Скрипач был единственным знакомым мне бродягой, который носил с собой сковородку. Он вынул ее из своего вещевого мешка и посмотрел на нее с удовлетворением. Потом перевернул ее, обследовал дно, постукивая по нему пальцами, и сказал:

— Надежная вещь эта сковородка… Я ее подобрал около Милдьюры.

Он достал из мешка кусок печенки, завернутый в газету, и с минуту, хмурясь, глядел на нее.

— Печенка — худшее в мире мясо для сковородки, — проговорил он, сжимая губы так, что его черные усы выжидательно затопорщились. — Она прилипает, как глина.

Как и все бродяги, он постоянно думал о погоде. Он то и дело посматривал на небо и гадал, пойдет ли дождь. В его багаже не было палатки: все имущество составляли два простых синих одеяла, в которые были завернуты кое-какие лохмотья, да две-три жестянки из-под табака с разной мелочью.

— Вот раз ночью около Элмора я попал под ливень, — сказал он мне, темно, хоть глаз выколи, шагу не пройдешь. Я сидел, упершись спиной в телеграфный столб, и размышлял. А наутро развезло — грязь везде непролазная, и мне пришлось по ней тащиться. Сегодня ночью дождя не будет: чересчур холодно. Но он подбирается. Завтра под вечер жди дождя.

Я оказал, что можно переночевать у нас в сарае.

— А как твой старик? — спросил он. — В порядке, — заверил я его. — Оп даст вам соломы на постель.

— Это с ним я говорил перед вечером?

— Да.

— Он показался мне хорошим парнем. Правда, разодет франтом, но разговаривал со мной, как вот я сейчас с тобой.

— Ведь так и надо, правда?

— Ну конечно! Пожалуй, улягусь я в вашем сарае, — добавил он. — А то я кутнул малость, и меня всего скрутило. — Насупившись, он посмотрел на сковородку с шипящей на ней печенкой. — Прошлую ночь меня мучили страшные кошмары: снилось, будто я под открытым небом, дождь хлещет как из ведра, чайник продырявился, и я не могу чаю вскипятить. Черт, я проснулся весь в поту.

Во время нашего разговора на дороге показался еще один бродяга. Это был невысокий, коренастый мужчина с бородой и длинным узким мешком за плечами. Сумка для провизии, перекинутая вперед, свободно болталась на животе; он шел тяжелой, неторопливой походкой.

Скрипач, подняв голову, наблюдал за приближающейся фигурой. По выражению его лица я понял, что ему не хочется, чтобы этот человек остановился здесь, и недоумевал — почему.

Пришелец подошел к костру и сбросил мешок на землю у своих ног.

— Добрый день, — сказал он.

— Здравствуй, — сказал Скрипач. — Куда направляешься?

— В Аделаиду.

— Не близкий путь.

— Да. Покурить есть?

— Я на окурках. Если хочешь — бери.

— Ладно, давай. — Он взял протянутый ему Скрипачом окурок, осторожно всунул между сжатыми губами и прикурил от палки из костра.

— Проходил через Тураллу? — спросил он Скрипача.

— Да. Я сюда добрался сегодня днем.

— А каковы там мясник и пекарь?

— Пекарь — подходящий, черствого хлеба — сколько хочешь, но мясник — ни к черту. Он и обгоревшей спички тебе не даст. Готов человека убить за кусок баранины.

— Ты в пивную с черного хода заглядывал?

— Да. Разжился там остатками жаркого. Повариха — добрая и здоровенная баба. Нос как лопата. У нее попроси. Но не связывайся с ее дружком. Такой невысокий парень; за все угощай его выпивкой.

— А «джоны»[4] есть?

— Нет, но зато не попадайся «джону» в Балунге — это подальше, паршивый «джон». Он непременно задержит тебя, если напьешься.

— У меня всего один шиллинг, так что черт с ним!

— Там дальше, на севере, будет получше, — сказал Скрипач. — У них прошли дожди, и теперь все фермер; сидят в пивных. Там утробу набьешь доверху,

Он взял каравай хлеба, который дала ему моя мать, отрезал толстый ломоть, разделил пополам печенку, ноли-жил один кусок на хлеб и протянул его собеседнику.

— Возьми, подзаправься.

— Спасибо, — сказал пришелец и стал молча жевать хлеб. Потом спросил: У тебя случайно не найдется иголки с ниткой?

— Нет, — ответил Скрипач.

Бродяга посмотрел на разодранную на колене штанину.

— А булавки?

— Нет.

— Мои башмаки тоже никуда не годятся. Сколько здесь платят жнецу?

— Семь шиллингов в день.

— Ну конечно, — раздраженно заметил пришелец. — Семь монет в день, и расплачиваются в субботу, чтобы не кормить тебя в воскресенье. Еще окурок есть? — добавил он.

— Нет, хватит, самому нужны, — сказал Скрипач. — Сегодня вечером в Туралле танцулька. Завтра утром наберешь сколько хочешь окурков у дверей. Тебе, пожалуй, лучше двинуть, а то не доберешься до Тураллы засветло.

— Да, — произнес медленно бродяга. — Верно, пора трогать. — Он встал. Прямо? — спросил он, одним движением вскинув на плечи свой мешок.

— Сворачивай не на первом повороте, а на втором, туда около двух миль.

Когда он ушел, я спросил Скрипача:

— Это что — нестоящий человек?

— У него мешок, как сигарета, — объяснил Скрипач. — Мы все стараемся держаться подальше от парней с такими мешками. У них никогда ничего нет, они все из тебя готовы высосать. Если такой парень попадется в попутчики, его хоть на себе тащи. А теперь покажи мне, где этот ваш сарай.

Я отвел его в сарай; там отец, видевший, как мы разговаривали, уже набросал несколько охапок чистой соломы.

Скрипач несколько секунд молча глядел на нее, потом сказал:

— Ты даже не знаешь, какой ты счастливый.

— Хорошо быть счастливым, правда? — спросил я. Он мне очень правился.

— Да, — ответил Скрипач.

Я стоял и смотрел, как он развязывал свой мешок.

— Господи! — воскликнул он, оглянувшись и заметив, что я не ушел. — Ты прямо как хорошая овчарка! Не пора ли тебе пойти домой и напиться чаю?

— Да, — ответил я. — Пора. Спокойной ночи, мистер Скрипач.

— Спокойной ночи, — сказал он ворчливо.

Через две педели он сгорел у костра, который разложил, устроившись на ночевку в восьми милях от нашего дома. Человек, сообщивший об этом отцу, рассказывал:

— Говорят, он перед этим два дня подряд пил древесный спирт. А ночью сонный скатился в костер — знаете, как это бывает… Я когда ехал сюда, говорил Алеку Симпсону, я сказал ему: «Это его дыхание загорелось — вот что случилось». Он, верно, здорово накачался. И как только его дыхание загорелось, огонь пошел по внутренностям, как по запальному шнуру; он, верно, горел, как спичка, ей-богу! Так я сказал Алеку Спмпсону — знаете, который у меня купил гнедую кобылу. Я ему сейчас сказал, перед тем как приехать сюда, что так все и произошло. И Алек сказал: «Черт! Ты, наверно, прав». Отец помолчал немного, потом произнес: — Что ж, пришел конец бедняге Скрипачу: умер, значит.

Глава 23

Почти все мужчины разговаривали со мной покровительственным тоном, каким они обычно говорят с детьми. Если разговор слушали другие взрослые, им доставляло удовольствие посмеяться на мой счет — не потому, что они хотели причинить мне боль, а просто при виде моей бесхитростности их так и подмывало подшутить надо мной.

— Ну как, Алан, начал объезжать норовистых лошадей? — спрашивал кто-нибудь, и я принимал этот вопрос за чистую монету: ведь я вовсе не казался себе таким, каким они видели меня.

— Нет еще, — отвечал я. — Но скоро начну.

Тот, кто задавал вопрос, считал, что этого достаток но, чтобы посмеяться, бросал взгляд на своих товарищей, как бы приглашая их разделить веселье, и говорил:

— Слышали? Он с будущей недели собирается объезжать норовистых лошадей!

Некоторые говорили со мной отрывисто и кратко, считая всех детей скучными и неспособными сказать что-либо интересное. При встречах с такими людьми я молчал, потому что в их обществе мне было не по себе.

Однако я обнаружил, что «сезонники» и бродяги, люди, привыкшие к одиночеству, часто чувствовали себя неловко и неуверенно, когда к ним обращался мальчик, но, встретив дружелюбное отношение, охотно поддерживали разговор.

Таким был старик Питер Маклеод, возчик, который перевозил бревна из зарослей за сорок миль от нашего дома. Раз в неделю на своих тяжело нагруженных дрогах он приезжал из леса, проводил воскресенье с женой и потом возвращался, бодро шагая рядом со своей упряжкой или стоя в пустых дрогах и насвистывая какую-нибудь шотландскую песенку.

Когда я окликал его: «Здравствуйте, мистер Маклеод!» — он останавливал лошадей и вступал со мной в разговор, как со взрослым.

— Похоже на дождь, — замечал он.

Я соглашался, что действительно похоже.

— Какие они, заросли, там, куда вы ездите, мистер Маклеод? — спросил я его однажды.

— Густые, как шерсть у собаки, — ответил он и добавил, как будто разговаривал сам с собой: — Да еще какие густые! Еще какие густые, черт возьми!

Он был высокого роста, с блестящей черной бородой и с непомерно длинными ногами. Когда он ходил, голова его покачивалась, а большие руки висели по бокам, чуть выставленные вперед. Отец как-то сказал, что он раскрывается, как трехфутовая складная линейка, но отец любил его и говорил, что мистер Маклеод — человек честный и умеет драться как тигр.

— Никто в округе не одолеет его, когда он в форме, — сказал отец. После нескольких кружек пива он готов сцепиться со всяким. Это крепкий, сильный человек с мягким сердцем, но уж если он кого стукнет как следует, тот надолго запомнит.

— Питер двадцать лет не ходил в церковь, — продолжал отец, — а котом пошел голосовать против того, чтобы пресвитерианцы объединились с методистами.

Как-то в Тураллу приехали миссионеры, и Питер, пропьянствовав целую неделю, решил стать новообращенным, но тут же прянул назад, как испуганная лошадь, узнав, что ему пришлось бы бросить пить и курить.

«Я пью и курю во славу божью вот уже сорок лет, — сказал он отцу. — И буду продолжать во славу божью».

— Таковы его отношения с богом, — заметил отец. — Не думаю, чтобы Маклеод особенно о нем раздумывал, когда возит бревна.

Заросли, о которых рассказывал Питер, казались мне волшебным местом, где между деревьями бесшумно прыгают кенгуру и опоссумы шуршат по ночам. Я часто думал о нетронутых дремучих зарослях, я слышал их зов. Питер называл их «девственные заросли» — лес, не знавший топора.

Но это было так далеко!

У Питера уходило два с половиной дня на то, чтобы добраться до лагеря лесорубов, и целую неделю он должен был спать рядом со своими дрогами.

— Хотел бы я быть на вашем месте, — сказал я ему.

Стоял сентябрь, школа была закрыта на неделю, и у меня были каникулы. Я поехал в своей коляске за упряжкой Питера: мне хотелось посмотреть его пятерых лошадей на водопое. Он отнес ведро двум коренникам, а я сидел и наблюдал за ним.

— Почему? — спросил он.

— Тогда я увидел бы девственные заросли.

— А ну, не торопись! — крикнул он лошади, обнюхивавшей ведро, которое он поднес к ее морде. Лошадь начала шумно пить.

— Я свезу тебя туда, — сказал Питер. — Мне нужен хороший парень в помощники. Я возьму тебя с собой, если только ты захочешь.

— Правда? — спросил я, не в силах скрыть волнение.

— Разумеется, — ответил он. — Узнай у своего старика, можно ли тебе поехать.

— Когда вы выезжаете?

— Завтра ровно в пять утра. Будь у моего дома к этому времени.

— Хорошо, мистер Маклеод, — сказал я. — Спасибо, мистер Маклеод. Я буду у вас в пять утра.

Дальнейшие подробности меня не интересовали. Я помчался домой со всей скоростью, на которую были способны мои руки.

Когда я рассказал отцу и матери, что мистер Маклеод обещал взять меня с собой в заросли, отец удивился, а мать спросила:

— Ты уверен, что он это серьезно, Алан?

— Да, да, — быстро ответил я. — Он хочет, чтобы я помогал ему. Мы настоящие товарищи. Он сам сказал это. Он велел мне спросить папу, можно ли мне поехать.

— Что он тебе говорил? — обратился ко мне отец.

— Он сказал, чтобы я был у его дома завтра в пять утра, если ты позволишь мне ехать.