Безрогий носорог

Нина сняла плащ и перекинула его через плечо. В конце концов, у нее не было оснований к тому, чтобы особенно сильно огорчаться: комбайны она еще увидит, теперь важнее было отыскать главную магистраль. Впрочем, отыскать ее было нетрудно, — она лежала сейчас в северо-западном направлении и к ней можно было выйти по одному из поперечных проселков.

Нина дошла до ближайшего поселка и свернула налево. Дорога заструилась вдоль картофельного поля.

Скорее, это было не поле, а картофельное наводнение. Нина привыкла к тому, что в зерносовхозе основной единицей счета является четырехсотгектарная клетка. Вид зеленого потока все же поразил ее. Она твердо решила, что городские товарищи не смогут представить картофельного поля, которое заполняет весь горизонт.

Раздумывая об этом, она незаметно вышла на главную дорогу.

Черная лента главной дороги была сшита из трех полотен. Насколько можно было судить по столбу с надписью, среднее полотно предназначалось для легковых автомобилей, правое — для крестьянских ходов, левое — для грузовых машин. Пешеходы были не предусмотрены. Нина пошла по автомобильной дороге.

Она прошла не более двухсот шагов, когда позади послышался грохот. Это была машина, — по видимости, трехтонная «СПА». Она бежала по грузовой дороге, окутанная пыльным облаком. Нина решила, что машина появилась вовремя.

Руки ей все же не удалось поднять, — машина остановилась без предупреждения. Сквозь пыльное окно Нина увидела косынку на голове шофера, автомобильная дверца резко отхлопнулась, приятный женский голос крикнул:

— В совхоз?

Нина подтвердила, что идет в совхоз.

Тогда из шоферской каюты высунулась голова в красной косынке и рука в перчатке. Голова кивнула Нине, рука сделала приглашающий жест.

— Сядайте! — сказала ей шоферша. Нина вошла в каюту, шоферша захлопнула дверцу и руки ее в черных перчатках легли на круг руля.

Машина тронулась.

— Как же это вы пешком-то, — сказала шоферша, обращая к Нине загорелое и круглое лицо. — Эдак вы в совхоз не раньше полдня дойдете?

Нина внимательно поглядела на спутницу. Лицо у нее было деревенское, веснушки не пропали еще под слоем машинной копоти, синий комбинезон не смог бы обмануть даже неопытного человека. Нина ответила вопросом.

— Вы давно в совхозе?

— С прошлой весны.

— Полтора года, — мысленно подсчитала Нина. Однако, машина быстро изменяет психику человека. Полтора года тому назад шоферша проходила пешком и десятиверстные, и двадцативерстные, и даже тридцативерстные расстояния. Теперь подобное путешествие представляется нелепым: потратить два часа на преодоление пути, который машина проходит в десять минут!.. Нет, деревенская женщина ощутила на своих руках тяжесть времени…

В каюте стало душно. Шоферша взяла руль правой рукой, а левую положила на ручку дверцы. Дверца не открылась. Шоферша прихватила зубами перчатку и, мотнув головой, быстро освободила руку.

Нина невольно ахнула: рука эта по самое запястье была покрыта морщинистыми, иссиня-красными рубцами.

Шоферша резко отдернула руку. Мертвенная бледность пробилась сквозь ее веснушки. Она всунула пальцы в перчатку и быстро выпрямилась. Лицо ее построжело. Теперь она неотрывно смотрела на дорогу.

Нине стало неловко. Она молчала, смущенно думая:

— Как нехорошо это вышло!..

Неожиданно шоферша обернулась к Нине. На глазах ее стояли слезы.

— Обгорели мои рученьки. — сказала она тихо, — обгорели мои рученьки, — повторила она медленно и певуче. Губы ее дрогнули, крупная слеза упала на комбинезон.

— Как… это случилось?.. — растерянно пробормотала Нина.

Шоферша крутнула руль, машина обошла рытвину и вновь выпрямилась.

— Прошлой осенью это было, — начала шоферша тихо и торжественно. — В нашем гараже парень один закурил возле бензинного бака. Бензин, конешно, вспыхнул. В гараже в тот час двадцать машин стояло и все в полной заправке. Ребята тут, конешно, порастерялись, — которые к машинам кинулись, которые на улицу. На меня, девушка, какая-то отчаянность нашла. Я как-то сразу порешила, — в гараже три бочонка, — взорвется бак — машинам конец. Схватила я тот бак и побежала к двери. Только успела добежать, пламя из бака вымахнуло. Я грохнулась наземь. Ребята меня, беспамятную, в больницу отнесли.

Шоферша подняла прядь волос и обратила к Нине просветлевшее лицо:

— Ты уж меня прости, девушка, то ли глаза у меня на мокром месте, то ли тяжело мне больничные месяцы дались, — только про страшные свои боли не могу я без слез вспоминать. Да ты сама посуди, — я, бывало, до того докрикивалась, что даже голос пропадал. Доктор мне успокоительное вспрыскивал и я на чуток забывалась. А как очнусь, — опять криком кричу.

Шоферша сбросила перчатки и руки ее предстали в ужасающем безобразии рубцов.

— Вот еще бабья моя слабость, стыжусь я рук своих изувеченных. Знаю, что увечье не от позорной болезни, а стыд все-таки ломит.

Огромное волнение задушило Нину. Глаза ее безмолвно просили:

— Расскажи о себе… расскажи о себе все.

— Я, девушка, так думаю, — сказала шоферша, улыбаясь мягко и слегка застенчиво, — руки мои все же не даром покалечены. Я, видишь ли, брошенка, — муж хозяйство мое решил и мне пришлось по найму ходить. Работала я на богатых мужиков днем, а ночью тоже покою не видела. Мужик, девушка, до бабьей сласти охоч, а раз он тебе шестьдесят целковых за год заплатил, то дума у него такая является, что куплена ты им со всеми потрохами. Бывало, пристанет такой бородатый козел и тут от него хоть плачь… Промаялась я таким манером четыре года, и тут доспел до меня слух: в совхоз народ набирают. Я ту пору в великую крайность вошла: то ли мне в землю зарыться, то ли в петлю лезть. От большой своей тоски пошла я в совхоз, меня на тракторные курсы приняли, я те курсы кончила и стала на земле человеком.

Шоферша протянула руку по направлению к белой линии домов, возникшей на вершине холма:

— А вот, девушка, и совхоз.

* * *

Это была вторая встреча, но по существу она ничем не отличалась от первой. Директор сидел по одну сторону стола, Нина — по другую. Кабинет был просторен, — в нем не было ни одной лишней вещи, глаз мог задержаться только на карте, которая висела над головой директора.

Выслушав Нину, директор встал.

— Вот что, — сказал он, барабаня по столу пальцами, — сейчас я еду на третий участок. Отправимтесь вместе, у них должны быть доски. Относительно клея надо спросить нашу кооперацию.

Директор надел жокейскую кепи и сунул в карман записную книжку. Они вышли из кабинета. Широкий коридор был пуст, толстый милиционер ходил по крыльцу, заложив за спину руки.

Увидев директора, милиционер шагнул навстречу.

— Одну минуту, — сказал он, дотрагиваясь до рукава директора. Они отошли в сторону и милиционер что-то зашептал.

Нина остановилась на пороге, — степной городок предстал перед ней в своем молодом величьи.

Контора стояла в центре городка, от нее во все стороны протянулись улицы, обставленные глинобитными домами. Старательно выбеленные известью, дома эти в точности повторяли друг друга.

Прямо против конторы, в невысоком, вытянутом в длину бараке, помещалась столовая. Из ее раскрытых окон доносился звон тарелок и плотный гул голосов. Был час обеда, — на широких улицах утвердилось безлюдье.

Нина сошла с крыльца. Зеленый Форд был чист и ослепительно наряден. На его подножке сидел шофер с подвязанной щекой. Он ждал, равнодушно поплевывая на сапоги. Он томился не то от зубной боли, не то от желанья мчать машину в простор, в широкое поле и в ветер.

Нине стала тягостной знойная тишина степного города. Будто угадав ее нетерпенье, директор сказал что-то милиционеру и торопливо сбежал с крыльца.

Шофер поднялся. Но ему не суждено было сегодня мчаться в простор и в ветер, — директор сказал, что он сам поведет машину.

Шофер кивнул головой, открыл дверцу и показал Нине на сиденье в глубине машины.

Нина не решилась попросить, чтобы ей позволили занять шоферское место. Рулем завладел директор. Машина тронулась. Вышка Гидростроя, дома, гараж, мастерские — все это промелькнуло мимо и тут же осталось позади.

* * *

Навстречу машине бежали пшеничные гектары. Дорога струилась узким и черным каналом.

Нина пересела на переднее сиденье и, наклонившись к самому уху директора, спросила о комбайнах. Директор прокричал, что она увидит комбайны на четвертом участке.

Нина отдалась наблюдениям.

Степь была ровная, пшеничные квадраты повторяли друг друга, лента с черными цифрами навертывалась на счетчик.

Сто двадцать один километр, сто двадцать два, сто двадцать три. На сто двадцать четвертом километре Нина увидела гессенские палатки. Они выстроились полукругом, на левом крыле стояла полевая избушка, на правом дымились походные кухни.

Пшеничные гектары сменились черной бугристой пашней. Дорога сломалась, круто склонившись к стану. Теперь было видно, что полукруг, образованный гессенскими палатками, заполнен человечьим скопищем. Люди сидели и лежали вокруг грузовика, на котором стоял человек в черном комбинезоне.

Директор с разбега остановил машину и соскочил наземь. Нина последовала за ним.

На участковом стане шло собрание. Очередной оратор, высокий и худой парень, одетый в юнгштурмовскую форму, стоял в тени грузовика, размахивая длинными руками.

Голос его звучал резко и пронзительно.

— Товарищи, — говорил он, — я считаю так, — вопрос совершенно ясный и прения надо прекратить. Вы знаете, что производственный план по вспашке под зябь нашим участком выполнен только на тридцать пять процентов. Вы также знаете, — тракторов у нас мало и в людях имеется большая нужда. Игнатьев и Петров выбрали неподходящий момент. Как они ставят вопрос, товарищи? Они говорят: или повышай нам разряд или мы уходим. Расчет у них простой, — они знают, что в трактористах у нас нехватка. Они берут администрацию на пушку. Товарищи, вопрос ясный. Я предлагаю добиваться увольнения Игнатьева и Петрова, как рвачей и шкурников.

Оратор в последний раз взмахнул руками. Человек, стоявший на грузовике, сбил на затылок кепи:

— Товарищи, внесено предложение о прекращении прений… Кто за это предложение, прошу поднять руки.

Ладони, темные от загара и от смазочных масел, вскинулись сразу. Было ясно, — собрание пронизано током единодушия. Директор шепнул Нине, что надо пробираться вперед.

Они вышли из рядов и, обойдя стороной собрание, остановились у самого грузовика.

Теперь стали видны лица обвиняемых.

Они сидели несколько в стороне от собрания. Один из них, — рыжий и толстогубый, вертел какую-то щепочку, а другой наматывал на палец сухую, длинную травинку. Рыжий казался спокойным, — товарищ его, напротив, заметно волновался: он исподлобья поглядывал на председателя, на его рябом лице отчетливо проступали белые, почти меловые пятна.

Председатель расхаживал по грузовику.

— Не будем затягивать вопрос, — говорил он, отчеканивая каждое слово, — нас, товарищи, ждет обед и дальнейшая работа. Я ставлю на голосование, — кто за то, чтобы Игнатьева и Петрова исключить из наших рядов, как рвачей и шкурников?

Темные ладони вскинулись вторично. Кто-то из рядов крикнул:

— Единогласно!

Председатель перегнулся через борт автомобильного ящика:

— Слово предоставляется дяде Косте!

Из-за грузовика вылез толстяк в порыжелой кожанке.

— Что ж, ребята, администрация с вами согласна. Раз вы постановили уволить, — мы, конечно, уволим.

Собрание шевельнулось. Толстяк шумно вздохнул и поправил роговые очки:

— Сейчас я посылаю машину на главный хутор. С ней можно отправить Игнатьева и Петрова.

Толстяк еще раз вздохнул. Из рядов послышались крики.

— Правильно!

— Бери их за грудки!

Председатель поднял руку:

— Следующий вопрос… — он улыбнулся и, чуть помедлив, добавил, — обед…

Гул голосов взметнулся прибоем. Люди поднялись и сломали ряды. Председатель спрыгнул с грузовика. Теперь от собрания осталась примятая трава и двое обвиняемых. Люди прошли мимо, не глядя на них. Они стали отщепенцами. Они не смогли бы замешаться в толпу веселых парней, которая двигалась теперь к большой палатке, тесно заставленной столами. Они как бы перестали существовать.

Толстяк подошел к ним и, глядя в сторону, небрежно проворчал:

— Собирайте вещи.

Они встали и побрели, как побитые собаки.

Толстяк подошел к директору.

— Видели? — спросил он, протягивая руку.

— Видел, — ответил директор.

Инцидент был исчерпан.

Директор заговорил о пахоте и толстяк повел его в полевой вагончик.

Нина побрела по лагерю.

Был обеденный час. Поварихи огромными мешалками перемешивали борщ и кашу в котлах походных кухонь. Полотнища самой большой палатки были распахнуты. За столами, гремя алюминиевой посудой, сидели трактористы.

Нина прислушалась к нескладице их голосов. В сущности, она не замечала лагеря, ее губы шевелились, она рассеянно шептала:

— Спины рвачей были придавлены позором.

Это была первая фраза из ее нового, еще не сочиненного очерка. Она еще не знала, будет ли у нее очерк. Она также не знала, где взять ей такие слова, которыми можно было бы описать новую человеческую породу.

Она зашла в палатку, смежную со столовой. Посередине палатки стоял стол, по обе стороны от него протянулись ряды топчанов. На одном из топчанов лежала книжка. Нина только успела ее взять, когда за полотняной стеной послышался грохот машины.

Отбросив входное полотнище, Нина увидела трактористов, подвергнутых остракизму. Они сидели на автомобильном ящике на своих зеленых сундуках. Шофер, сзывая товарищей, терзал резиновую грушу. Угадав его намерение, парни выскочили из столовой.

Сирена смолкла. Шофер обернулся к зрителям и взмахнул рукой. Один из зрителей замяукал. Другой вложил в рот два пальца и оглушительно свистнул. Поднялся невероятный шум. Толстяк выбежал из вагончика. Шум нарастал. Парни свистели, кукарекали, мяукали. Толстяк подбежал к шоферу и что-то сказал ему, размахивая руками.