Самая темная чаща

– Его кровь была весьма горяча, – возразил Северин, задумчиво глядя в сторону леса. – И моя тоже. Я так гневался, что не взял в расчет, что почувствует Скоррель.

– Она все еще его любила? Ее чувства не сломались, как ветка, или что-то там еще?

Эльф покачал головой:

– Полагаю, то, что я сказал, недопустимо. Может, наша любовь ничем не отличается от вашей. Может, все любят, пока не отрежет, или же все любят по-разному: и люди, и феи. Прости меня. Я взращен на хвастовстве отца о превосходстве моего Народа, и несмотря на то, что слушал подобных тебе десятилетие за десятилетием, это не сбило с меня ужасной спеси.

Бен, который был совершенно серьезен, спрашивая, изменились ли чувства Скоррели, огорчился, что Северин посчитал, будто тот обиделся:

– Нет, я…

– Не понимаю, – перебил его Северин. – Я мнил, раз Йоханнес – человек, то его жизнь ничего не значит. Так как могла что-то значить его смерть? Казалось смехотворным, что моя сестрица умудрялась души не чаять в таком существе, а уж страдать из-за него – и подавно. Коли он оказался недостоин ее, отчего бы не взять другого? И я не мог вообразить, каким долгим может оказаться один-единственный день. Я не ведал, что промежуток одной смертной жизни столь бесконечен, пока не лег недвижно в свой гроб.

Не успев сообразить, что он делает, Бен соскользнул с кровати. И хотя это явно была худшая идея в мире, и ему казалось, что он может потерять сознание или даже умереть, парень положил руку на спину Северина, почувствовав под пальцами жилистые мышцы и легкое прикосновение шелковистых волос.

Северин напрягся, а потом судорожно выдохнул:

– Возможно, моей рукой двигала зависть, ведь Скоррель была моей наперсницей при дворе. Она брала мою сторону, когда я прекословил с отцом. Сочиняла потешные песенки, когда печалился. Мне было одиноко без нее, и я хотел, чтобы она воротилась. Все мы способны на великий самообман, двигаясь к заветной цели.

Бен по-прежнему касался Северина, не уверенный, что делать с рукой дальше: казалось странным оставить ее там, где есть, но непомерно смелым передвинуть на плечо принца и уж тем более – ему на грудь. Поэтому Бен продолжал вдыхать травянистый запах Северина, вбирая тепло его кожи.

Как-то раз он привел одного мальчика к гробу принца и целовался с ним, сидя на крышке, представляя, что целует Северина, – о чем тоже не преминул рассказать рогатому мальчику. И это еще не самая унизительная вещь, которую он выболтал.

Бен так и не пошевелил рукой. Через мгновение Северин снова заговорил:

– Скоррель скорбела, бесконечно оплакивая своего мертвого мужа. Она покинула дом и ушла в лес, где пала на поросшую мхом землю, заливаясь слезами. Так страшно было ее горе, что жуки и птицы, мыши и олени – все плакали вместе с нею, пока не прогнивали до самых костей от своего неутешного горя. Камни и деревья тоже горевали, растрескиваясь и сбрасывая листья. Я приходил к сестрице, моля позабыть горе, но она возненавидела меня и ничего не хотела слышать. Я бросил к ее ногам Верное сердце, заклиная отомстить за мужа, но она и этого не пожелала. Скорбь преобразила ее. Она стала чудовищем, кошмарным существом, сеющим горе и печаль – и все из-за меня.

– Твоя сестра… чудовище? – Бен запнулся.

– Да, – проговорил Северин. – Существо, обрушившееся на твой город – моя сестра. Вот какую историю я пришел тебе поведать. И ты должен понять, что если ее возможно спасти, я все для этого сделаю. Но также ты должен понимать, какой опасности подвергаешься.

Бен разобрался с сестрами и историями. Но по-прежнему не мог взять в толк, чем заслужил, чтобы принц ему обо всем этом рассказал.

– Так ты пришел предостеречь меня?

– Когда я услыхал твой голос той ночью, то мгновенно его признал. Этот голос я знаю лучше собственного. На долгие годы я лишился речи. Но теперь вновь могу говорить. И ты – тот, с кем я хотел побеседовать. Тот, пред кем я нахожусь в большом долгу.

– В долгу? – повторяя за Северином его последние слова, Бен чувствовал себя безмозглым попугаем.

– Знаешь, это почти свело меня с ума – пытаться поймать ускользающее время, слышать так много голосов, мешанину звуков и слов, которых я не мог разобрать. А потом ты заговорил со мной – со мной. И я начал понимать, что в промежутке между твоими визитами умещается день.

Щеки Бена начали розоветь. Это было уже слишком. Он осознал, что Северин может причинить ему такую боль, какой он до этого никогда не испытывал, потому что Бен уже приставил лезвие к своей груди и вложил рукоять в ладонь этого незнакомца.

Он любил Северина, но едва его знал.

Северин рассказал Бену остальное: как отец опечалился, что Скоррель превратилась в чудовище, но возжелал использовать ее мощь. Как приказал Гримсену сделать гроб, который будет удерживать ее, пока не найдется способ ею управлять. Северин описал, как делали гроб: ковали металлический каркас из закаленного кровью железа и ткали стекло из слез. Он рассказал, как выступил против отца, отговаривая Ольхового короля запирать Скоррель в гробу. Король рассердился на него, заявив, что мечтает, чтобы Северин со Скоррелью никогда не появлялись на свет; еще он поклялся, что если породит третьего ребенка, то лучше перережет ему горло, чем будет растить и ждать, пока тот предаст его, как предали они. Но Северин не отступал, как бы ни кричал отец. Он не позволил бы ему положить сестру в гроб.

Тогда Ольховый король обратил против сына свой волшебный меч, Сердце охотника, который никогда не бьет мимо цели. И поскольку Северин расстался с Верным сердцем, то был побежден. Он оказался в стеклянном гробу вместо Скоррели и лежал в нем до тех пор, пока сестра Бена его не освободила.

Бен пытался сосредоточиться на словах и их смысле, но все, о чем он мог думать – так это о том, что пропал.

Глава 16

– Проснись! – голос Джека плыл где-то над Хэйзел, его рука похлопывала ее по щеке. Голос был хриплым, как будто он долго кричал. – Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста. Пожалуйста, проснись.

Хэйзел изо всех сил пыталась открыть как будто склеенные глаза. Когда девушке наконец удалось моргнуть, она увидела нависающего над ней Джека – сердитого, как никогда раньше. Он вдарил кулаком по земле и надолго закрыл глаза, переводя дух.

– О чем ты только думала? – прокричал он. Слова эхом заметались между деревьев.

Только тогда Хэйзел поняла, что они все еще в лесу, она лежит на траве, а над головой занимается бледно-серый рассвет.

Девушка попыталась сесть, но голова кружилась слишком сильно.

– Не знаю, – растеряно пробормотала она. – Я была… не знаю. Прости. Что… что случилось?

– До или после того, как ты пыталась утопиться в подземном озере? – Джек перестал вышагивать взад-вперед по ковру из сосновых иголок, уперся затылком в ствол и посмотрел на облака, будто не мог до конца поверить, что отягощен столь ужасным бременем. – А как насчет того, что ты перечисляла простые числа вместо того, чтобы нормально разговаривать? Или угрожала гигантскому гриму рыцарским мечом? Кстати, понятия не имею, как тебе удалось его выцыганить. Или потеряла сознание, а я не мог тебя разбудить и по-настоящему волновался, потому что вокруг столько всего происходит?

– Прости, – слабо повторила Хэйзел, потому что честно не могла придумать, что еще сказать. Девушка мало что помнила после того, как эльфийка ее поцеловала, и она почувствовала вкус меда и вина. Все остальное застилала тьма.

– Не извиняйся, – сказал Джек, проводя ладонью по лицу. – Я… не в себе. Не слушай меня.

Хэйзел заставила себя сесть и осмотрелась по сторонам. Головокружение и туман перед глазами немного отступили.

– Как мы здесь очутились? – спросила она, не узнавая лес. – Мы гуляли?

– Я тебя нес, – ответил он, улыбнувшись одним уголком губ.

Она, должно быть, ужасно тяжелая – как мешок муки, который к тому же порет всякую чепуху. Хэйзел и вообразить не могла, что можно испытать еще большее унижение; но оказалось, что как бы низко ты ни пал, всегда можно упасть еще ниже.

– Спасибо, – пробормотала она, стараясь не показать, как раздосадована. И только потом спохватилась: Народец ведь не любит благодарностей. Раньше она никогда не думала, что с Джеком нужно соблюдать их правила, но после пира все изменилось. – Прости.

Это было уже третье извинение, и ей хотелось извиниться и в четвертый, и в пятый раз, бесконечно бормоча прости-прости-прости.

– Хэйзел, – произнес он с тяжелым вздохом. – Я не сержусь, окей?

– Окей, – девушка не поверила ему, но какой был смысл спорить?

Она снова повалилась на землю. Ноги были мокрыми – ботинки отсырели. Она не помнила, но догадывалась, как это произошло. Подземное озеро. Хэйзел хотелось сбросить их, но еще больше ей не хотелось шевелиться, а только лежать на спине и жалеть себя.

Джек присел на корень рядом. Куртку он, должно быть, где-то потерял; футболка была немного порвана на груди, будто ее кто-то сильно дернул.

– Во всяком случае, на тебя я не сержусь. Только на себя.

– Почему? – спросила она, недоверчиво фыркнув. – Я знала правила, но нарушила их.

– Ты вела себя, как любой человек, испивший волшебного вина. Любой человек с начала времен. Мне следовало тебя остановить. Я видел, что ты делаешь и что делает она: поймал момент, но ничего не предпринял. Иногда, когда я с ними, то чувствую себя другим человеком. Другим существом, отличным от человека. Но ты… ты должна была находиться под моей защитой. Я тебя не уберег, а потом еще и наорал. Я вел себя просто омерзительно. Обе мои матери велели бы просить у тебя прощения. Мне очень жаль, Хэйзел.

В его голосе по-прежнему слышался странный призвук. Как ни странно, так он звучал более знакомо. Так полусонные люди иногда говорят с акцентом, который пропадает, стоит им полностью проснуться.

Солнечные лучи, просачиваясь сквозь кроны деревьев, согревали папоротники и траву вокруг Хэйзел. Птицы в небе перекликались друг с другом, воздух наполнял аромат раздавленной ежевики.

Близился рассвет.

– Я в порядке, – сказала она, приподнявшись, чтобы потянуть его за руку. Джек плюхнулся рядом.

– Но не благодаря мне, – заметил он.

– Во многом благодаря тебе я по-прежнему в порядке. У меня было настоящее приключение, – она вздохнула. – Только Ольховый король кое-что мне сказал. Велел привести ему Северина.

– Северина? – эхом повторил Джек.

– Принца, – пояснила Хэйзел. – У меня есть два дня. Если я не смогу этого сделать, Ольховый король грозится наслать свой народ на город.

Брови Джека поползли вверх:

– Но ты сказала, что ничего не выяснила, когда с ним разговаривала.

– Я солгала, – пробормотала Хэйзел, скривив губы.

Джек выглядел скорее заинтригованным, чем рассерженным:

– Почему?

Не задавай вопросов, да не услышишь лжи. Откуда это? Фраза эхом отдавалась у нее в голове – народная мудрость, которую заучивают еще детьми. Девушка глубоко вдохнула и попыталась быть настолько честной, насколько могла.

– Не хотела видеть выражение твоего лица, потому что была уверена, что это будет ужас – ты и сейчас выглядишь напуганным. А я должна была признаться, как нас всех надули.

– Ты не должна делать это одна, – сказал Джек, перекатываясь на спину и глядя на небо, светлеющее над макушками деревьев.

Хэйзел вспомнила, каково это – иметь напарника. Тогда она считала, что нет ничего страшнее, чем если Бен откажется от их игры, и что ее предназначение – быть рыцарем. Рыцарем Бена. Рыцарем, который идет впереди, держа меч над головой и защищая барда – чтобы тот мог защитить всех остальных и потом рассказать историю.

– А ты не обязан так говорить, – ответила девушка Джеку.

– Если бы я был обязан, не многого бы это стоило, – он коротко улыбнулся. – Я тут подумал – а почему Ольховый король выбрал тебя? Почему он считает, что ты сможешь привести ему Северина? И почему ты не задала ему этих вопросов? Хэйзел, ты что-то недоговариваешь.

– Ты о чем? – Вопрос загнал Хэйзел в тупик. Сердце заколотилось.

Джек был достаточно умен, чтобы понять: она опускает кое-какие вещи. И даже догадаться, какие именно.

Одна мысль об этом побуждала сдаться и все рассказать. Девушка слишком устала от одиночества.

– Мне страшно. Сердце отбивает миллион ударов в час. Посмотри. Просто дай мне руку.

Он покачал головой, но затем, казалось, смягчился, позволив взять свою руку и прижать к ее груди. Его ладонь раскрылась, прохладные пальцы осторожно легли на ее сердце.

– Кто угодно бы испугался, – сказал он. – Это нормально.

– Я никогда не хотела быть нормальной, – тихо ответила Хэйзел. Это было больно – признаваться в подобном кому-то, кто, возможно, никогда не испытывал ничего похожего. Потом, еще тише, она попросила: – Отвлеки меня.

– Отвлечь тебя? – он посмотрел на нее из-под полуопущенных ресниц. Рука по-прежнему лежала на ее груди.

– Что? – спросила она, непроизвольно улыбаясь. Девушка не могла прочитать выражение его лица, но не могла не видеть, как его тело тянется к ней.

– Ты правда хочешь, чтобы я…

– Больше всего на свете, – ответила она уверенно.

Не говоря больше ни слова, он наклонился и приблизил губы к ее губам. На мгновение девушка испугалась: хочет ли он ее? Ее – и не только так.

Сперва поцелуй казался мечтательно-безумным продолжением ночных танцев. Джек целовал ее, будто был убежден, что она в сознании и в порядке, только пока они прикасаются друг к другу. Целовал, будто думал, что она обратится в дым, как только он остановится.

Девушка пододвинулась к Джеку, и его руки обвили ее, прижимая ближе, а пальцы спустились к талии. Все вокруг казалось текучим и замедленным. Хэйзел принялась возиться с рубашкой Джека, пытаясь стянуть ее через широкие плечи и прижимаясь щекой к его гладкой коричневой коже. С губ парня сорвался тихий горловой стон, словно прикрывающий какие-то другие, более дикие звуки, которые девушка так отчаянно хотела услышать. Хотя она и не могла перестать думать, как странно заниматься этим с другом.

Хэйзел чуть отстранилась, глядя на него: припухшие губы, неровное дыхание, глаза полузакрыты.

– Хэйзел… – начал парень, и она вдруг поняла: что бы он ни собирался ей сказать, она не желает слушать. Не желает извинений, не желает отговорок – и не желает останавливаться.

Хэйзел поцеловала Джека, снова повалив его на землю, а потом еще раз – для закрепления эффекта. Руки парня скользнули под ее топ, нежные пальцы пробежали по ребрам. Джек выглядел бесстыдным и прекрасным с расстегнутыми и приспущенными джинсами. Ее руки легли ему на живот, и бедра толкнулись к ней.

– Хэйзел, – снова позвал парень, на сей раз положив руки ей на плечи, чтобы удерживать на небольшом расстоянии. Первые слова Джек произнес медленно, будто ему стоило больших усилий сосредоточиться, но только он заговорил, как речь полилась бурным потоком. – Хэйзел, я просто хочу сказать – ты мне нравишься. И… может, я с ума сошел, но я не уверен, захочешь ли ты продолжать, зная это. Мне думается, что нет, поэтому и решил уточнить. Но если ты по-прежнему хочешь, я готов сейчас же заткнуться.

Лицо Хэйзел потемнело; всего на мгновение на нем проступила паника. И хотя девушка попыталась улыбнуться, чтобы скрыть ее, было уже поздно. Джек знал Хэйзел лучше, чем она думала. Лучше, чем ей хотелось бы, чтобы ее знали. Парень коротко кивнул, и его руки соскользнули с ее плеч, чтобы застегнуть джинсы.

– Я нравлюсь тебе? – переспросила Хэйзел, желая удостовериться, что Джек имел в виду именно то, что сказал.

Он потер ладонями лицо.

– Да. Ты удивлена? Мне казалось, все уже догадались. Почему, думаешь, Картер постоянно поливает тебя грязью?

– Не знаю, – пробормотала Хэйзел. – Но уж точно не из-за этого!

Джек посмотрел на девушку голодным и немного отчаянным взглядом: она не была уверена, что когда-либо прежде видела на его лице подобное выражение.

– На вечеринках я постоянно думал, как бы тебя поцеловать. Воображал, как прижму тебя к дереву, отпихнув всех этих парней, на которых тебе плевать. Но думал, ты только посмеешься надо мной, ведь я лучший друг твоего брата – и все.

– Думаешь, я хочу обидеть Бена?

Джек пожал плечами:

– Я думаю, вы оба всегда хотите маленький кусочек того, чем обладает второй, вот и все.

То, как он был близок к истине, лишало присутствия духа.

– Но почему тогда ты этого не сделал? Почему не поцеловал меня?

Он почти беззвучно рассмеялся:

– Последнее, что мне нужно, так это еще один повод для притворства. Я не хочу вести себя так, будто ничего к тебе не чувствую. Ты нравишься мне уже очень давно. Однажды мама… она показала мне девочку с твоим лицом.