Самая темная чаща

– Сэр Хэйзел, – сказал Ольховый король, наклоняясь вперед и глядя вниз, прямо на девушку, своими поразительными глазами. Он был прекрасен, как любой сказочный принц, и одновременно ужасен. – Не припомню, чтобы повелевал тебе явиться.

Сбитая с толку Хэйзел подняла на него взгляд:

– Я не…

– По правде говоря, я прямо запретил тебе приходить на полнолунный пир. А вот прошлой ночью ты проигнорировала мой зов – хотя ох как пригодилась бы нам на охоте. Так быстро забыла о нашей сделке? Играешь с огнем, Хэйзел Эванс. Разве я не исполнил твое глубочайшее, сокровенное желание: добровольно – и для блага? Разве не сделал тебя частью своей свиты? Ты же знаешь, я могу и передумать. Есть гораздо более неприятные способы служить мне.

– Я… – Хэйзел открыла рот, чтобы ответить, но ничего не вышло.

И тут Ольховый король рассмеялся.

– Ах, – сказал он, чем-то походя на эльфийку, принявшую Хэйзел за маму. – Ты ведь не моя Хэйзел? Не мой рыцарь. Ты Хэйзел Эванс, живущая днем.

Глава 14

Хэйзел понимала, что нужно встать, но как будто приросла к месту. Пир померк, став не более чем белым шумом в ушах.

Сэр Хэйзел, назвал ее Ольховый король.

Эльфийская мама Джека тоже говорила странные вещи. Так ты пришла сбросить его с белого коня, как в балладе? Спасти от нас? Или это он пришел спасти тебя? Хэйзел знала балладу, в которой девушка сбрасывает юношу с коня. Она называлась «Тэм Лин»; в ней храбрая девушка Дженет спасала рыцаря, служившего против своей воли королеве фей. Тэм Лин был человеком.

Потом Хэйзел подумала о записке в грецком орехе. Семь годков – отдай должок. Поздно сожалеть, дружок. А еще подозрительно, что рыцарь, приведший ее сюда, сказал, будто они скрещивали мечи раньше.

Она позабыла все слова:

– Как… – с трудом выговорила девушка.

– Ты не помнишь о заключенной сделке? – Ольховый король наклонился вперед, и рога на его венце качнулись.

– Я обещала вам семь лет жизни. Этого не забудешь, – Хэйзел глубоко вдохнула, пытаясь собраться с мыслями. Сердце бешено колотилось, но она заставила себя подняться с колен, готовясь к состязанию в остроте ума. Она еще сможет получить ответы на все интересующие вопросы. Просто нужно правильно их задать и не сбиться с выбранного пути. – Но… вы сказали, будто я уже вернула часть долга? А я не помню… не помню, чтобы это делала.

Король терпеливо улыбнулся:

– Разве я не великодушен, что забрал у тебя эти воспоминания? Каждую ночь с того мига, как ты засыпаешь, и до того, как твоя голова вновь касается подушки на рассвете, ты моя: один из моих рыцарей, и это никак не омрачает твое дневное существование. У тебя всегда был дар, просто его нужно направлять. Я принял тебя в свою свиту.

Хэйзел была уверена, что если человек не поспит неделю, он умрет. Не спать годами – это смешно. Столь же невероятным казалось и то, что рыцарскому искусству она выучилась здесь, под холмом, и стала такой же, как они. Девушка взглянула на троих рыцарей, стоящих подле трона Ольхового короля: они выглядели, словно сошли с картин незапамятных времен.

– Не похоже на правду.

– И все же, – возразил Ольховый король, неопределенно взмахнув рукой, будто это все объясняло. И вопросом, и ответом была магия. – Мы приходим к твоему окну и переносим по воздуху к нашему двору, ночь за ночью. Ты рыцарь, каким видела себя в мечтах.

«Дыши, – попросила себя Хэйзел. – Дыши».

Она вспомнила усталость, которая наваливалась на нее в Филадельфии, и свою вечную апатию. Теперь хотя бы понятно, почему она так себя чувствовала: мама ошибалась, списывая все на переходный возраст.

– Я никогда не мечтала становиться вашим рыцарем.

– В самом деле? – с манерной медлительностью переспросил Ольховый король, будто знал такие глубины сердца Хэйзел, о которых она даже не догадывалась. – Я запретил тебе рассказывать себе дневной о нашем договоре, но теперь получаю немалое удовольствие, наблюдая твое изумление.

Хэйзел молчала, понимая, что не знает саму себя. Возможно, она уже всецело и безвозвратно предала собственные идеалы – просто пока не знала, насколько далеко зашла. Вспомнив, как скакала во сне рядом с другими рыцарями и с улыбкой выносила приговор людям, девушка содрогнулась. Значит, такой она стала?

Ольховый король рассмеялся:

– Что ж, сэр Хэйзел, если ты явилась сюда не как мой рыцарь, так зачем же ты пришла?

Нужно обдумать все очень быстро. Для начала – отринуть мысли о своей другой, неподвластной стороне. Ольховый король не должен узнать, что это она разбила гроб Северина. А поскольку она не спала и всю прошлую ночь, преследуя Бена по лесу, ее ночная сущность не могла проявиться и подвергнуться допросу. Не могла разоблачить ее дневную. Ольховый король не хотел, чтобы она знала о себе ночной; следовательно, таинственное существо по имени Васма – не он. Возможно, у ее рыцарского воплощения есть союзник, состоящий при дворе?

Хэйзел перевела взгляд на создание, лежащее у ног Ольхового короля. Хоть оно и действовало от его имени, заключая сделку, вдруг оно тоже имеет над ней какую-то власть?

– Я пришла, потому что в Фэйрфолде бесчинствует чудовище, и мне нужно узнать, как его убить.

Улыбка Ольхового короля стала холодной, рука подняла серебряный чеканный кубок и поднесла ко рту. Некоторые из его подданных рассмеялись.

– Имя ей Скорбь. Великое и страшное существо. Ее кожа закаленной коры настолько тверда, что погнет даже эльфийское оружие. Ты не сможешь убить ее. И предвосхищая твой вопрос: единственное противоядие от сонной болезни, которую она несет вместе со мхом, что просачивается в вены с ее прикосновением, – это ее собственная кровь. Так как насчет еще одной сделки, Хэйзел Эванс?

– Какой сделки? – спросила Хэйзел.

– Скорбь охотится за Северином. После стольких лет я нашел способ властвовать над нею. Теперь она повинуется мне, – с этими словами он поднял руку, демонстрируя костяной перстень.

Хэйзел скривилась, но Ольховый король словно не обратил на это внимания.

– Приведи мне Северина, и я отважу чудовище от Фэйрфолда. Буду держать всех подданных в узде. Все вернется на круги своя.

Хэйзел так удивилась, что не смогла подавить смешок:

– Привести Северина?

С таким же успехом он мог попросить принести ему луну и звезды.

Но Ольховый король явно не шутил. На его лице отразилось нетерпение:

– Да, это поручение я собирался дать моей Хэйзел, но она так и не явилась прошлой ночью. Считая нынешнюю, ты должна мне уже две ночи. Ей надлежит выследить рогатого мальчика, моего сбежавшего из заключения сына Северина, убить любого, кто находится с ним в сговоре, и притащить сюда, чтобы он предстал перед моим гневом.

Привести ему Северина. Его сына. Ее принца. Настоящего принца.

«Я на самом деле способна на такое?» – подумала Хэйзел. Она снова разволновалась; с ее губ уже готовился сорваться новый смешок. Все это казалось невозможным.

– Почему я? – спросила она.

– Считаю символичным, если его победит смертный, – ответил Ольховый король. – Ты и сама могла бы догадаться, что со мной шутки плохи. Но на тот случай, если у тебя возникнет романтический порыв предупредить моего сына, позволь объяснить, почему это не лучшая мысль. Ты думаешь, я вопиюще несправедлив к твоему народу, но разреши продемонстрировать, что я могу сделать, не прилагая к этому вообще никаких усилий, – Ольховый король повернулся к одному из рыцарей. – Приведи Лакфорна.

Несколько мгновений спустя перед Ольховым королем предстал свирепого вида гоблин с сероватой кожей и заостренными ушами. В руках он сжимал грязную шляпу.

– Какие развлечения я позволяю тебе в городе, Лакфорн?

Гоблин пожал плечами:

– Немногие. Я краду сливки и иногда бью тарелки. А когда одна женщина окатила меня помоями, я ее утопил. Ничего, кроме того, что вы разрешили.

Хэйзел была поражена небрежностью, с которой он рассказывал о своей жестокости. Но, кажется, больше никто не удивился. Ольховый король смотрел на гоблина с таким видом, будто речь шла о безобидных фейских причудах.

Может, для него они такими и были.

– Но вы ведь не всегда позволяете им заходить так далеко?

– Я дал больше свободы, чтобы увидеть, какие вы, смертные, ничтожества. Но слушай же внимательно. Лакфорн, если бы я разрешил тебе развлекаться, как только заблагорассудится, что бы ты сделал? – и Ольховый король бросил взгляд на Хэйзел.

– Что бы я сделал? – гоблин рассмеялся так кровожадно, что от одного этого звука по позвоночнику девушки пробежал холодок. – Я бы поджигал дома, и они сгорали бы в них дотла. Я бы сжимал их до тех пор, пока боль не проберет до самых костей. Я бы мучил их до полного истощения, а потом сгрызал то, что осталось. Что бы я сделал, если бы вы мне позволили? Чего бы я не сделал?

– Это ведь ваши мудрецы говорят: из двух зол выбирай меньшее? – спросил Ольховый король Хэйзел. – Будь мудрой. Лакфорн – не самый опасный воин моей армии. Представь, какой ответ дала бы Костяная Дева. А Пугало? Или моя великолепная чудовищная Скорбь? Не испытывай мое терпение. Приведи Северина, или я опустошу Фэйрфолд. У меня есть планы, от которых я бы не хотел отступать. Конечно, за Северином сейчас охотится Скорбь, но у меня на нее другие виды.

Хэйзел поняла, что больше не может дышать. На заднем плане по-прежнему играла музыка, гости прохаживались по залу, смеялись и танцевали, но у девушки все плыло перед глазами. Хэйзел будто лишилась дара речи. Угроза прозвучала такой всеобъемлющей и страшной, что девушка никак не могла поверить – она расслышала все правильно.

По выражению лица Ольхового короля Хэйзел поняла: он ожидал, что она ответит, не больше, чем жаба превратится в поганку, но девушка должна была что-нибудь сказать.

Прочистив горло, она наконец выговорила:

– Если вы собираетесь наслать Скорбь на город, я вас остановлю.

Ольховый король жестко рассмеялся.

– Ты? Как вьюрок может остановить бурю? Ступай, сэр Хэйзел, насладись пиром. Охоту можно начать и завтра. Даю тебе два дня и две ночи.

Рыцарь с золотыми кричащими лицами на плечах шагнул к ней и взял под локоть. Заиграл лютнист. Лакфорн поклонился и смешался с толпой. Хэйзел поняла, что аудиенция закончена.

– Ах да, – добавил Ольховый король, и Хэйзел снова к нему обернулась. – Кое-что еще. У моего сына есть меч – украденный у меня. Принеси его, и я прощу тебе семилетний долг. Теперь-то ты рада моему приказу?

– Сколько я вам уже отслужила? – спросила Хэйзел. – Я дала клятву, когда мне было около одиннадцати. Теперь мне шестнадцать. Значит, почти пять лет.

– Но ты служишь мне лишь половину времени, – заметил Ольховый король. – И до сих пор должна все дневные часы.

Оцепенев, она двинулась через толпу.

Наконец Хэйзел нашла Джека. Он стоял возле стола с золотыми блюдами, заваленными гранатами, чьи рубиновые зерна цеплялись за влажные пленочки перегородок, спелыми сливами и пурпурно-черным виноградом.

Все это – его Народ. Хэйзел знала это умом, но действительно увидела и поверила только сейчас. Это тайное, прекрасное, пугающее место было близко Джеку. Как и все эти жестокие существа.

Впрочем, это осознание не отменяло факта, что Джек оставался единственным знакомым ей островком в море неизведанного.

– Что он сказал? – спросил парень. Когда она взяла его за руку, он показался ей озадаченным, но не рассерженным. – Ты что-нибудь узнала?

Хэйзел покачала головой. Здесь и сейчас, когда их окружали все эти глаза и уши, ей не хотелось говорить. В любом случае, напомнила она себе, это лишь еще один секрет, который она не могла рассказать, еще одна задача, которую необходимо решить.

Шаг один: выяснить, действительно ли ночью она становится злодейкой.

Шаг два: выяснить, кто оставляет ей записки. Кто заставил ее разбить гроб Северина. Кто забрал ее меч.

Шаг три: выяснить, друг ли ей Васма или еще один враг.

Шаг четыре: выяснить, как привести Северина Ольховому королю.

Достаточно, чтобы усесться прямо на землю и разрыдаться. Это было уже слишком. Но она не могла рассчитывать ни на кого другого – значит, не слишком, а в самый раз. Она должна со всем справиться. И она справится.

– Хочешь как-нибудь повеселиться перед уходом? – теперь Джек выглядел озорным и необычно расслабленным. – Можем потанцевать.

– Никаких танцев, – вымученно улыбнувшись, ответила Хэйзел. – Это одно из правил.

Но парень уже взял ее за руку и повел в центр зала, снова превратившись в Джека, которого она знала всю жизнь, Джека, который был лучшим другом ее брата, Джека, который казался таким надежным и совершенно запретным.

– Я не позволю тебе танцевать до тех пор, пока не сносятся башмаки. Я даже не позволю тебе танцевать до рассвета. Разве не благородное обещание?

Пир был столь же прекрасен, как и страшен. Может, Джек хотел показать его красоту кому-то из своей другой жизни?

У нее самой было столько всего, в чем она не могла честно признаться, что Хэйзел прекрасно понимала его желание быть честным хоть с кем-то.

Она закатила глаза, но после угроз Ольхового короля ей действительно хотелось отвлечься:

– Обещания, обещания.

По лицу Джека пробежала тень. Затем парень улыбнулся и притянул Хэйзел к себе в такт музыке.

Как только они оказались ближе, песня просочилась глубоко в мысли девушки. Боль, которую она почувствовала, придя на пир, вернулась и навалилась на нее; казалось, она достигла самых костей, заставляя тело двигаться по собственной воле.

Воздух был сладок и дик. Он полнился бесшабашными историями о храбрости, чести и счастливом случае, которыми она жила, когда была маленькой. Внезапно ее накрыл прилив отчаянной радости, и Хэйзел повернулась к другим танцорам. Музыка подхватила ее и понесла вперед, кружа, немного пугая и снова кружа.

Сперва рука Джека была в ее руке, потом скользнула на талию, а потом и вовсе исчезла. Хэйзел поискала его взглядом, но вокруг было слишком много танцующих. Все они перемещались по кругу, в центре которого стоял скрипач. Девушка в короне из кос, с густыми бровями и перевернутым лицом, смеялась до визга. Парень с когтистыми руками положил их на плечо другого парня. Теперь купол холма казался далеким, как ночное небо; навес из корней светился блуждающими огоньками. Рядом, на расстоянии вытянутой руки, время от времени задевая Хэйзел, танцевал Джек – такой теплый и сильный. Девушка плясала, пока не заболели ноги и не заныли мышцы, но она все не останавливалась. Она плясала до тех пор, пока все заботы не вылетели из головы; пока чьи-то руки не обвились вокруг ее талии и силой не вытащили из круга.

Они вместе рухнули на утоптанный земляной пол. Джек смеялся, его лоб был мокрым от пота:

– Здорово, правда? Ни с чем не сравнится.

У Хэйзел резко закружилась голова, и ей показалось, что она пережила страшную потерю. Она рванулась обратно к феям. В тот момент девушке казалось, что стоит только к ним присоединиться, как все снова станет хорошо.

– Эй, погоди! – Джек схватил ее и утянул подальше от танцующих; она, пошатываясь, еле держалась на ногах. – Хэйзел, не надо. Пойдем, милая, пора уходить. Извини, пожалуйста. Я не подумал, что тебе станет так плохо.

Милая. Слово повисло в воздухе, наполовину вытянув ее из помешательства. Но, нет, для него оно не может ничего значить. Милая – так говорят о бродячих кошках, очаровательных малышах и дамах в старых фильмах. Хэйзел глядела на Джека, часто моргая. В голове начало проясняться.

Он снова рассмеялся, на этот раз немного неуверенно:

– Хэйзел?

Она смущенно кивнула:

– Я в порядке… теперь.

Он приобнял ее за плечи.

– Хорошо.