп ископ Савва, и откуда он выбросил через окно свои царственные одежды и волосы посланным отца, явившимся уговаривать его вернуться под родительский кров. В башне была устроена церковь[257] во имя этого святителя, освященная 3-го июня 1871 года. Средства на возобновление «старого Руссика» главным образом были даны ростовским (на Дону) купцом С. Н. Кошкиным и монахинею Борисовской пустыни Мариониллою (в миру рязанская помещица Анна Ралгина).

В 1871 году покойным о. архимандритом Макарием был заложен в старом Руссике величественный двухэтажный собор в честь великомученика Пантелеймона. Храм этот, по мысли строителя, липецкого купца И. И. Окорокова, своею грандиозностью и роскошью отделки должен был превосходить все прочие афонские храмы. Материалом для него был афонский белый тесаный мрамор. Для внутренних украшений были изготовлены из того же мрамора колонны с чудными коринфскими капителями весьма искусного резца. Но вскоре начавшаяся вражда в монастыре между братством греческим и русским, а также носившиеся по Афону упорные слухи о выселении русских со Святой Горы побудили последних прекратить постройки в Старом Руссике до более благоприятного времени, которое, к глубокому сожалению, не наступило и доселе. После процесса и поставления о. Макария игуменом явились в обители новые нужды, удовлетворить которые было необходимо, как, например, настоятельная необходимость построить обширный храм для постоянно возраставшей русской братии в самой обители, а затем монастырь лишился благодетеля, на средства которого производились постройки, скончавшегося в обители в 1878 году схимником с именем Илии. Таким образом, к руинам прошлых веков в Старом Руссике присоединились еще более печальные руины нашего времени. Глядя на потемневший уже от сырости и проросший кустарником печальный остов этого соборного храма, и также на валяющиеся близ него в беспорядке и без призора, почти на самой дороге в Карею, прекрасные стержни, базы и капители из мрамора с украшениями, во многих местах уже попорченными и побитыми, невольно сжимается сердце от боли и является горькая мысль, что этот прекрасный материал лежит здесь в полном забытьи с еще более печальным будущим, если только заботливая рука не приберет его в надежное и сохранное место.

Вместо неоконченного и дорого стоящего соборного храма за чертою древнего монастыря начата постройкою в 1880 году, а окончен в 1883 году довольно приличный, но небольшой храм в честь чудотворной иконы Почаевской Божией Матери. Предметом особенных забот и попечений лично покойного отца игумена Макария был «метох» Крумица или Хромантисса, находящийся в 25 верстах от монастыря, на самой границе Афонского полуострова, на запад к перешейку, соединяющему полуостров с Македониею. На пространстве более чем 10 верст в окружности, которое было долгое время в запустении, по причине лежащих на нем долгов, и служило местом пастбища мулов, благодаря заботам покойного игумена разведены в настоящее время обширные виноградники и целые рощи масличных и лимонных деревьев. Выделываемое на Крумице светло-розовое виноградное вино знатоками его считается одним из лучших на всем Афоне. Здесь же имеются отличнейшие огороды овощей, которыми питается не только многочисленная братия (около 200 человек) этого метоха, но часть их идет даже и в самый монастырь. Местоположение этого метоха можно без преувеличения назвать очаровательным. С большой арсаны (пристани), миновав рощи лимонов и маслин, подымаешься по отлогой горной тропинке, по обеим сторонам которой вьются виноградные лозы, и достигаешь места, с которого любуешься лазорево-голубою поверхностью вод обоих заливов, хребтом македонских гор и влево высокою вершиною белоснежного Олимпа. Воздух местности чист и прозрачен; зной умеряется здесь близостью вод и непрестанным движением горных ветров. Неудивительно поэтому, что местность эта в гигиеническом отношении гораздо счастливее, чем местность, на которой расположена нынешняя обитель св. великомученика Пантелеймона. Весьма понятно поэтому и то, что больные обители для поправления своего здоровья, изнуренного господствующими в ней лихорадками и по другим причинам, уходят на Крумицу и удивительно быстро восстановляют свои силы.

На средства тамбовской купчихи Т. В. Долговой здесь была устроена небольшая церковь во имя преподобного Платона Студийского (имя это носил супруг строительницы) и св. мученицы Татьяны. Затем уже на собственные средства покойного отца Макария был сооружен большой храм в честь иконы Божией Матери Казанской, который по плану, вместимости и украшениям воспроизводил монастырский соборный храм в честь Покрова Пресвятой Богородицы до пожара, бывшего в монастыре в 1887 году в августе месяце. При храме были выстроены обширные корпуса для братии, а также разного рода постройки для выделки вина, масла и т. п. Крумица, как место особенно любимое покойным игуменом и устроенное им, слыло в среде монашествующих на Афоне под именем «батюшкина места».

На земле описанного метоха, близ границ земель Хиландарского монастыря, в местности весьма очаровательной и богатой растительностию, на значительной высоте над морем, создался, с благословения старцев обители св. Пантелеймона, скит, названный Новою Фиваидою. Здесь дозволено было селиться тем из русских иноков, которых гнали со своих земель монашествующие греки, желая окончательно вытеснить русский элемент со Святой Горы. В короткое время с 1882 года в Новой Фиваиде поселилось более 200 человек, которые живут в пустынных каливах, разбросанных на большом пространстве. На средства монастыря были устроены здесь соборный храм в честь всех афонских святых и некоторые здания, монастырь же доставлял нуждающимся все необходимое: муку, масло и т. п. Стараниями инока Игнатия устроена больница и храмы во имя свв. великомучеников Пантелеймона и Артемия, а на иждивение живущего в этом ските иеромонаха Антония устроена двухэтажная кладбищенская церковь – вверху во имя живоначальной Троицы, а внизу в честь свв. апостолов Петра и Павла. Последняя церковь освящена 27-го июня 1891 года.

Метохи кассандрский (на полуострове того же имени, выдающемся в Эгейское море), каламарийский (близ Солуни) и сикийский (на полуострове между Афоном и Кассандрою) были также не оставлены без внимания. После того, как заботами монастыря они были выведены из той запущенности и полуразрушения, в которых пребывали при игуменах-греках, в достаточной мере стали снабжать монастырь хлебом, прекрасным сеном, сыром, яйцами и т. п.

Но старцы Пантелеимоновского монастыря не ограничились лишь восстановлением руин, починкою и исправлением полуразрушенного и приведением в должный порядок запущенного, они постарались завести новые метохи, открыть новые источники доходов для своего монастыря, чтобы навсегда обеспечить его безбедное существование. Этого мало. У них, под влиянием пережитых треволнений во время известного процесса с греками, грозившими русским полным выселением с Афона, явилась даже счастливая мысль связать свою судьбу с родным отечеством, поставить себя под покровительство своего правительства, завязать с ним более живое общение, чем это было доселе, и тем самым раз навсегда, во-первых, оградить себя от всякого опасения за теплое убежище, если бы в том когда-нибудь явилась надобность, а во-вторых, всеми имеющимися в монастыре средствами за это послужить с пользою для того края, который приютил их. Все эти намерения старцев осуществились более блистательно, чем это можно было ожидать с первого взгляда. Политические и внутренние обстоятельства того времени сложились самым благоприятным образом для афонцев.

1874 год, как мы знаем, был тяжелым годом для русской братии Пантелеимоновского монастыря. Известный процесс с греками был в полном разгаре. Но в то время, когда совет турецких министров присуждал русских афонских иноков к ссылке вглубь Малой Азии, а враждебная константинопольская печать сулила им недра Африки, сами иноки не оставались бездеятельными, а подыскивали себе местечко для поселений более удобное и более выгодное. О. Макарий и о. Иерон обратились к русскому послу в Константинополе графу Н. П. Игнатьеву, своему защитнику и покровителю, с просьбою, чтобы он исходатайствовал право русским Пантелеимоновским монахам поселиться на Кавказе, на месте, которое будет указано высшим начальством. Граф с полной готовностию исполнил просьбу уважаемых им старцев, на которую не замедлило последовать от наместника Кавказа, великого князя Михаила Николаевича, занятого в ту пору мыслью о русской колонизации вверенного его попечению края, полное согласие. 26-го августа 1875 года афонские делегаты: иеромонах Арсений, о. Агапий и о. Иерон были уже в Тифлисе и направлялись в Сухумский округ, чтобы там выбрать и приискать место, удобное для основания НовоАфонского монастыря[258].

Отправленные с Афона делегаты были снабжены весьма обстоятельною и любопытною инструкциею[259] и особою запискою «очевидца» относительно выгод и невыгод тех местностей, которые указывались русским правительством для основания предполагаемого монастыря. Делегаты обязаны были действовать в духе данной им инструкции, которая была скреплена подписью самого игумена – архимандрита Макария. Им лично рекомендовалось инструкциею «смотреть на дело это не бегло, не машинально, а с углублением в предмет, ибо предстоит выбрать место не на время некое и не для выселок каких-либо из монастыря, а на все времена и для целого монашеского поколения, которое должно – непременно должно – развиться и быть оплотом для других мест, или же, так сказать, центральным (?) разветвлением монашества». В этих видах делегатам внушалось «не упускать из виду при выборе удобного места для построения на Кавказе монастыря следующее:

1. Место должно быть пространное, хотя теперь и дается позволение на избрание ограниченного, и место красивое[260].

2. Чтобы оно имело самый здоровый климат, о чем можно узнавать от разных окружных местных жителей, но особенно в центральном статистическом комитете, о чем будет упомянуто[261] ниже: ибо жители и привыкнуть успели, с детства живя в том климате и не подвергаясь злокачественной кавказской лихорадке.

3. Обилие воды во всякое время года и воды хорошей, проточной, на которой притом можно бы устроить мельницу.

4. Земля плодородная и для хлебопашества и для садоводств.

5. Лес строевой и дровяной.

6. Камень для зданий или вместо него глина для кирпича.

Примечание. Кроме леса и земли, долженствующих отрезаться для монастыря, нужно, чтобы и по соседству было изобилие того и другого для временной ли покупки или, в случае надобности, на всегдашнее приобретение.

7. Так как реки на Кавказе преимущественно обилуют рыбою, то иметь это в виду, как предмет необходимый для монастыря, и монастыря не на 60 человек, а чтобы достаточно и на 6 000 человек, если Матери Божией угодно будет умножить там монашество.

8. Неизбежно также обратить внимание и на удобство сообщения:

а) с Черным морем,

б) с ближайшим городом или Тифлисом,

в) с железною дорогою.

Примечание. Удобство сообщения необходимо во многих отношениях, именно:

аа) Если будет избыток произведений (как например, в Пицюнте рыбы и грибов), то было бы куда сбыть.

бб) Если же недостаток (ибо не может же быть все на одном месте, например, деревянное масло), то было бы откуда доставить.

вв) Кроме произведений, для монастыря все должно покупаться где-либо: в Тифлисе, Новочеркасске или Астрахани, смотря по тому, к какому из сих городов будет ближе и удобнее сообщение с избранного места.

гг) Главнее же всего иметь в виду, что с Афоном сообщение должно быть постоянное, а следовательно, близость Черного моря важнее Тифлиса и проч., тем более, что чрез Черное море удобнее получать все нужное из Новочеркасска и т. п.

дд) Вообще говоря, морское сообщение несравненно удобнее, особенно для доставки тяжестей, и Черное море нужнее Каспийского.

9. Буде место отдалено от этих условий, но удобно во всех других, то обстоятельно нужно узнать – можно ли и где и как провести дорогу к ним и чего это приблизительно будет стоить?

10. Вернее всего в этом случае, не полагаяся на свою опытность, употребить старание отыскать людей, хорошо знакомых со всеми условиями местностей, и от них узнавать нужные подробности.

11. А и того выше отнестись в Тифлисе к главному члену Статистического Комитета и главному инженеру, разумеется, при чьей-либо авторитетной рекомендации и просить его или их, чтобы обратили внимание и оказали возможное содействие, которое весьма благодетельно и важно при таком избрании места, когда для монашества должна наступить новая эра.

Все члены Комитета, а и того более главный и давний член знакомы с топографией всего Кавказа и со всеми частными его подразделениями по всем местам. Такой член действительно лучше и вернее самих жителей может рассказать все свойства занимаемой ими местности и указать с точной ясностию и верностию именно такое место, какое нужно для вас, т. е. которое бы соответствовало цели избрания. Потому что жители, особенно мало выезжавшие из своих селений, не могут верно рассказать о другой отдаленной местности, да и своей не знают так точно и верно, как статистики-инженеры, изучавшие Кавказ, и особенно при сравнении одной местности с другою.

Избрания лучшего и вернейшего нельзя сделать, как сим способом.

Все это относится к внешнему быту монастыря; оно важно, но важнее то, чтобы место соответствовало и духовному назначению. Для сего:

1. Всего лучше, если избранное место будет подальше от селений.

Примечание. Не говорю здесь, что оно должно быть ограждено указом от допущения женщин, – это не относится к дознанию местности, но к сведению иметь нужно, ибо рано или поздно это должно последовать.

2. Красота места – одно из условий развития духовного для внимательных.

3. Чтобы, кроме места для скита или монастыря, было еще отдельное для отшельнических келий – место, отделенное самой природой, т. е. или горой, или лесом, или рекой и т. п.».

Одной этой инструкцией старцы Пантелеимоновской обители не ограничились, а в особом «продолжении» изложили своим делегатам обстоятельные сведения относительно удобств и невзгод тех мест Кавказа, какие указывались правительством для будущего монастыря. Сведения эти собраны были «очевидцем» на месте из достоверных источников и не лишены для читателя живого интереса. Не придавая особенного значения ходившим слухам о жестокой лихорадке, якобы господствующей на всем восточном берегу Черного моря, «продолжение» инструкции обращает внимание делегатов на «опасность во время политических переворотов», т. е. на случай военного времени, когда монастырь, будучи не защищен какою-либо крепостью, легко «может быть ограблен и случайно зашедшим пароходом, при крейсеровке зашедшим к этим берегам». «Здравое рассуждение, – замечается в этом прибавлении к инструкции, – говорит больше в пользу отдаленности избираемого места как от селений, по случаю могущих быть соблазнов и проч., так и от берегов – на случай военного времени». Далее следует краткая характеристика предложенных русским афонским инокам местностей на Кавказе для устройства новой обители.

«Указанное место в Ведия, – говорится в „продолжении“, – положительно неудобно во всех отношениях, так что и упоминать о сих неудобствах не стоит. Если бы досталось или избралось такое место для монастыря нашего, то надо считать это не только ошибкою и уроном, но и наказанием Божиим.

Другое место, указываемое в Псху, тоже совершенно не годится. Оно отдалено от всех мест, в горах, с самым трудным и неудобным путем. Хотя там проделывается верховая дорога, но зимою Псху недоступна, по случаю заваливающих всю местность снегов, кои выпадают там раньше всех мест и сходят только в мае. Для Псху только провизии заготовлять на 8 месяцев и единственно только из Сухум-Кале, до коего 4 или 5 дней пути самого трудного и неудобного. Прежде в Псху жили разбойники, но и теперь место это славится воровством так, что лучшего нельзя найти. Летом там стоит гарнизон, а зимой – никого. Ветра там жгучи и столь сильны, что просто режут или пропитывают насквозь. Если там кто уживется из монахов, то будет спасен. Только едва ли кто будет жить!

Пицюнт с новоустроенным монастырем Св. Духа, где похоронен св. апостол Симон Канонит, стоит при потоке над морем между Сухумом и Гагры. С моря виден далеко. Место ровное, сенокосное и хлебопашное, с мелким лесом вблизи и со строевым в 7–8 верстах, где грибов бывает так много, что в урожайный год приезжают из города собирать их. Их можно приготовлять сотни пудов и продавать. В речке много ловится рыбы, но в море самая обильная, тут ловля всякой рыбы, но (преимущественно) белой. Расстоянием от Сухум-Кале за 60 верст, а от местечка Гудаут верст 40–50. Село того же названия Пицюнт в 2–3 верстах. Там бывает лихорадка, но меньшая, нежели на Афоне.

Есть еще одно место близ Сухум-Кале (в 12 верстах), называемое тоже местом Симона Канонита, между селениями Сырцха и Ачирха, где была древняя церковь и селище известного разбоями, полковника абхазского Хасан-Маргани; но название это неизвестно ни по истории, ни в других местах Грузии, а только ближние жители называют так.

Гагры выше Пицюнта между гор, где древле подвизались многие отшельники, от коих сохранились еще пещеры. Есть речка небольшая безрыбная. Лес в горах и достать трудно. Там только воздух хороший, а другого удобства для монастыря нет. Путь туда трудный, а через реку, протекающую между Пицюнтом и Гагрою, нельзя иначе переправиться, как на пароме или лодке, коих на пути сем пока нет.

Царская станица Ставропольской губернии далеко и от моря и от Грузии, хотя и золотое дно.

После всего сказанного о приведенных выше местах, мы, – заключает свое обозрение „очевидец“, – должны указать на лучшее и удобнейшее, на которое и просим обратить все ваше внимание и, если можно, постараться приобрести именно это место – Дандры (Драида?). Отстоят от Сухум-Кале верст на 20 к Кутаису, а от Поти верст на 40. Там был древний епархиальный собор, который возобновили недавно; стоит на возвышенном красивом месте. Близ его есть малое селение домов в 10 новых христиан, кои переселяются к морю, и церковь должна остаться так, но она числится приходная, и священник живет там. Внизу при самом месте малая речка, а другая Кадор в 1 версте, она рыболовная. При впадении этой реки в море ловится осетр. Рыбы так обильно, что зимою бывает 30–40 коп. за пуд: кефаль и сельди. Место самое хлебородное, есть сенокосы. Вблизи места виноградные дерева, приносящие пудов по 30 каждое, а за версту от места начинается темный лес верст на 20. Около сего места пройдет железная дорога в 1 версте. От моря отстоит в 4 верстах. Нет места лучше во всей Абхазии, так что земля там ценится или стоит по 1 000 рублей за десятину, ибо самая плодородная, как и вино – лучше всех мест. И климат здоровейший против других мест.

Вся трудность будет заключаться в том, чтобы для поселян построить новую церковь там, где они поселились при море. Но это сделать теперь не трудно, потому что жителей около церкви нет. Но места – пройти всю Абхазию и Грузию не найти [т. е. лучшего]»!

Этот отзыв «очевидца» о некоторых местах Кавказа для предполагаемого новоафонского монастыря заключается следующим авторитетным внушением, очевидно, обращенным к делегатам монастыря, посланным на Кавказ, написанным собственною рукою игумена – архимандрита Макария: «Обратите ваше внимание на Дандры и употребите все ваше старание, чтобы оно принадлежало Афону. Как говорит очевидец, что вечно будем благодарить мы и потомки наши, ибо нет лучшего по плодородности, климату, воде, лесу, винограду, рыбной ловле, моря места в Грузии». Но несмотря на столь категорически выраженное желание старцев выбрать место для устройства монастыря на Кавказе в Драндах, уполномоченные отцы Арсений, Иерон и Агапий не нашли, однако, удобным занять это место, на котором несколько позже основана была обитель с храмом в честь Успения Божией Матери афонским иеромонахом Варлаамом. Выбор делегатов русского Пантелеимоновского монастыря на Афоне остановился на лучшем, по своему центральному положению в Абхазии, живописном и плодородном месте на развалинах Анакопии у древнего храма святого апостола Симона Канонита, на берегу реки Псыртсхи.

23-го ноября прибыл на Кавказ иеромонах Иерон (ныне архимандрит и настоятель ново-афонской обители), весьма деятельный и практически опытный в строительном искусстве, чтобы начать постройки на выбранном месте и положить основание будущей обители. С получением утверждения 27-го ноября об отводе 327 десятин земли под Ново-Афонскую обитель о. Иерон приступил к закладке храма в честь Покрова Богоматери и к возобновлению полуразрушенной генуэзской башни, верх которой предназначался для помещения почетных посетителей обители, а низ для складов монастырского добра. 17-го октября 1876 года упомянутый храм был освящен и в тот же день открыта школа для сирот местных абхазских жителей. Приступили уже было и к подготовке материала для возобновления Симоно-Канонитского храма, но, ввиду приближающихся военных действий, все это по приказанию власти монахи должны были оставить и искать себе приюта в грузинском Гелатском монастыре Кутаисской губернии.

Оставленный монастырь сильно пострадал во время войны, по окончании которой афонским инокам пришлось снова восстановлять его. Воротившись к своему разоренному монастырю, они принялись 1 окт. 1878 года за постройку храма в честь Покрова Богоматери, который окончили и освятили 3-го февраля 1879 года. Несколько месяцев спустя, а именно 8-го декабря 1879 года, новоустрояемая обитель на Кавказе удостоилась, по всеподданнейшему докладу обер-прокурора Св. Синода, получить утверждение Государя Императора вместе с замечательным актом его великих милостей русским афонским инокам. Вот пункты этого весьма любопытного официального акта:

«1) Новоучрежденная обитель открывается под именем НовоАфонского Симоно-Канонитского монастыря и, как отрасль афонского Пантелеимонова монастыря, соблюдает, подобно Пантелеимонову монастырю, общежительный устав афонских монастырей.

2) Обитель эта, на одинаковом основании с находящимися в России греческими монастырями: Никольским в Москве, Екатерининским в Киеве и Молдавским в Ново-Нямецком в Бессарабии, подлежит в отношении поведения ее братии наблюдению местного епархиального начальства и Святейшого Синода, а в отношении внутреннего ее строя и хозяйственной части, состоя в зависимости от Пантелеимонова монастыря, действует по приказанию и по распоряжению последнего.

3) Настоятель новой обители назначается на первый раз, по избранию афонского Пантелеимонова монастыря, из русского ее братства, а на последующее время настоятель сей обители избирается братиею ее, с согласия Пантелеимонова монастыря, из братий той или другой обители и об избранных представляется каждый раз на утверждение Св. Синода.

4) В новообразуемой обители иметь монашествующих на первый раз до 50 человек, а впоследствии, когда по нуждам и для распространения просветительной деятельности сей обители в крае окажется необходимым и по средствам монастыря будет возможно, число монашествующих в ней может быть увеличиваемо по мере надобности и средств обители, без испрошения особых каждый раз разрешений на то.

5) Монашествующая братия в состав новой обители определяется Пантелеимоновским монастырем и исключительно из русского его братства.

6) Назначенные для сей цели из Пантелеимонова монастыря в новую обитель монашествующие лица снабжаются видами для проезда посольством в Константинополе без предварительных о сем сношений с Святейшим Синодом, с ручательством посольства об их личности, правоспособности и благонадежности к предназначенному им служению. Применительно к сему посольство снабжает паспортами на проезд и монашествующих лиц, командируемых по монастырским надобностям из Пантелеимонова монастыря на новую обитель.

7) Если кто-либо из братии новой обители окажется неблагонадежным, недостойным его звания, то таковой по сношению настоятеля обители с Пантелеимоновским монастырем, или по распоряжению местного епархиального начальства немедленно удаляется из обители. В соответствие сему в обитель эту отнюдь не допускаются ни те лица, которые подвергнутся епархиальным начальством монастырскому подначалию, ни те, которые приговором светского суда присуждаются к заключению или эпитимии в монастыре.

8) Как земля, предназначенная мною[262] для обеспечения содержания новой обители и школы при ней, так движимые и недвижимые имущества и денежные капиталы, какие в пользу ее могут быть завещаемы и жертвуемы или приобретаемы русским братством Пантелеимонова монастыря, независимо от монастырских средств сего последнего, должны составлять неотъемлемое достояние этой обители и не могут ни в каком случае ни требоваться, ни обращаться и отчуждаться во владение и собственность Пантелеимонова монастыря.

9) В случае смутных обстоятельств на Востоке и невозможности дальнейшего пребывания на Афоне, братство Пантелеимонова монастыря получает убежище в новой обители, как отрасли сего монастыря, обязанной своим началом и образованием усердию его братства, и в таком случае настоятель Пантелеимонова монастыря вступает с разрешения Святейшего Синода в управление этой обителью, подчиняясь духовному в Империи начальству, на одинаковом с русскими монастырями основании, а настоятель делается его наместником.

10) Новообразуемая обитель обязывается не производить сборов подаяний по книгам и не испрашивать от правительства ни пособий, ни жалованья от казны.

О таковом Высочайшем соизволении объявляя вам, настоятель и братия Ново-Афонского Симоно-Канонитского монастыря, – заключает этот акт царской милости августейший главнокомандующий, – призываю благословение Божие на предстоящий вам подвиг. Да процветает ново-учрежденная обитель в тишине и мире на берегах Абхазии и да послужит она местному населению, пребывающему в дикости и невежестве, примером жизни мирной и труженической, образцом человеколюбия, кротости и терпения. Да воспитает школа, устроенная при обители, в молодом поколении из туземцев привычку к полезному труду и любовь к знанию, необходимому для земледельца!»

Иноки новоафонской обители с радостью приняли этот дорогой для них акт царской милости и еще с большим усердием принялись за свою культурную миссию, которая возлагалась на них высшею властию. 10 мая был освящен соборный храм в честь св. апостола Симона-Канонита, а к началу учебного года последовало освящение большого двухэтажного здания для школы 20 абхазских сирот, которые воспитываются на полном монастырском иждивении.

С присоединением к Ново-Афонской обители в 1885 году пришедшего в крайнее запущение, но знаменитого по своим историческим преданиям софийского Пицундского храма[263], построенного византийским императором Юстинианом для новопросвещенных абхазцев в 551 году, иноки Ново-Афонской обители принялись за устройство и приведение в должный порядок этого храма[264]. Уже возобновлен в этом храме придел в честь св. Иоанна Златоуста, смерть которого, по преданию, связывается с данным местом, устроены келии более чем для 40 человек братии, здесь живущей, которая совершает богослужение и обрабатывает довольно большой, приписанный к этому храму, участок земли.

Наконец, в последнее посещение Кавказа Государем Императором со всем его августейшим семейством, в бытность его в НовоАфонской обители 24-го сентября 1888 года, иноки обители, в присутствии Их Величеств, сделали закладку нового собора[265], близ которого и имеют быть возведены будущие постройки обители.