Все застрелены. Крутая разборка. А доктор мертв

Роман начал просительно:

— Если вы дадите мне только один шанс…

Коп прервал его:

— Я не твоя мамочка.

Роман удрученно опустился на сиденье, с поникшими плечами, уткнувшись подбородком в грудь. Сассафрас села рядом. Она бросила на него взгляд и неожиданно заплакала.

Копы, не обращая на них внимания, повернулись к мистеру Барону, который стоял перед белым полицейским, освещенный фарами «кадиллака».

— Погаси эти фары, — сказал белый коп.

Цветной полицейский подошел к машине и выключил свет. Белый коп осмотрел улицу, на южной стороне старомодные особняки с высокими каменными ступенями, превращенные в дома, где сдаются квартиры. С северной стороны тянулись каменные стены монастыря, над которыми возвышались скелеты деревьев. Ни одно из монастырских строений с улицы не было видно.

Вокруг не виднелось не единой живой души, ничто не двигалось, кроме песка под пронзительно ледяным ветром.

— Пять сотен — это все, что ты предлагаешь? — спросил белый коп.

Мистер Барон облизнул губы, и голос его задрожал.

— Мы можем обсудить это дело, — прошептал он.

— Подойди сюда, — сказал белый коп.

Мистер Барон придвинулся ближе к белому копу, словно хотел прильнуть к его груди. Белый коп развернул его и сдавил ему горло полунельсоном, одновременно заломив его правую руку за спину. Мистер Барон тщетно пытался отбиваться левой рукой.

Цветной коп подошел и вытащил у него увесистый кожаный бумажник. Другой коп приподнял широкополую шляпу мистера Барона, и первый коп ударил его пониже уха. Мистер Барон издал слабый низкий вздох и обмяк. Белый коп опустил его на землю, и цветной коп прикрыл ему шляпой лицо.

Белый коп быстро и сноровисто прошелся по карманам мистера Барона. Он обнаружил две белые шелковые перчатки, связку ключей, бриллиантовое обручальное кольцо, плотно надетое на пластмассовый футляр от губной помады, медальон, в котором находилась прядь тонких волос мистера Барона, черный резиновый предмет в виде банана, перевязанный эластичной лентой, и пачку стодолларовых банкнот, завернутую в грязную коричневую бумагу.

Он хмыкнул. Цветные копы смотрели на него с молчаливой сосредоточенностью. Он положил пачку банкнот в свой боковой карман, а все остальное сунул обратно в карман мистера Барона.

— Оставим его здесь? — спросил цветной коп.

— Нет, засунем в машину, — сказал белый коп.

— Лучше бы нам поторопиться, — настаивал другой. — Мы теряем слишком много времени.

— Теперь нам некуда спешить, — сказал белый коп. — Теперь у нас есть то, что надо.

Два цветных копа без возражений подняли мистера Барона и понесли его к «бьюику»-седану, а белый коп открыл заднюю дверь машины.

Ни Роман, ни Сассафрас не видели того, что произошло.

— Что с ним случилось? — Сассафрас на время перестала плакать, чтобы задать этот вопрос.

— У него обморок, — сказал белый коп. — Ничего, пройдет…

Она подвинулась, и они уложили мистера Барона на край сиденья.

— Эй, парень, — позвал Романа белый коп.

Роман оглянулся.

— Я конфискую твой автомобиль, а мои напарники останутся здесь до прихода «скорой помощи» и затем доставят тебя в участок. И я не хочу, чтобы ты доставил нам какие-нибудь неприятности. Ты понял?

— По-о-о-нял, — отозвался Роман так тускло, словно весь мир поблек для него.

— Отлично, — сказал белый полицейский. — Пусть тебе это будет уроком, никогда не пытайся купить правосудие.

— Это не он, — сказала Сассафрас.

— А ты последи за тем, чтобы он вел себя поспокойнее, если понимаешь, что хорошо для тебя, — сказал ей белый коп и захлопнул дверь.

Он неторопливо вернулся к «кадиллаку». Один из цветных копов сидел за рулем, другой примостился рядом с ним. Белый коп сел с ними и закрыл дверь.

Коп, сидевший на месте водителя, завел двигатель и тронулся с места, не включая фар. Большой золотой «кадиллак» бесшумно обогнал «бьюик»-седан сзади и отъехал прежде, чем Сассафрас заметила это.

— Смотри, они заберут нашу машину, — закричала она.

Роман был сильно удручен, чтобы смотреть на что-либо.

— Он конфисковал ее, — пробормотал он.

— Не он один, они все сели в нее, — сказала Сассафрас.

Роман поднял на нее тусклый взор.

— Почему, как ты считаешь, они так поступили? — тупо спросил он.

— Готова жизнь заложить, что они украли ее, — сказала она.

Роман подпрыгнул, словно в его штанах разорвалась бомба.

— Украли мою машину! — заорал он, и его мощные, похожие на канаты мышцы пришли в бурное движение. Он распахнул дверь, выскочил на мостовую и бросился вслед за золотым «кадиллаком» прежде, чем Сассафрас успела вскрикнуть. Она открыла рот и издала вопль, который заставил разом распахнуться окна всех домов, стоящих вдоль улицы.

Единственный, кто не услышал ее крика, был Роман. Его большое мускулистое тело раскачивалось на бегу так, словно он мчался не по наклонной черной мостовой, а по палубе корабля во время шторма. Одновременно он, не снижая скорости, пытался извлечь что-то находящееся за поясом штанов, под полами его кожаной куртки. Наконец он вытащил большой ржавый револьвер 45-го калибра, но прежде, чем успел выстрелить, «кадиллак» свернул за угол и исчез из вида.

Парень на мотоцикле с коляской выруливал с обочины, когда большой автомобиль внезапно перерезал ему путь и включил фары. Он быстро обернулся и глянул на обочину. Краем глаза он различил золотой «кадиллак», скользнувший мимо на большой скорости. В поле его зрения промелькнули силуэты трех полицейских, сидящих на переднем сиденье. Голова у него пошла кругом.

Парень видел этот же самый «кадиллак» совсем недавно. Тогда в нем ехали два человека и женщина. Но в Гарлеме не может появиться еще один такой же «кадиллак», в этом он был уверен. Если, конечно, и этот «кадиллак» существовал на самом деле… Если он сам еще не рехнулся…

Парень был одет в темно-коричневый комбинезон, поношенную армейскую куртку и темную клетчатую охотничью шапку, опушенную мехом. И на этих улицах и темную холодную ночь не мог появиться еще один парень, одетый также.

— Нет. Этого не может быть, — сказал парень сам себе. — Или я — это не я, или то, что я видел, это не то, что я видел.

Но пока он пытался разобраться в том, что есть что, большой черный «бьюик»-седан с ослепительно сияющими фарами вылетел из-за утла.

Это был «бьюик»-седан, и выглядел он знакомым, словно и его парень видел раньше. Но машина не была столь знакомой, как сидевшая в нем женщина, которую он видел незадолго до того в золотом «кадиллаке». К тому же чудак в енотовой шапке, он прежде вел «кадиллак», теперь сидел за рулем «бьюика»-седана.

Все это было настолько невероятным, что даже успокаивало. Он согнулся над рулем своего мотоцикла и принялся смеяться так, словно сам сошел с ума.

— Ха-ха-ха!!! — Он долго смеялся, а потом начал разговаривать сам с собой: — Что бы это ни было, но все это мне только привиделось, и я уверен только в одном — это все понарошку.

3

Пульт в полицейском участке. Сержант, сидевший за пультом, передал донесения дежурному лейтенанту Андерсону привычно монотонным голосом:

— Женщина, которая живет на улице напротив монастыря, сообщает об убийстве и изнасиловании на этой улице…

Лейтенант Андерсон зевнул.

— Всякий раз, как какой-нибудь муж прибьет свою жену, звонит кто-то из любительниц совать свой нос в чужие дела и сообщает, что она изнасилована и убита… то есть жена, я имею в виду. И Бог знает, зачем им это надо — я имею в виду любительниц совать нос в чужие дела.

— …другая женщина с этого же участка. Сообщает о том, что кто-то мучает собаку…

— Скажи ей, что мы тут же посылаем офицера, — пробурчал Андерсон. — Скажи ей, что собаки наши лучшие друзья.

— Она повесила трубку. Но тут звонит еще одна и утверждает, что монахини устроили оргию.

— Что-то там все же случилось, — заключил Андерсон. — Пошли Джо Абрамса с напарником, пусть разберутся.

Сержант включил радио:

— Джо Абрамс, зайди сюда.

Джо Абрамс вошел.

— Взгляни-ка, что там происходит на южной стороне монастыря.

— Хорошо, — сказал Джо Абрамс.

— Патрульный Стик звонит из кабины на 125-й улице, — доложил сержант Андерсону. — Сообщает, что он и его напарник, Сэс Прайс, были атакованы и сбиты с ног летающей тарелкой, пронесшейся по кварталу.

— Прикажи им явиться сюда после окончания дежурства, чтобы пройти тест на алкоголь, — строго сказал Андерсон.

Сержант передал приказ. Затем он выслушал еще одно донесение, и лицо его сделалось мрачным.

— Человек, назвавшийся Бенджаменом Зазули, звонит из «Париж-бара» на 125-й улице и сообщает о двойном убийстве. Говорит, что два мертвых человека лежат на тротуаре перед баром. Один из них — белый. Третий — без сознания. Думает, что это Каспер Холмс…

Кулак Андерсона опустился на стол, и его худое суровое лицо стало угрюмым.

— Черт возьми, вечно со мной что-то случается, — сказал он и в тот же миг пожалел о сказанном.

— Пошли туда две остальные машины, — приказал он ровным тоном. На его лбу запульсировали вены, а светло-голубые глаза смотрели отрешенно.

Он ждал, пока сержант связывался с двумя патрульными машинами и направлял их на место происшествия. Затем он сказал:

— Найди Джонса и Джонсона.

Пока сержант вызывал Джонса и Джонсона, оповещая их о приказе срочно явиться, Андерсон сказал озабоченно:

— Будем надеяться, что с Холмсом ничего не случилось.

Джонса и Джонсона сержант найти не смог.

Андерсон поднялся.

— Продолжай вызывать их, — сказал он. — Я поеду и сам взгляну, что там такое.

Причина, по которой сержант не мог связаться с Могильщиком Джонсом и Эдом Гробом Джонсоном, состояла в том, что они находились в задней комнате мясной лавки мамаши Луизы и ели горячие цыплячьи ножки. Перед ними стояли тарелки, полные тушеных цыплячьих ножек и риса, посыпанного красным чилийским перцем. В холодную ночь, вроде этой, такая пища зажигала в животе горячий огонь, а мягкое белое куриное мясо наполняло кишки приятной тяжестью. В комнате стояли три деревянных стола, покрытых жирными пятнами такого омерзительного вида, что только липкая и жирная консистенция жаркого, состряпанного мамашей Луизой, могла удержать съеденную пищу в желудке. В углу располагалась угольно-черная печь, соседствующая с медным баком для воды. На горячей плите кипели котлы с готовящейся едой, придавая маленькой тесной комнатке сходство с роскошной турецкой баней.

Могильщик и Эд Гроб сидели за столом поодаль от плиты, их мундиры висели на спинках деревянных стульев. Черные, покрытые ворсом шляпы висели поверх шинелей на гвоздях на противоположной стене. Пот выступил у них на висках, пониже коротко остриженных курчавых волос и струился по темным, сосредоточенным лицам. Волосы Эда Гроба припорошены серой сединой. Справа на его виске — шрам в форме полумесяца, который оставил Могильщик, ударив его стволом своего пистолета, когда Эд Гроб превратился в берсерка, ослепнув после того, как ему плеснули кислотой в лицо. Это случилось более трех лет назад, тогда же сделали и операцию, во время которой шрамы от кислоты были покрыты кожей, взятой с его бедра. Но новая кожа или имела другой оттенок, или была светлее, чем естественная кожа на лице, да и заменяли ее отдельными участками. В итоге лицо Эда Гроба выглядело так, словно он был загримирован в Голливуде для роли чудовища Франкенштейна. А грубое, словно высеченное из одной глыбы, лицо Могильщика могло бы принадлежать любому из крутых гарлемских типов.

Могильщик обгрыз хрящики с последней куриной ножки и бросил тонкие белые остатки на горку костей на своей тарелке.

— Готов спорить на бутылку, что у него сегодня ничего не получится, — сказал он, понизив голос.

Эд Гроб посмотрел на свои наручные часы.

— И спорить не стоит, — ответил он столь же тихо.

— Сейчас уже без пяти двенадцать, а она заканчивает в одиннадцать тридцать. Ты думаешь, она ждет его?

— Нет, но он-то думает, что ждет…

Они исподтишка взглянули на человека, сидевшею в углу возле плиты в старом деревянном кресле. Это был низенький лысый толстяк с круглым, черным, подвижным лицом прирожденного комедианта. Он был полностью одет для улицы, за исключением пальто. Он бросил на них умоляющий взгляд.

Это был мистер Луис, муж мамаши. Начиная с первого года, он каждую субботу встречал на следующей за 125-й улицей железнодорожной станции маленькую горячую темнокожую официанточку из кафетерия Фишера.

Но мамаша Луиза завела бульдога. Это была шестилетняя собака грязно-белого цвета с пастью настолько большой, что могла бы без труда проглотить взрослую кошку. Бульдог сидел прямо напротив сияющих туфель мистера Луиса и смотрел в его безнадежное лицо тяжелым немигающим взглядом. Его розовая пасть была широко открыта, словно он задыхался в густых испарениях, а красный язык свесился до самой груди. Перед ним на полу растеклось большое мокрое пятно от капающей слюны, словно он не желал ничего иного, как отведать жирного черного мяса мистера Луиса.

— Он хочет, чтобы мы помогли ему, — прошептал Эд Гроб.

— И дали бы собаке сожрать себя вместо него.

Мамаша Луиза посматривала на них от плиты, на которой она помешивала варево в кипящих котлах. Она была потолще мистера Луиса, но и повыше его. Одета она была в шерстяной купальный халат поверх старого платья из джерси, из-под которого выглядывал еще один слой шерстяного нижнего белья. Поверх купального халата она повязала черную шерстяную шаль, голова ее была защищена мужской касторовой шляпой с загнутыми вверх полями, а ноги она всунула в меховые охотничьи боты.

Она была «гичи», родившаяся и выросшая на самом юге Южной Калифорнии. Гичи — потомки беглых африканских рабов и индейцев из племени семинолы, живших в Каролине и Флориде. Ее родной язык был смесью африканских диалектов с языком семинолов, а на английском она говорила со странным, неопределенным акцентом, чем-то похожим на карканье вороньей стаи.

— О чем это вы, два палысмена, шептаетесь та серьезно? — спросила она подозрительно.

Потребовалось некоторое время, чтобы они оба поняли, что она сказала.

— Мы держим пари, — ответил Могильщик с невозмутимым видом.

— Нет, уже не держим, — возразил Эд Гроб.