Погибают всегда лучшие

– Я все вложил в магазин.

– Что вы собираетесь с ним делать?

– Наверное, продавать. Если кто-нибудь купит эти обгоревшие останки.

– Да, продать это будет непросто. Хотя пожар почти сразу потушили. Я постараюсь вам помочь.

– Зачем? – Я внимательно посмотрел на Вознесенского. – Зачем вы хотите мне помочь его продать? Вы возглавляете благотворительное общество?

– Вы правы, – о чем-то подумав, сказал Вознесенский. – В вашей ситуации я бы тоже никому не доверял. Но вам все же придется сделать выбор. У вас нет иного выхода. Вы остались совершенно один, и вам требуется поддержка.

– Поддержка, для чего?

– Ну, хотя бы для того, чтобы пережить эту страшную ситуацию. Мне известно, что вы очень любили брата. Я догадываюсь, какой вопрос вас сейчас больше беспокоит. Вы думаете, а не могу ли я быть причастен к этому взрыву? Я лишен возможности вам что-либо доказать, но я не имею к нему никакого отношения.

– А кто имеет, у вас есть информация?

– И да и нет.

Я поставил очередную рюмку с водкой на стол.

– Прошу вас, Владислав Сергеевич, не волноваться, мне неизвестно, кто конкретно заказал это преступление и кто его непосредственно исполнил. Но существует определенная цепочка событий и людей, идя по которой можно достичь нужного тебе результата. Но сегодня мне бы хотелось поговорить с вами немножко о другом. А именно о вас, как о человеке.

Это был неожиданный поворот разговора, но от которого он не становился более ясным.

– Вы хотите, чтобы я поведал вам свою биографию?

Вознесенский неожиданно улыбнулся.

– Не совсем так, это я бы хотел напомнить вам вашу биографию, а вы бы прокомментировали и дополнили мой рассказ.

– Любопытно.

– В самом деле, Владислав Сергеевич, биография любого человека всегда любопытна, а вот ваша на мой взгляд особенно интересна. Очень она уж у вас необычная. Знаете, какая главная мне кажется в ней особенность: вы всегда шли по жизни как бы один. Все люди стараются находиться в связке, ищут пары, сбиваются в большие коллективы, на которые можно опереться, а вот вам хотелось ни от кого не зависеть. Причем, это качество проявилось у вас очень рано.

– Вы изучали мою жизнь с детского сада? – насмешливо спросил я.

– Нет, так далеко я не углублялся. Но вот послушайте. В 16 лет вы становитесь чемпионом города по дзюдо. Вас замечают, вас зачисляют в юношескую сборную страны, а затем и во взрослую сборную. В двадцать лет вы чемпион страны и участвуйте в чемпионат Европы. Все так?

– Да, но там я дохожу только до четверти финала.

– Мне это известно, вы проигрывайте бой по очкам. Но некоторые газеты писали, что судья был к вам пристрастен и отнял у вас победу.

– Я сам был виноват, расслабился, мне показалось, что противник не очень силен. А победу надо одерживать так, чтобы ни у кого не возникало бы в ней сомнений.

– Полностью согласен с этим тезисом. Но в жизни не всегда так получается. Но после этого поражения вы вдруг уходите из спорта, заканчиваете институт. Между прочим, странную специальность вы себе выбрали: физик-теоретик.

– Мне нравилось размышлять о неразгаданных загадках Вселенной.

– Но физиком вы так и не стали и загадки остались неразгаданными. Вместо этого вы уходите работать в спецназ, в знаменитый отряд «Щит». Борьба с террористами, с особо опасными преступниками. Постоянный риск. За одну из операций вы получили личную благодарность президента.

– Это не совсем так, – поправил я своего биографа. – Благодарность была всем, кто принимал в участие в операции. Нас было десять человек.

– Но затем вы покинули спецназ. Хотя перед вами открывалась отличная карьера. Вы уже были капитаном?

– Да, капитаном.

– Там, кажется, случилась какая-то история. Честно скажу, детали мне так и не удалось узнать.

Моя память мгновенно перенеслась на несколько лет назад, в засыпанное снегом картофельное поле, где залегло наше подразделение. Впереди нас располагался хутор, где проживало несколько семей, которых захватила в качестве заложников банда. Она вела по нам огонь и если бы мы пошли в атаку, то пули моментально скосили бы весь отряд на этой открытой всем ветрам, в том числе и смертельным, местности. Поэтому, прижатый к земле, я мучительно размышлял, как мне поступить в такой непростой ситуации? Я заметил, что из одного дома не стреляли. Почему?

Скорей всего потому, что не хватило бандитов, чтобы занять и эту избу. Если бы удалось незаметно к ней подобраться, это позволило бы проникнуть в селение и ударить по ним в упор. Именно с этим заданием я и отправил своего друга и заместителя Александра Михайлова и еще трех бойцов; сами же мы, отвлекая на себя внимание боевиков, засевших в этой маленькой, давно позабытой богом и людьми деревеньке, застучали по ним из автоматов. Я внимательно наблюдал за продвижением небольшой команды. Ребятам удалось скрытно подкрасться к околице; оставалось всего несколько десятков метров до вожделенной цели. Александр принял решение, которое скорей всего принял бы, находясь на его мести и я – преодолеть дистанцию одним рывком. И когда они, пригибаясь, помчались к этому бревенчатому строению, оттуда раздались автоматные очереди. Живот и грудь Саши оказались прошиты пулями. Его смерть была мгновенной. Кроме него, было ранено еще двое моих подчиненных.

Со стороны бандитов это был хитрый маневр, они специально затаились в доме, чтобы мы думали будто в нем никого нет. И я попался на эту наживку, как глупый пескарь.

Банду мы уничтожили, причем, не потеряли больше ни одного бойца, Сашу же хоронили через два дня. До сих пор перед глазами стоит бледное лицо его жены и удивленные происходящим глаза его двухлетнего сына.

Никто не обвинял меня в том, что я принял неправильное решение; в таком деле потери неизбежны, а мы потеряли только одного человека. Задание же было успешно выполнено; бандиты получили по заслугам. Но в отряде работать я больше не мог; тень погибшего друга постоянно преследовала меня. Меня долго уговаривали остаться, но я был непреклонен. И сейчас, сидя в этом шикарном доме, я вдруг вспомнил сказанную по телефону фразу его хозяина: погибают всегда лучшие. И подумал о том, что, кажется, он прав; за мною по пятам уже не один год шагает смерть, но к себе берет она других, тех, кто идет рядом со мной и тех, кто достойней меня. И Саша, и Алеша были именно такими людьми.

Я вспомнил, что Вознесенский все еще ждет моего ответа.

– Это была тяжелая для меня история; я принял неверное решение, в результате чего погиб мой друг.

– Понимаю, – сказал Вознесенский. – Если вы не хотите о ней рассказывать, то не стану настаивать. Вернемся к вашей биографии. Уйдя из отряда особого назначения, вы занялись бизнесом и весьма успешно.

– Не сразу, – поправил я, – почти целый год я болтался без дела, не знал чем заняться.

– Так же как и сейчас, – констатировал Вознесенский.

– Ситуация довольно схожая, – согласился я.

– Зато, когда вы нашли себе дело, то очень быстро его наладили. Знаете, уважаемый Владислав Сергеевич, когда я изучал историю вашего бизнеса, то искренне позавидовал вам, как вам за такой короткий срок удалось организовать и отладить столь крупную систему.

– Мои успехи продолжались не долго, вскоре меня начали душить конкуренты, рэкетиры стали требовать свою долю. Однажды я обнаружил, что обложен со всех сторон.

– И вы решили перенести свои дела в провинцию, в родные места. К тому же в это время у вас возникли семейные проблемы. Честно говоря, я так точно не знаю, что произошло, ваша жена отказалась отвечать моему человеку.

– Вы разговаривали с Мариной? – изумился я.

– Не я, мой человек. Но она выставила его за порог, – рассмеялся Вознесенский.

– Все очень банально, эту историю можно увидеть во многих фильмах или прочесть в многочисленных романах, Она мне изменила, нашла другого, более достойного, теперь живет с ним. Или не живет, я точно не знаю. Это уже не мое дело.

– Больше всего неприятностей мужчинам приносят женщины. Но и самое большое наше счастье тоже зависит целиком от них. Вот мы и мечемся между этими двумя полюсами: невероятно сильным притяжением к ним и таким же сильным чувством отталкивания. И в зависимости от того, что мы выбираем, так и складывается наша жизнь, – вдруг как-то задумчиво, словно делясь сокровенным, проговорил Вознесенский.

– А что выбрали вы?

Вознесенский внимательно посмотрел на меня, затем улыбнулся.

– Обо мне мы как-нибудь обязательно поговорим, но в другой раз, а сегодняшнюю нашу встречу давайте посвятим исключительно вам.

– Однако я до сих пор не понимаю, за что мне оказана такая честь. Может, пора раскрыть карты? Вы явно чего-то добиваетесь от меня. Ведь это вы оплатили мое пребывание в больнице?

– Разве вы этого еще не поняли?

– Теперь понял.

Вознесенский изучающе оглядел мою персону.

– Я понимаю вас и в целом согласен с вашим призывом раскрыть карты. Я бы с удовольствием это сделал, но пока мне не нравится состояние вашего духа. Вы еще не готовы к настоящему разговору, вам надо прийти в себя. То, что я намереваюсь вам предложить, исключительно серьезно. А теперь хотите, я покажу вам мой дом. Признаюсь, очень люблю проводить по нему экскурсию, особенно для тех, кто мне симпатичен. Пойдемте.

Весь следующий час Вознесенский водил меня по этажам своего замка. За свою жизнь мне приходилось бывать в разных домах, в том числе и в несравненно более богатых. Но все же я не мог не отметить отменный вкус хозяина. А если учесть, что все это находится отнюдь не в столице, а в небольшом провинциальном захолустном городке, то мое уважение к Вознесенскому после этой экскурсии только возросло. Я вдруг проникся симпатией и доверием к этому человеку, теперь я почти не сомневался, что он не затевает против меня ничего страшного и подлого. Хотя я по-прежнему не понимал, что же он от меня хочет. А в то, что дело затевается важное и опасное, я был почти абсолютно уверен.

Мы вышли на террасу, которая располагалась с другой стороны от парадного входа дома. За ней отражала солнечные лучи зеркальная синева бассейна.

– Люблю плавать, – сообщил Вознесенский. – Вода подогревается, поэтому можно купаться даже в плохую погоду. А вы любите плавать?

– Люблю.

– Если возникнет желание по плавать, милости прошу. Только предупредите заранее моего начальника охраны и за вами пришлют машину. Даже если вам захочется искупаться ночью, под звездами, это не проблема. Иногда, когда у меня бессонница, я ныряю в бассейн. Впечатление незабываемое. Кажется, вот-вот услышишь зов Бога.

Я с удивлением посмотрел на Вознесенского. Тот понял мой немой вопрос.

– Я не религиозен, я полагаю, что можно верить в Бога и не быть религиозным. Достаточно ощущать его присутствие и корректировать в соответствие с этим свое поведение. Вам так не кажется?

Слова Вознесенского заставили меня задуматься.

– Откровенно говоря, до сих пор у меня не было времени как следует поразмышлять о Боге. Хотя кто знает, если бы я это делал по-настоящему, то Алексей мог бы остаться жив.

Вознесенский серьезно взглянул на меня.

– Если бы мы все думали о Боге, мир скорее всего был бы совсем иным. Но он такой, какой есть и с этим придется нам всем считаться Иллюзии всегда обходятся дорого, лучше видит его таким, какой он есть. Кстати, о вашем брате, вам известно, что завтра его похороны?

– Я думал… – начал ошеломленно я.

– Милиция долго не выдавала тело, поэтому похороны проходят через столько времени после убийства.

– Я должен идти, – поспешно сказал я.

– Вас доставят туда, куда вы попросите. Я уверен, что скоро мы с вами увидимся.

Я неопределенно кивнул головой. Пока я не мог точно сказать, хотел ли я увидеть Вознесенского еще раз.

Глава третья

Когда тебя не зовут на похороны брата, это означает, что тебя не желают видеть ни при каких обстоятельствах. Но не отдать последний долг Алексею я не мог. Около подъезда дома толпился народ. Людей собралось так много, что я даже удивился; я никогда не считал Алексея популярной личностью, всю свою недлинную жизнь он прожил одиноко, почти без друзей. Все ждали выноса тела. Я не стал подниматься в квартиру, а присоединился к толпе. Сперва на мою личность никто не обращал внимания, но потом кто-то узнал меня; сразу же побежали волны шепота. И через несколько минут я оказался в центре всеобщего внимания. Я понимал, что убийство Алексея наделало в городе много шума и люди, быстро забыв зачем сюда пришли, стали с интересом наблюдать за одним из главных действующих персонажей этой трагической истории. Такое внимание мне было весьма неприятно, но что делать в такой ситуации я не знал.

В этот момент из подъезда вышло несколько человек, а затем – выплыл темный гроб. Он был закрыт крышкой, так как труп был слишком изувечен. За гробом показалась мать и жена Алексея – Оксана. За ними шли двое его сыновей.

Мать была вся в черном. Смотреть на нее в таком одеянии было непривычно, так как в обычной жизни она любила наряжаться очень ярко, даже подчас пестро. Ее лицо было бледным, она не плакала, но из платка выбивалась совершенно седая прядь. А ведь я хорошо помнил, что когда видел ее в последний раз недели три назад, волосы, несмотря на возраст, были у нее, как и в молодости, каштановые, без малейших намеков на седину.

Наши глаза встретились, и я вздрогнул, словно от внезапного прикосновение к коже раскаленного железа, – такую жгучую ненависть к себе я прочитал в ее взгляде. Глаза же Оксаны, которые также на несколько секунд задержались на мне, были так затуманены, что прочитать в них ничего было невозможно. Мне даже показалась, что она находится в полной прострации и смутно представляет, что происходит вокруг.

Гроб с телом брата погрузили на катафалк. Рядом стояли еще несколько автобусов. Все устремились к ним, стараясь занять сидячие места. Я тоже сел в одну из машин.

Путь длился недолго – минут пятнадцать, и караван автобусов остановился возле монастырских стен. Это был древний, известный на всю Россию монастырь. Когда-то сюда приезжали на богослужения люди со всей огромной страны; в темных узких кельях здесь проживали старцы, славившиеся своим благочестием и мудростью. После известных событий семнадцатого года оказалось, что мрачные обиталище монахов идеально подходят для камер противников новой власти; затем когда времена стали менее страшные здесь организовали школу для детдомовцев, а после нее – какое-то мебельное производство. Но теперь весь монастырский комплекс возвратили церкви и под древними сводами полуразрушенного собора снова зазвучали обращенные к Богу молитвы. Именно здесь должно было состояться отпевание.

Я вдруг вспомнил один из последних наших разговоров. Я был целиком поглощен коммерцией, до открытия магазина оставались считанные дни, а списком из не сделанных дел можно было завернуться как простыней. И в этот самый неподходящий момент Алексей неожиданно заговорил о Боге. Мы никогда не разговаривали с ним на такие темы, я даже не знал – верующий ли мой брат да признаться и не интересовался. И занятый своими думами я слушал его в пол-уха. Что же он тогда говорил? Я напряг память, чтобы вспомнить. И внезапно отчетливо услышал его голос: «Владислав, ты не думаешь о том, что мы непременно будем наказаны, потому что занимаемся не тем делом. Ни я, ни ты не предназначены для него.

Бог против нас.» «Почему, – спросил я, размышляя о чем-то своем, – откуда ты знаешь, что он против? Он тебе что, прислал факс? А может, как раз в эту самую минуту он благосклонно взирает на нашу затею и дает нам свое благословение?» «Нет, я чувствую, он против. Для другого он нас готовил. А в нас сейчас говорит только жажда наживы».

Неужели его слова оказались пророческими, и Бог наказал нас зато, что мы взялись не за свое дело, какое он для нас намечал? Но тогда почему он наказал Алексея, а не меня; ведь это я втравил его в эту трижды проклятую коммерцию. «Умирают всегда лучшие», – вдруг вспомнил я сказанные мне слова Вознесенского. Кажется, эта фраза прилипла ко мне так прочно, что ее уже не отодрать даже наждачной бумагой. Но неужели Алексей оказался разодранный бомбой именно потому, что был лучшим? Если это так, то это означает, что в мире нет вообще ни малейшей справедливости.

Но дальше разматывать эту мысль я не стал, потому что я вдруг увидел до боли знакомое лицо. Отпевавший Алексея священник был ни кто иной, как Толька Нечаев, мой одноклассник и лучший друг. Это преображение его в священнослужителя поразило меня столь сильно, что в первое мгновение я даже не поверил своим глазам. И все же хотя мы не виделись лет пятнадцать, у меня не было сомнений, что это был именно он.

Служба закончилась, к гробу подошли несколько незнакомых мне мужчин и понесли его к выходу. Я слегка задержался, и мы оказались со священником в нескольких метрах друг от друга. Наши глаза встретились, но на лице Анатолия я не заметил никого выражения. Неужели он меня не узнал? В это я поверить не мог, тем более ему было известно, что Алексей – мой брат. Ведь он не раз бывал у нас дома и был знаком со всеми моими домочадцами.

Но для выяснения этого вопроса момент сейчас был самый что ни на есть неподходящий, так как процессия уже покинула собор. Пришлось ее догонять. Я едва успел вскочить в готовый отъехать автобус. И как только я оказался внутри салона, как он тронулся с места. Начался последний для Алексея путь по родной земле. На кладбище состоялся митинг.

Речи произносили в основном бывшие сослуживцы Алексея по заводу. Они были вполне трафаретные, кроме одного выступления. Молодая женщина звонким сильным голосом говорила о том, что город находится под властью сил зла. Никто не смеет противостоять им и нам остается лишь одно – хоронить все новых и новых ее жертв. Но неужели мы бессильны изменить эту ситуацию, боимся бросить вызов негодяям, которые творят тут все, что хотят. Пусть они знают, что нас не устрашат новые могильные холмы, вырастающие на городском погосте, мы все равно в конечном итоге окажемся сильнее их.

Гроб медленно опускался в могилу. Сухая земля быстро скрыла его от наших глаз, навечно приняла его в свои владения. Все стали подходить к матери и вдове. Я тоже подошел.

– Уйди! – вдруг во весь голос завопила мать, – я не хочу тебя знать. Ты не сын мне, ты душегуб. Ты погубил Алешу.

Как и у подъезда нашего дома, я снова оказался в центре всеобщего внимания. Но на этот раз быть под обстрелом любопытствующих глаз мне хотелось еще меньше. Между мной и матерью все было ясно; мне ничего не оставалось делать как лишь поскорее скрыться с ее глаз.

Глава четвертая

Я лежал на кровати, по моему лицу, словно муравьи, бегали солнечные блики, но я не обращал на них никого внимания. Болела голова, да так сильно, что я не мог повернуть ее в сторону и проверить – осталось ли что-то в бутылке.

Я мало пил, еще реже напивался, но иногда я словно снимал ногу с тормозов и погружался на такую глубину алкогольного моря, что казалось, что с этого дна мне уже не суждено выплыть. Таких случаев в моей жизни было всего два или три. Последний раз это случилось, когда ушла жена, предпоследний – сразу после смерти Саши Михайлова. И вот вчера я совершил новое, быть может, самое глубокое погружение.

Я понятие не имел, сколько сейчас времени, да и не интересовался этим бессмысленным вопросом. В моей судьбе были разные крутые повороты, но еще никогда я не чувствовал такую полную безнадежность, такое абсолютное отчаяние, такое полное отчуждение от остального мира. Я не только не знал, что мне дальше делать, но и не хотел ничего делать. Я провел на земле примерно половину отмеренного мне срока – и уже все растерял, все разбросал на этом пути. Даже умереть и то не смог, хотя возможности такие были, а не смог, потому что я не лучший. Саша Михайлов был лучший – вот он упал вместо меня пробитый пулей на том картофельном поле; Алексей был лучший – вот бомба, подложенная для меня, разорвала его. А я даже не нужен смерти, она презрительно отвернулась от меня, как недостойного такой милости. Но отвернулась от меня и жизнь, которая тоже не желает принимать меня в свою кампанию.

Я продолжал лежать на кровати, тупо смотря в потолок, словно надеясь на нем отыскать письмена, которые приоткрыли бы мне тайну моего бытия. Но на засиженной мухами поверхности не высвечивалось абсолютно ничего. Я плюнул вверх, но плевок, естественно, не долетел до цели, а совершил посадку на моем лице. Мне стало противно, я вытер слюну, однако это не могло изменить моего настроения. О если бы кто-нибудь сказал бы мне, что делать в таком положении? Но, увы, моя персона в этом мире никого не интересует, ему нет никого дела до лежащего в грязной комнате на грязной простыне человека и проклинающего то мгновение, когда он появился на белый или скорее на черный свет.

Я все же сделал усилие и повернул голову в сторону бутылки. Мои старания оказались щедро вознаграждены: в ней оставалось не менее четверти стакана водки. Я перелил ее в него, но пить не стал, потому что услышал шаги за дверью. Может быть, это пришли те, кто не сумели разметать мое тело по земле и теперь решили завершить свое дело, вяло подумал я. Что ж, если так, то добро пожаловать, я как раз в идеальном для этого состоянии. Мои мозги слишком сильно залиты алкоголем, чтобы я мог испытывать страх, а мышцы парализованы полным безразличием ко всему происходящему. Да и вообще, такой вариант мне представлялся далеко не самым худшим.

В дверь постучали. Я не помнил: закрыл ли я ее, но решил, что в любом случае не стану отворять. Если пришли меня убивать, то с таким хилым препятствием они прекрасно справятся и без моей помощи.

Дверь отворилась, послышались шаги. И через секунду я увидел на пороге комнаты своего старого друга Тольку Нечаева. Одет он был не как священник, а как обычный цивильный гражданин, только очень мрачно: и костюм и рубашка были черного цвета. Лишь густая борода указывала на его нынешнее занятие.

Его появление в моей квартире было для меня полной неожиданностью. Я осоловело смотрел на него, не зная, какими словами приветствовать гостя. Я плохо контролировал свои и мысли и движения, потому, наверное, сделал то, чего уже делать не хотел: поднес стакан с мерзко пахнущей дешевой водкой ко рту и переправил ее через этот канал в себя.

– Толя, друг, привет, – сказал я, пьяно улыбаясь. – Не ожидал тебя увидеть. – Я попытался встать и сделать пару шагов навстречу ему, но этот подвиг оказался мне по силам, и я рухнул на пол.

Дальнейшие десять, а может двадцать минут не очень ясно отпечатались в моей памяти. Толя схватил меня под мышки и поволок в ванную. Там он подставил мою голову под студеную струю и так держал ее до тех пор, пока я не стал трепыхаться от холода. После чего он оттащил меня обратно, положил на кровать и стал вытирать мою голову полотенцем.