Волшебники

Марч, — И первые две главы Практических Занятий для Юных Магов Амелии Поппер, книга, которую вы скоро будете презирать каждой частичкой вашей души. Предлагаю вам попробовать первые четыре упражнения. Каждый из вас завтра на занятии будет их демонстрировать.

И если вы найдёте причудливый английский восемнадцатого столетия мисс Поппер сложным, просто имейте в виду, что в следующем месяце мы начнём проходить средневековый английский, латынь и древненидерландский, и вы будете с ностальгией вспоминать нежный английский Леди Поппер.

Студенты зашевелились и начали собирать свои книги. Квентин опустил взгляд в свою тетрадь, которая была абсолютно пустой, если исключить одну беспокоящую его кривую линию.

- И последнее перед тем как вы разойдётесь. — Марч повысил голос, дабы перекричать болтовню. — Я призываю вас считать этот предмет чисто практическим, минимум теории. Если же вам станет любопытно происхождение магической мощи, и вам медленно и очень, очень сложно усваивать материал, просто вспомните анекдот про английского философа Бертрана Рассела.

Рассел однажды проводил лекцию об устройстве Вселенной. После лекции к нему подошла женщина, которая сказала, что он очень умный молодой человек, но сильно ошибается в своих суждениях, поскольку все знают, что земля плоская и стоит на спине черепахи. Когда Рассел спросил её, на чём же стоит черепаха, она сказала: «Вы очень умны, молодой человек, очень умны. Но это всё время черепахи».

Женщина, конечно же, ошибалась насчёт строения мира, но если бы дело касалось магии, она была бы относительно права. Великие маги посвящали всю свою жизнь попыткам добраться до корней магии. Это тщетная погоня за истиной, не особо интересная и порой опасная. Ибо чем ниже спускаться, тем больше и страшнее становятся черепахи (чем дальше в лес, тем злее волки), с всё более острым клювом. И, в конце концов, они становятся всё меньше похожи на черепах и всё больше на драконов.

Возьмите стеклянные шарики, пожалуйста, перед тем, как прийти.

На следующий день Марч учил их заклинать шарики на корявом, по-цыгански звучащим языке, который Квентин не узнавал (позже Алиса сказала ему, что это эстонский), сопровождая

это сложной жестикуляцией, требующей двигать средние пальцы и мизинцы на обеих руках отдельно друг от друга, что гораздо труднее, чем кажется. Те, кто правильно всё сделал, могли уйти пораньше, остальные же должны были пытаться, пока у них не получится. Как они должны были понять, что у них получилось? Они бы поняли.

Квентин пытался, пока не охрип и не почувствовал, что его пальцы горели от боли, и пока свет в окнах не стал более мягким, и не сменил цвет на вечерний. Парень занимался до тех пор, пока у него не заболел живот, а в столовой успели подать, а затем убрать обед. Он оставался в аудитории, пока его лицо не покраснело от стыда.

Справились все, кроме четырёх, оставшихся в кабинете. Некоторые вскидывали кулак вверх, выкрикивая победное «да-а-а- а!!!» – а затем покидали аудиторию. Алиса справилась первая, ей понадобилось минут пятнадцать — двадцать, и вышла она тихо. Наконец, Квентин произнёс заклинение и сделал необходимые телодвижения, впрочем, он не понял, что в этот раз он делал иначе, и был вознаграждён видом того, как колеблются его шарики, пускай и немного, но по его повелению.

Он не сказал ничего, просто положил голову на стол, спрятав лицо в сгибе локтя, и дал крови в голове пульсировать в темноте. Деревянный стол, к которому он прикасался щекой, был прохладным. Это не было случайностью, или обманом, или шуткой. Он сделал это. Магия была реальной, и он смог пользоваться ею.

И теперь, когда он мог, Бог мой, её было так много, чтобы колдовать. Этот стеклянный шар будет постоянным спутником Квентина до конца семестра. Это было холодное, безжалостное, стеклянное сердце профессора Марча в подходе к преподаванию волшебства. Каждая лекция, каждое упражнение, каждая демонстрация касались того, как умело обращаться и изменять его с помощью магии. В течение следующих четырёх месяцев Квентин был обязан носить свой шар везде. Он щупал шар под столом за ужином. Шар обосновался во внутреннем кармане пиджака Брейкбиллс. Когда парень принимал душ, он засовывал шарик в мыльницу. Он брал вещицу с собой в постель, и в тех редких случаях, когда Квентин спал, он мечтал о нём.

Квентин научился охлаждать свой шар, пока тот не покрывался инеем. Молодой человек заставил его катиться вокруг стола невидимыми силами. Он научился делать так, чтобы его шар парил в воздухе. Он заставил его светиться изнутри. Так как он был уже прозрачным, было легко сделать его невидимым, и тогда Квентин потерял шарик, и профессору Марчу пришлось снова сделать его видимым. Квентин заставил свой шар держаться на поверхности воды, проходить через деревянный барьер, летать через полосу препятствий и притягивать железные опилки как магнит. Это были азы работы, самые основы. Эффектную демонстрацию сотворения заклинаний Квентин совершил во время своего экзамена. Заклинание вышло ярким и мощным, как ему потом сказали, подобная аномалия часто случается у новичков. Во время первого удачного заклинания возникает вспышка скопившейся энергии. И такого результата сознательно он сможет добиться только через много лет обучения.

В то же время Квентин изучал историю магии, о которой даже маги знали меньше, чем он предполагал. Оказалось, что пользователи магии всегда жили в основном потоке общества, но отдельно от него и в значительной степени были ему неизвестны. Возвышающиеся фигуры магической истории были совсем неизвестны в земном мире, и очевидные предположения были далеки от правды. Леонардо, Роджер Бэкон, Настрадамус, Джон Ди, Ньютон - конечно, все они были магами разных мастей, но с относительно скромными способностями. Тот факт, что они были известны в основных кругах, был просто удар против них. По меркам магического общества они провалились при первом препятствии: у них не было базового здравого смысла, чтобы держать все их дерьмо при себе.

Другая домашняя работа Квентина — Практические Упражнения Поппера для Молодых Магов — оказалась тонкой, широкоформатной книгой, содержащей ряд ужасно сложных упражнений для пальцев и голоса, расположенных в порядке возрастания трудности и болезненности. Большая часть заклинаний, которую собрал Квентин, состояла из очень точных жестов, сопровождающихся заклинаниями, которые нужно было говорить, или скандировать, или прошептать, или прокричать, или пропеть. Любая небольшая ошибка в движении или в формулировке ослабит, отменит или извратит заклинание.

Это было не Филлори. В каждом из романов Филлори один или двое из детей Чатвин всегда любезно брались под крыло Филлорианским наставником, который преподавал им навыки или ремесло. В «Мире» и «Стенах» Мартин становится мастерским всадником, а Хелена тренируется на своего рода лесного разведчика; в «Летучем Лесу» Руперт становится потрясающим лучником; в «Секретном Море» Фиона тренируется с мастером- тренером по фехтованию и так далее. Процесс обучения является непрерывной массой удивления.

В изучении магии ничего подобного не было. Это оказалось настолько утомительно, насколько это вообще может быть возможно при изучении могущественных и таинственных сверхъестественных сил. Таким же образом, как глагол должен согласовываться с существительным, даже простейшее заклинание должно быть модифицировано, отлажено и наложено в соответствии со временем дня, фазой луны, намерением, целью и конкретными обстоятельствами его создания. Учитывались и сотни других факторов, которые были сведены в таблицы, графики и диаграммы, напечатанные микроскопическим шрифтом на огромных желтеющих страницах слоноподобного фолианта. И половина каждой страницы была занята сносками с перечислением исключений и особых случаев, которые также должны были быть заучены наизусть. Магия оказалась гораздо более шаткой конструкцией, чем Квентин мог себе представить.

Но было в этом и кое-что ещё, что-то за гранью практики и заучивания, нечто за пределами слов, нечто, не входящее в лекции Марча. Квентин чувствовал это, но не был способен об этом рассказать – было ещё что-то крайне необходимое, если вы собирались выпустить заклинание в окружающий мир. Как бы парень ни пытался обдумать это, он просто терялся в абстракциях. Нужно было что-то, вроде волеизъявления, концентрации с должной интенсивностью, ясного видения и, может быть, чуточку артистической горячности. Если заклинание сработает, значит, на инстинктивном уровне вы этого желали.

Квентин не мог объяснить как, но он знал, работает оно или нет. Он чувствовал единение произносимых слов и сотворяемых жестов с загадочным и волшебным субстратом Вселенной. Он ощущал это физически. Его пальцы теплели, и казалось, что они оставляют след в воздухе. Ощущалось сопротивление среды, как

будто бы воздух вокруг становится вязким и давит в ответ на руки, на губы и даже на кончик языка. Его разум шипел в кофеино- кокаиновом угаре. Он находился в самом сердце грандиозной и могущественной системы. Он сам был этим сердцем. Когда все срабатывало как надо, он точно знал это. И ему это нравилось.

Теперь друзья Элиота вернулись с каникул, и он сидел вместе с ними за трапезами. Они были выделяющейся компанией, искренними, вечно совещающимися друг с другом и часто взрывающиеся приступами коллективного беспокойного смеха. Было ясно, они любят и ценят друг друга и явно не заинтересованы в большей части населения Брейкбиллс. Что-то в них стало другим, но что именно трудно сказать. Они не стали выглядеть лучше или умнее, чем кто-нибудь ещё. Просто казалось, что они знают, кто они есть, и не желают оглядываться на всех остальных, чтобы узнать чужое мнение.

Это мучительно напоминало Квентину о том, как Элиот оттолкнул его тотчас же, как в нём отпала необходимость. Но ведь были ещё девятнадцать других первокурсников, о которых можно было подумать. И всё-таки они не вели себя дико. Они были тихи и напряжены, оценивающе приглядывались друг к другу, будто бы пытались выяснить, – если он правильно догадался, – кто выиграет смертельный интеллектуальный поединок. Они сходились нечасто

– они всегда были цивилизованы, но не слишком теплы. Они привыкли конкурировать и побеждать. Иными словами, они были похожи на Квентина, а Квентин не привык находиться среди людей, похожих на него.

Он сам, как и любой другой первокурсник Брейкбиллс немедленно стал одержим маленькой Элис, крошечным хрупким созданием, но вскоре стало очевидно, несмотря на то, что она на целый академический год движется впереди всех, она патологически застенчива до такой степени, что даже не было смысла пытаться с ней поговорить. Когда подходило время трапезы, на все вопросы она отвечала односложно монотонным шёпотом, упёршись взглядом в скатерть перед собой, будто её отягощали бесконечные потоки внутреннего стыда. Она избегала зрительного контакта и прятала лицо за волосами, ясно показывая, какое это для неё мучение – быть объектом внимания окружающих.

Квентин гадал, кто или что может убедить человека с такими удивительными талантами, что она должна бояться других людей. Он хотел сохранять конкурентный энтузиазм на должном уровне, но вместо этого чувствовал, что практически защищает её. Единственный раз, когда он видел её искренне счастливой, пребывающей в полном покое без вечной озабоченности собой, был тот момент, когда она успешно кинула гальку, которая пролетела через бассейн в фонтане и проскочила между ног каменной нимфы.

Жизнь в Брейкбиллс имела тайный, официальный и чуть ли не театральный характер. Во время приёма пищи формальности достигали таких высот, что могли бы сравниться с фетишизмом. Обед накрывался точно в шесть тридцать, опоздавшие лишались права сидеть на стуле и ели стоя. Профессорский состав сидел вместе со студентами за одним нескончаемым столом, накрытым скатертью необычайной белизны и сервированным тяжёлыми столовыми приборами из серебра, не соответствующими друг другу. Свет в помещении обеспечивался батальонами уродливых канделябров. Еда же, вопреки школьным традициям, была восхитительной, приготовленной по старомодным французским рецептам. Меню состояло из любимых блюд жителей средневековья, таких как говядина тушёная в вине и Лобстер Термидор. Первокурсникам выпала честь обслуживать остальных студентов в качестве официантов под строгим руководством старших, и только после того, как остальные закончат трапезу, они ели сами. Ученикам третьего и четвёртого курса разрешалось выпивать по бокалу вина за ужином; пятикурсникам (или же

«Финнам», как их называли по необъяснимым причинам) разрешалось два бокала. Как это ни странно, но студентов четвёртого курса было всего лишь десять, вдвое меньше обычного, однако, никто не мог объяснить, с чем это связано. Спрашивать об этом было равносильно окончанию беседы.

Все это Квентин понял со скоростью команды моряков, выброшенных на дикие неизведанные острова и не имеющих выбора, кроме как выучить местный язык так быстро, как только возможно, или же быть сожранными теми, кто на нём говорит. Его первые два месяца в Брейкбиллс пролетели незаметно, и совсем скоро красные и золотые листья рассыпались по Морю, будто бы их разбросало невидимой метлой, — которая, возможно, на самом

деле существовала? — и по бокам медлительных выстриженных из зелени животных Лабиринта, демонстрируя вспышки света.

Квентин посвящал по полчаса каждый день после занятий исследованию кампуса, гуляя по нему пешком. Одним ветряным днём он наткнулся на комнатный виноградник. Земля была разделена на ровные ряды, заросшие виноградными лозами, закреплёнными на ржавых проволоках в виде уродливых подсвечников. К тому времени, как Квентин нашёл это место, урожай уже был собран, а те плоды, что остались висеть на ветках, сморщились до состояния крошечных изюминок.

Чуть поодаль, в четверти мили от этого места, в лесу, в конце узкой тропинки, Квентин обнаружил маленькое поле, аккуратно разделённое на квадратики, отчего оно походило на лоскутное одеяло. Какие-то из искусно выполненных частей были покрыты травой, другие — камнями, третьи — песком. Оставшиеся же были заполнены водой или устланы почерневшим серебром.

Здесь не было ни ограды, ни стен, помечающих грань земель, а если и были, Квентин их не нашёл. Тут была лишь река, протекающая с одной стороны, и леса, окружающие это место с других. Профессорский состав, казалось, проводит непомерное количество времени, поддерживая чары, делающие школу невидимой и скрывающие её от посторонних глаз. Они постоянно прогуливались по периметру, изучая вещи, которые Квентин не понимал, и обращались друг к другу во время уроков, чтобы проконсультироваться.

 

СНЕГ

В один из вечеров, в конце октября, профессор Марч попросил Квентина задержаться после занятий по Практической Магии. На «ПМ», как все это называли, студенты тренировались накладывать настоящие заклинания. Им разрешалось отрабатывать только самые простые заклинания, да и те под пристальным наблюдением, но это было лучше, чем ничего. Маленькая награда в виде практики за все те океаны теории, в которых им приходилось маневрировать.

И эти манёвры не особо удавались Квентину. Занятия по ПМ проводились в кабинете, напоминающем химическую лабораторию в колледже — с устойчивыми столами из серого камня, столешницами, покрытыми непонятными застаревшими пятнами, большие и глубокие раковины. Воздух здесь был тяжёлым от постоянных чар и защитных заклинаний, установленных поколениями преподавателей Брейбиллза для защиты студентов от несчастных случаев и друг от друга. Пахло озоном.

Квентин посмотрел как его напарник по занятию — Сурендра

— обработал руки белой пудрой (это была мука напополам с берёзовой золой), выписал в воздухе невидимые знаки свежевыструганной ивовой палочкой и мягко поднёс её к шарику (он назвал его Ракшас!), рассекая тот на две равные половинки с одного раза, с первой попытки. Когда Квентин поднёс ивовую палочку к своему шарику (парень назвал его Мартин), он лопнул с тихим хлопком — как перегоревшая лампочка — разбрасывая при этом вокруг себя осколки и пыль. Квентин выронил палочку и

инстинктивно отвернулся, защищая глаза. Все остальные обернулись, чтобы посмотреть, что произошло. Атмосфера в классе по ПМ не была особенно дружелюбной.

Настроение у молодого человека было отвратительное, когда профессор Марч попросил его задержаться после занятий. Пока Марч разговаривал в холле, Квентин сидел на столе, болтая ногами, и думал. Его успокаивало, что Элис тоже попросили задержаться. Она сидела перед окном и мечтательно смотрела на неповоротливого Хадсона. Её шарик кружил вокруг головы как маленький ленивый спутник, иногда стукаясь о стекло, когда она прижималась к окну слишком близко. «Почему магия удавалась ей так легко?», задумался Квентин. «Или было ли это так просто, как казалось на первый взгляд?». Колдуотер не мог поверить, что она прилагала те же неимоверные усилия, что и он. Пенни тоже был здесь, как всегда бледный, напряжённый и круглолицый. Он был одет в униформу Брейкбиллс, но ему разрешили оставить его ирокез.

Профессор Марч вернулся вместе с профессором Ван дер Вег.

Она не стала ходить вокруг да около.

— Мы попросили вас троих остаться после занятий, поскольку решили перевести вас на второй курс в следующем семестре. Вам придётся взять на себя дополнительную нагрузку и готовиться самостоятельно, если хотите сдать экзамены в декабре, а затем подтянуться до уровня второго курса, но, я думаю, вы справитесь. Я же права?

Она ободряюще взглянула на ребят. На самом деле это был не вопрос, она просто сообщила, что их ждёт. Квентин, Пенни и Элис беспокойно встретились взглядами и опять отвернулись. По опыту Квентин уже знал, что не стоит удивляться, когда его интеллектуальные способности переоценивают, а этот благосклонный по отношению к нему жест определённо затмил кошмар с распылённым шаром. Но Пенни с Элис отнеслись к этой идее довольно серьёзно. Привилегия проскочить год обучения в Брейкбиллс звучала как море работы, а он, в любом случае, не был уверен, что хотел этого.

— А почему? — спросил Пенни. — Почему вы хотите продвинуть нас вперёд? И вы собираетесь перевести кого-нибудь на первый курс, чтобы было место для нас?

В чем-то он был прав. Согласно негласному правилу Брейкбиллс, в каждом классе было ровно по двадцать студентов, не больше и не меньше.

— Разные студенты учатся с разной скоростью, Пенни, мы всего лишь хотим, чтобы все находились там, где им больше подходит. — Ответила она.

Дальнейших вопросов не возникло. Некоторое время спустя профессор Ван дер Вег приняла молчание за знак согласия.

— Раз так, — сказала она, — то я желаю вам всем удачи.

Эти слова бросили Квентина в новую и более мрачную часть его жизни в Брейкбиллс как раз тогда, когда он только-только начал приспосабливается и привыкать к старой. До этого он так старался притворяться таким же, как все остальные. Он блуждал по

кампусу и убивал время с другими первогодками в гостиной первого курса. В ней была старенькая, но уютная комната с камином, комплектом поломанных диванов и кресел, и постыдно нелепые «образовательные» настольные игры. На самом деле, это были просто волшебные версии викторин типа «Счастливый случай», перекошенные и заляпанные, с недостающими важными частями поля, карточками с вопросами и фишками. Была даже старая контрабандная консоль для игр в шкафу и ещё более старый телевизор. Он покрывался помехами и выключался каждый раз, когда кто-либо пользовался магией в радиусе двухсот яр, что происходило практически постоянно.

Но это было раньше. Теперь все свободное время Квентин проводил за учёбой. Несмотря на то, что Элиот прилагал огромные усилия, объясняя парню, во что он ввязался, до этого Квентин всё равно представлял себе изучение магии весёлым путешествием сквозь секретный сад, где он радостно сорвёт тяжёлый фрукт с низких и удобных ветвей древа знаний. Теперь вместо этого Квентин каждый день после практических занятий шёл прямо в библиотеку, чтобы быстро закончить его обычную домашнюю работу, а затем, уже после обеда, вернуться сюда, на занятия с ожидавшим его наставником.

Его наставником была профессор Сандерленд, привлекательная молодая девушка, которая на экзамене попросила его рисовать карты. Она совсем не выглядела волшебницей: она была блондинкой, с ямочками и отвлекающими соблазнительными формами. В основном, профессор Сандерленд преподавала

продвинутую магию на четвёртом и пятом курсе, и ей не хватало терпения для работы с новичками. Она без устали обучала Квентина жестам и заклинаниям, графикам и таблицам. Когда у него получалось сделать все идеально, это было только начало, и она просила его ещё раз совершить этюды Поппера номер семь и номер тринадцать, медленно, вперёд и назад, просто чтобы избавиться от сомнений. Её руки совершали движения, глядя на которые, Квентин даже не мог представить себе, что сможет сделать нечто подобное. Было бы удивительно, не влюбись парень по уши в профессора Сандерленд.

Ему казалось, что он предаёт Джулию. Но ведь он ей ничем не обязан? Хотя её это, похоже, совсем не волновало. А профессор Сандерленд была здесь. Парню нужен был кто-нибудь, кто был бы частью его нового мира. А Джулия свой шанс упустила.

Квентин проводил много времени вместе с Элис и Пенни. В Брейкбиллс для первокурсников был строгий комендантский час в одиннадцать часов вечера, однако, с их дополнительными нагрузками, троице необходимо было найти способ обойти данное правило. К счастью, был один небольшой кабинет в студенческом крыле, который, опираясь на все законы Брейбиллс, позволял профессорскому составу находиться там, освобождая их от любого контролирующего заклинания, используемого для обеспечения комендантского часа. Вероятно, они оставили его намеренно, как лазейку для подобных ситуаций.

Кабинет представлял собой остатки пространства — затхлое помещение трапециевидной формы с недостаточным количеством

окон — однако в комнате стоял диван, стол и несколько стульев. Профессора никогда не проверяли её после отбоя, поэтому туда отправлялись Квентин, Элис и Пенни, когда остальные студенты первого курса ложились спать.

Они были как небольшое странное племя: Элис сидела, сгорбившись, на столе; Квентин развалился на диване; Пенни же наворачивал круги по комнате, или же, скрестив ноги, сидел на полу. Ненавистные книги Поппер были заколдованы: когда по ним занимаешься, то они сообщали, допустил ли ты ошибку или нет, путём изменения цвета на зелёный (хорошо) и красный (плохо). Правда, ужасно раздражало, что они не указывали, где именно ты допустил ошибку.

Но Элис всегда знала, где ты ошибся. Из них троих она была настоящим вундеркиндом со сверхъестественно гибкими руками и запястьями, обладающим невообразимой памятью. Когда дело доходило до языков, она была всеядна и ненасытна. Пока её однокурсники тонули в мелководьях среднестатистического английского, она уже вовсю была погружена в арабский, арамейский, старонидерландский и старославянский. Она все ещё была ужасно тихой, но поздние вечера, которые она проводила в обществе Пенни и Квентина в той комнатушке, стирали всю её сдержанность, ибо им приходилось обмениваться своими записями и мнениями с оставшимися двумя людьми.

Иногда она даже показывала им своё чувство юмора, хотя чаще всего шутила она на Старославянском.

Пенни же в этом плане вообще был потерян. У него совсем не было чувства юмора. Он тренировался самостоятельно, шептал, показывал знаки своими бледными руками и махал ими перед массивным зеркалом, выполненном в стиле барокко и опирающимся на стену. На зеркале были старые, почти развеявшиеся, всеми забытые чары, поэтому отражение Пенни иногда изменялось на пейзаж, состоящий из зелёной холмистой долины без намёка на деревья или гладкий травяной ковёр, пролегающий под покрытым облаками небом. Это было похоже на телевизор с плохо установленной кабельной антенной, и поэтому на экране появлялась блуждающая картинка из других, далёких миров. Вместо того чтобы делать перерыв, Пенни всего лишь тихо и безмятежно ждал, пока изображение поменяется обратно. Если честно, зеркало действовало Квентину на нервы, будто бы нечто ужасное собиралось прогуляться по вершинам этих холмов, или же было захоронено под ними.

— Мне интересно, где это место, — сказала Элис, — в реальности.

— Без понятия, — в ответ послышался голос Квентина. — Возможно, это в Филлори.

— Ты можешь оказаться там, пройдя сквозь стекло. В книгах, обычно, это так и работает.

— Это было бы здорово. Только подумай: мы могли бы пройти туда, чтобы учиться в течение месяца, а потом вернуться. Это было бы нашим тузом в рукаве.

— Только не говори, что ты собираешься попасть в Филлори, чтобы получить ещё больше домашней работы, — проговорила Элис.

— Ибо это будет самая грустная вещь, которую я когда-либо слышал.

— Ребят, нельзя ли немного потише? — попросил Пенни, для панка он был невероятным занудой.

Зима, непроглядная и ужасно морозная, опустилась на Долину реки Гудзон. Фонтаны промёрзли, лабиринт же покрылся белыми хлопьями, лишь фигуры в форме зверей, сбросив с себя снег, стояли и, сгорбившись, дрожали от холода. Квентин, Элис и Пенни оказались отвергнутыми своими однокурсниками, которые были поглощены завистью, а у Квентина не было ни времени, ни сил обращать на это внимание. За время пребывания в Брейкбиллс, они были друг для друга собственным клубом, отличным от закрытого университетского. Квентин вновь раскрыл в себе тягу к работе. Однако это была не совсем та жажда знаний, которая заставляла бы его идти дальше или же разуверить профессора Фон дер Вега в том, что Квентину надлежит перейти на второй курс.

В основном, это было очень знакомое ему, порочное удовлетворение от скучного и изнурительного труда, похожее на мазохистское удовольствие, позволявшее ему наловчиться с жонглёрским трюком Миллс Месс или карточной тасовке фаро, Вольту Шарле или математическому анализу.

Несколько старших студентов сжалились над теми, кто усердно готовился к экзаменам. Они приняли их в качестве талисмана, как

если бы класс детсадовцев усыновила бы семья песчаных крыс. Они подстрекали их и приносили им еду и содовые после отбоя. Даже Элиот снизошёл до того, что пришёл к ним и принёс с собой набор незаконных талисманов и амулетов, которые помогали оставаться бодрыми и читать быстрее, чем обычно, хотя сложно было сказать наверняка, работают они или нет. Он сказал, что достал их у захудалого странствующего торговца, который появлялся в Брейкбиллс один или два раза в год на старой станции, покрытой деревянными панелями и заваленной хламом.

Декабрь скользнул по тихим дорожкам, по бессонным мечтам о бесконечной тяжёлой работе. Эта работа потеряла любой смысл, который когда-то был в неё заложен. Даже занятия Квентина с профессором Сандерленд потеряли свой запал. Он часто ловил себя на том, что смотрит на сияние чуть выше её такой желанной, которую так и хотелось потрогать, груди, когда он понимал, что ему следует посвятить себя гораздо более техническим вопросам, таким как положение своего большого пальца руки.

Его увлечение скатилось с захватывающего до унылого, как будто он перешёл от первой влюблённости, полной смущения, в последнюю стадию ностальгии бывшего любовника без каких-либо временных облегчений от тягостей отношений.

Сейчас он был погружён в лекцию профессора Марча на заднем ряду аудитории, чувствуя себя выше остальных студентов своего курса, которые были лишь на этюде Поппер номер семнадцать, тогда как он уже давно достиг невероятных высот, а именно — этюда номер пятьдесят один, и наблюдал за остальными,

как за крошечными созданиями под его, все ещё взбирающимися на вершину ногами. Он начинал ненавидеть ту деформированную комнату, где он, Элис и Пенни проводили их усердные тренировки поздними вечерами. Он ненавидел горький привкус горелого кофе, который они пили, до такой степени, что он уже готов был попробовать растворимый кофе, который приносил Пенни в качестве альтернативы. Он признал в себе раздражённого, неприятного, несчастного человека, которым стал: парень выглядел странно, будто бы Квентин думал о своём возвращении в Бруклин.

Квентин не всегда занимался в трапециевидной комнате. По выходным он мог работать везде, где хотел, по крайней мере, днём. В основном, он оставался в своей комнате, но иногда взбирался по длинной винтовой лестнице в обсерваторию Брейкбллс, старомодное сооружение на вершине одной из башен. В обсерватории находился огромный телескоп производства конца девятнадцатого века размером с телефонный столб, выглядывавший из потускневшего медного купола обсерватории. Кто-то явно обожал этот антиквариат, потому что его изысканно сложные механизмы были всегда смазаны и отполированы до блеска.

Молодой человек любил читать в обсерватории. Там было тепло и малолюдно: она довольно высоко находилась, да и телескоп днём — штука бесполезная. Обычно этого было достаточно для того, чтобы обеспечить ему день осеннего одиночества. Но в одну из ноябрьских суббот он обнаружил, что не только ему нравится проводить здесь время. Когда Квентин