Рокировка в длинную сторону

— Ты меня откуда знаешь, малый?

«Угадал, — удовлетворенно подумал про себя Белов. — Будем давить дальше».

— Ну, если приехал товарищ Сталин, значит, вместе с ним должен прибыть и начальник его охраны. Я прав?

Власик мотнул головой:

— Ну да, и каждый пацан в Москве знает начальника охраны товарища Сталина, — последние слова он произнес с каким-то восхищенным придыханием, — в лицо и по фамилии. Так?

Саша посмотрел Власику прямо в глаза:

— Нет, конечно, но и я — не каждый…

И уверенно зашагал вперед, оставив изумленного и слегка растерявшегося Власика. Тот несколько секунд приходил в себя от услышанного, а потом бросился догонять странного мальчишку. Через несколько минут они оба стояли перед Сталиным.

Иосиф Виссарионович молча и внимательно смотрел на стоявшего перед ним мальчика. Потом негромко спросил, указав на разбитую коленку:

— Больно?

Тот кивнул.

— Очень больно?

— Нормально.

Сталин снова надолго замолчал, затем очень медленно, растягивая слова, спросил:

— Этот — он хотел стрелять?

— Да.

Сталин оживился и следующий вопрос задал очень быстро:

— Как определил?

— Плечо вверх, значит, — достает из кармана… — Саша пожал плечами. — Не портсигар же он доставал. А потом уже увидел оружие.

— И ты… Почему?.. Почему вы это сделали?.. — Сталин запнулся на секунду, подбирая определение четырнадцатилетнему подростку, стоявшему перед ним. Но не подобрал и просто повторил. — Почему?

Под этим пронзающим взором Александр не успел среагировать и одернуть себя, как уже выпаливал строчки служебной инструкции:

— «В радиусе зоны ноль первого лица, любое движение оружия является попыткой нападения»… — Подумал и добавил. — Ликвидировать без приказа…

С минуту Иосиф Виссарионович молчал, осмысливая услышанное. От этих слов веяло каким-то жутким, леденящим холодом, который его старый приятель и однокашник по семинарии Гурджиев без улыбки звал «Холодом ада». Словно наяву, он увидел нескладную фигуру, горящие близорукие глаза, а в ушах зазвучал убедительный, уверенный голос: «…в мире иногда возникает нечто, совсем чужое, точно выломанное из другого мира, и брошенное в наш мир. Иногда это бывают и люди. Перерожденные… Тибетцы, которые достигли удивительных высот в медицине, верят, что один человек может вселиться в тело другого. Занять, так сказать, чужое место… Гурджиев облизал пересохшие губы. — Я видел одного такого… или одну. Девушка пятнадцати лет утверждала, что она — сорокалетний купец». Тогда он посмеялся над словами своего друга, и сказал, что в скорбном доме, могут встретиться и более занятные экземпляры. Но старый друг настаивал: «Понимаешь, сказать можно, что угодно, но она ходила, говорила, садилась и вставала, как мужчина. И это было странно и страшно…» На мгновение Сталину тоже стало страшно, при виде мальчика с глазами умудренного жизнью бойца, но он быстро справился с собой. Колебания были отброшены и, указав Власику на мальчика, Сталин коротко приказал:

— Мы с ним едем вместе. На дачу… — И повернулся к Саше. — Родители знают, где ты?

Белов мотнул головой:

— Сирота. Я потом позвоню, можно?.. — И спохватившись, добавил. — Товарищ Сталин…

— Кому?

— Не скажу, — упрямо сказал Александр, на этот раз выдержав тяжелый пристальный взгляд вождя. — Ее потом затаскают, а она ничего не знает.

Сталин усмехнулся:

— Своих не сдаешь? Правильно… — Потом чуть приобнял мальчика здоровой рукой, и спросил неожиданно ласково. — Пошли?..

…Два человека сидели за столом в малой столовой Ближней Дачи. Один из них был главой первого в мире социалистического государства, другой… Другой выглядел мальчишкой, разве что взгляд у него был не совсем детский. А вернее — совсем не детский…

— Чаю хочешь, товарищ Белов? — спросил Сталин, и не дожидаясь ответа приказал куда-то в пространство. — Чаю нам.

— Спасибо, — сказал Саша, принимая стакан, принесенный горничной. Отхлебнул. — Вкусно, спасибо.

Иосиф Виссарионович молчал, мешая чай ложечкой. Ситуация складывалась — глупее не придумаешь: Сталин не понимал о чём можно разговаривать с таким странным мальчишкой, который совсем не напоминал ребёнка, а Белов, который в жизни никогда не встречался с первыми лицами государства, не представлял о чём можно вести беседу с самим Сталиным.

— Ты кто? — внезапно спросил вождь, вперив в Белова тяжелый, давящий взгляд. — Говори. И правду говори: мне врать нельзя.

— Все равно не поверите, — ответил Саша и отвел глаза. — Я бы не поверил.

— Говори, я попробую поверить.

— Александр, только не Белов, а Ладыгин. Шестьдесят восемь лет, полковник в отставке, подразделение специального назначения внешней разведки. Погиб в две тысячи тридцать четвертом году. И вот… — Он развел руками и повторил. — Вот…

Сталин молчал. Очень долго молчал. Потом тряхнул головой:

— Значит, ты в шестьдесят шестом родился?

— Да.

Снова долгое молчание.

— Когда я умер?

На этот раз Белов не отвел взгляд:

— В тысяча девятьсот пятьдесят третьем.

Сталин покачал головой, затем принялся обстоятельно набивать трубку, ломая в нее папиросы. Взял со стола спички, закурил, выпустил клуб дыма, потом вдруг спохватился:

— Сам курить не хочешь?

Белов усмехнулся и покачал головой:

— Вообще-то, я — курящий… был. Но новый организм портить не хочу.

— Правильно…

Снова повисло долгое молчание. Белов не знал, что сказать Сталину, Сталин не знал, что спросить у Белова.

— Война будет?

— Да. С немцами, — предваряя очевидное продолжение, сказал Саша. — Начнется двадцать второго июня сорок первого года.

— А когда победим? — быстро спросил Сталин, и Александр восхитился его уверенностью.

— В сорок пятом. В мае. Восьмого числа они подпишут капитуляцию, через двадцать четыре часа мы ее признаем.

— Долго, — покачал головой Сталин.

— Еще бы. Потеряем Киев, Севастополь, Одессу, Минск, Смоленск, — Белов запнулся, пытаясь вспомнить основные города, которые потом освобождали с таким трудом. — Еще Харьков, Ростов, всю Прибалтику. В сорок первом немцев с большим трудом остановили у Москвы, а они в сорок втором снова как поперли! Под Сталинградом только остановили… Ленинград в блокаде с сорок первого, прорвут только в сорок третьем… Двадцать миллионов человек…

— Как же это вышло? — после паузы спросил Сталин. — Что было не так?

Саша задумался. Потом решительно ответил:

— Да, в общем-то, все! Связь, транспорт… Танками пользоваться не умели… Предателей было много… С двигателями авиационными — засада. Для них хороший бензин нужен, высокооктановый, а у нас… В общем, получилось, как получилось. Немцы к нападению на нас — два года воевали, а у нас только пограничные конфликты. Ну и вообще…

— Про предателей — поподробнее, — попросил Сталин.

— Так ведь товарищ Сталин, я же — не историк. Генерал Власов, но про него у нас все знали… Был кто-то еще, только уж извините — не помню…

Они снова молча смотрели друг на друга. Потом Сашка решился:

— Товарищ Сталин, Иосиф Виссарионович, давайте я Гитлера сактирую. Мне это будет несложно: во-первых, я знаю немецкий язык в совершенстве, во-вторых — на меня никто не подумает. Мальчишка, что с него возьмешь?

Сталин чуть-чуть улыбнулся и отрицательно покачал головой. Снова повисла пауза.

«Что я еще могу ему предложить? Что?! — Калаш? А толку? Пока на другие патроны перейдут — может еще хуже получиться…» И тут вдруг в его голове, будто искра, проскочила ИДЕЯ…

— Товарищ Сталин. Можно попросить несколько листов бумаги, и карандаш?

— Рисовать будете? — усмехнулся Иосиф Виссарионович и, открыв ящик стола, достал небольшую пачку бумаги. Поднялся, обошел стол и положил её перед Сашкой. Потом подхватил со стола металлический стаканчик с карандашами и поставил его рядом с бумагой. — Прошу…

«Как же там?..» Естественно Александр прекрасно помнил, как именно устроена установка для риформинга прямогонного бензина, потому что это как минимум было его специальностью, а в институте имени Губкина учили на совесть. Тонкие линии ложились на бумагу, словно сами собой, и чётким «чертёжным» шрифтом он делал поясняющие надписи. Потом собственно формулы, которые возможно советским химикам были и не нужны, но для солидности — не помешает. Затем — параметры процесса, которые были, безусловно, неизвестны советским спецам. Да и несоветским — тоже…

Затем последовало скрупулезное описание установки каталитического крекинга. Саша поколебался, описывать ли установку пиролиза, и решил оставить ее «на потом». Полиэтилен и полипропилен пока могут подождать…

— Что это? — поинтересовался Сталин когда на стол перед ним легла стопка листов с текстом и чертежами.

— Вот это — установка для риформинга прямогонного бензина. Позволяет получить высокооктановый бензин без тетраэтилсвинца. Можно и «сотку».

Он остановился, и посмотрел на Сталина, определяя его реакцию. Да и просто: понимает ли его вождь, или нет? Вроде понимает…

— Из того же количества бензина мы получим куда больше топлива, причем двигатели не будут освинцовываться. Меньше нагара, больше срок службы. Нефти нужно почти вдвое меньше. Правда требуется некоторое количество — около трехсот килограмм, платины, но она пока ведь в промышленности не используется. Да и тут она почти не теряется, просто потом потребуется регенерация.

Он перевел дух, и показал на следующие листы:

— А вот это — установка каталитического крекинга темных нефтепродуктов. Можно получать бензин и дизельное топливо из мазута. Выход светлых из нефти повышается для бакинских нефтей в полтора, а из татарских и башкирских — в два с лишним раза! Тут тоже потребуется платина, примерно с полтонны. Но и безвозвратные потери составят не больше пяти-шести килограмм за три года. Можно показать это товарищу Губкину? Он насколько я знаю, лучший специалист в этой области, — добавил Александр после паузы.

Сталин молча смотрел на разложенные пред ним веером листки сероватой писчей бумаги, и тискал в руке свою старую трубку. Просто бензин. Просто вдвое больше чем раньше. Дада шени! Да если это заработает, они золотом выстелят эту трубу.

— В два слоя, — произнёс Сталин вслух и поднял трубку телефона. — Товарищ Поскрёбышев? Товарища Губкина ко мне, срочно!

— Он сейчас в командировке, товарищ Сталин — услышал Саша.

— Найти! Выслать самолет и доставить сюда!

…Карандаш скользил по бумаге, и только чистые листы сменяли исписанные. На бумагу ложились вещи, которые Александр хорошо знал, или знал неплохо, чтобы объяснить как оно работает. И, первым делом, конечно оружие. Стрелковое, мины, взрывчатка и смеси. Потом твёрдой рукой изобразил несколько танков. Тридцатьчетвёрку, в самом позднем варианте, с пушкой в 85 миллиметров и ИС-3 с литой башней. Надписал как помнил характеристики, лишний раз помянув добрым словом преподавателя по тактике военной академии, и сделав пометку в лежащем рядом листке — «Уставы» потом подчеркнул это слово, и поставил восклицательный знак.

После изобразил несколько типов глушителей звука выстрела и много другого, что в его время было обыденным и привычным. Тут же набрасывал список приоритетных направлений в разработках и указывал тупиковые пути…

Через час, в комнату заглянул Власик, и поднял один из листов к глазам.

— Это что?

— А? — Александр привстал и заглянул в документ. — Схема работы автомата заряжания для танка. Не знаю, сможем ли сделать, но штука довольно перспективная. Можно будет ставить тяжёлую пушку, и не ворочать снаряды вручную, и стрелять куда быстрее.

— И много тут такого? — Власик кивнул на стопку исписанных листов.

— И такого, и получше, — Александр кивнул. — Напишу что… — он чуть было не сказал «вспомню», но вовремя перехватил слово. — Знаю…

Он помедлил, не зная можно ли озаботить начальника Сталинской охраны бытовыми проблемами, но в животе уже урчало невыносимо.

— Николай Сидорович, а можно чего-нибудь поесть?

— Чёрт, прости, забыл. — Власик покачал головой. — Сейчас всё организуем.

Он вышел из кабинета, прикрыл дверь, и опёрся на неё спиной, закрыв глаза.

«Не приведи господи, потеряется хоть один листок — хозяин в пыль сотрёт и прав будет тысячу раз». Он глубоко вздохнул, встряхнулся, и посмотрел на встревоженных его поведением охранников.

— Значит так, товарищи. Через этот порог не должен перейти никто кроме меня и сами знаете кого. Сейчас я пришлю ещё двух сотрудников, распределитесь так, чтобы не меньше трёх человек здесь у дверей находилось постоянно. И никого, понятно? Ни членов ЦеКа, ни уборщицы, ни единой живой души кроме меня и товарища Сталина. Вас это тоже касается. Ясно?

— Ясно, товарищ Власик, — уполномоченный ГУГБ Ковалёв, спокойно кивнул и оглянулся на напарника, словно проверяя, насколько тот проникся задачей.

А ещё через пятнадцать минут, люди Власика наблюдали как тот сам, лично, тащит поднос с едой, не доверив этого дела даже сто раз проверенной официантке из местного пищеблока. И новую пачку импортной белоснежной английской бумаги фабрики Ватмана тоже принёс лично, а позже сел тихо в углу, и лично пронумеровал каждый исписанный лист, и сшил их в несколько тетрадей, опечатав личной печатью каждую, и упаковав в папку из плотного картона, которую в свою очередь тоже опечатал.

— Вот так вот, товарищ Белов… — Он поднял усталые глаза на такого странного паренька, и вновь подивился молчаливому одобрению в его глазах.

— Правильно Николай Сидорович. Режим секретности есть основа для крепкого сна у себя дома, а не на лагерной шконке. А что до записей, так можно наверное сразу заказать на бумажной фабрике пронумерованные тетради? Мне будет не очень удобно, но вам-то точно проще так чем сшивать каждый лист.

— Это дело. — Власик кивком дал понять, что оценил заботу Белова.