«Возвращение чудотворной» и другие рассказы

– Сейчас я тебя отучу выть! – рычал разъяренный целитель. – Сейчас ты у меня заткнешься! Тварь!

Объятый яростью, он протянул к ней руки… и в следующий миг Райка, глухо вскрикнув, рухнула на пол.

Некоторое время Васька молча стоял над телом жены. А потом вдруг бросился к телефону, набрал номер и закричал в трубку:

– Алло! Это «Скорая помощь»! Приезжайте скорее! Здесь женщине плохо! Скорее!

* * *

Вскрытие установило, что причиной смерти Раисы стал обширный инфаркт миокарда. Или, как говорят в народе, разрыв сердца. Поэтому все сочли ее смерть вполне естественной. А то, что предшествовало ей, знали лишь двое из людей – Васька и Раиса. Вернее, теперь это знал только Васька… Впрочем, даже если бы существовал еще один свидетель происшедшего, никто бы не поверил его уверениям, будто это Васька убил Раису. Ведь утверждение, что человека можно убить словом – не больше, чем красивый оборот речи. И уж тем более невозможно убить его с помощью чего-то сверхъестественного. Современный и мнящий себя образованным человек убежден, что все рассказы и россказни о подобных случаях – это исключительно народные сказки и древние суеверия, к которым всерьез могут относиться лишь невежественные дикари. Так что Васька мог не опасаться за себя – он был вне всяких подозрений.

Тем не менее, по городу все-таки поползли слухи, будто жена знаменитого экстрасенса умерла как-то странно… вроде бы даже и не своей смертью… или он от чего-то лечил ее, да только так и не смог вылечить…

Фигура Христа с картины Страшный суд. 1840-е гг. Худ. Федор Бруни

После этого поток посетителей, рвавшихся на прием к Василию Петрову, сразу уменьшился. Ведь разве заслуживает доверия тот целитель, который, излечивая других, так и не сумел помочь собственной жене?

Но Васька не снисходил до того, чтобы обращать внимание на подобные мелочи. И по-прежнему ощущал себя хозяином чужих судеб и жизней, гордо идущим вперед по избранной им широкой жизненной дороге, уходящей в необозримую бесконечность.

Потому, когда ЭТО произошло впервые, он не поверил случившемуся. Сколько раз за годы своей целительской практики он одним мановением рук излечивал подобные заболевания! Неудивительно, что и этот больной после пятиминутного сеанса лечения у знаменитого экстрасенса заявил, что ему стало лучше. Как же он радовался этому! Однако уже на другой день к Ваське прибежали его родственники и потребовали назад деньги за лечение. Да еще и пригрозили ему судом. Мол, в тот же вечер больной почувствовал себя настолько плохо, что его пришлось на «Скорой» отвезти в больницу. И в этом виноват он, целитель Василий Петров.

Разумеется, Васька вернул им деньги. Пусть подавятся! Наверняка, вся эта история от начала и до конца – выдумка. Просто наглые хитрецы решили бесплатно попользоваться его услугами… ничего, им же дороже выйдет. Обманом жить… – экстрасенс недовольно поморщился, вспомнив концовку тещиной поговорки. Упоминания о Боге вызывали у него раздражение. И тайный страх, в котором Васька боялся признаться. Даже самому себе.

Однако этот случай был, как говорится, лиха беда начало. После него на Ваську, словно из рога изобилия, посыпались оскорбления, обвинения, требования вернуть деньги, а потом и судебные иски. Выходило, что вместо пользы он приносил людям только вред. Вместо исцеления они получали лишь кратковременное улучшение. Но потом болезни возвращались… мало того, усиливались. Равно, как и те беды и недуги, которые он, по заказу своих клиентов, насылал на их врагов, подобно бумерангу, поражали самих заказчиков. Так что теперь все несчастные жертвы Васькиной деятельности в один голос проклинали своего погубителя и, призвав на помощь закон, требовали назад свои денежки, который оный злой колдун и пройдоха обманом выманил у них.

В итоге Васькин лечебный центр вскоре прекратил свое существование. А с ним пришел конец и знаменитому экстрасенсу Василию Ивановичу Петрову. То, что от него осталось, одиноко коротало дни перед экраном телевизора, сетуя на злую судьбу и людскую несправедливость и неблагодарность:

– Как они смели? – ныл разоблаченный экстрасенс. – Как они могли? Что я им такого сделал? За что они меня? За что?

Неожиданно на телеэкране появился какой-то священник. Он рассказывал о магах, колдунах и экстрасенсах. О том, что, в какие бы цвета ни рядилась магия, ее источником всегда являются темные силы. И те, кто занимается ею, равно, как и те, кто обращается к подобным «умельцам», рискуют самым важным и ценным, что у них есть – собственной душой. Потому что все это – грех. А грех – это вражда с Богом. Не зря народная мудрость говорит: «грехи любезны доводят до бездны».

– Господи! – взвыл Васька. Сейчас он впервые в жизни обращался к Богу. – Прости меня! Я же не нарочно… За что же Ты меня, а? Я же пошутил, Господи. С Тобой, что, и пошутить нельзя?.. Вот, если хочешь, сейчас пойду в церковь и целую тысячу на религию истрачу. Куплю себе вот такой серебряный крест на цепочке. Мне для Тебя ничего не жалко!

Васька спешно оделся и выбежал на улицу. Он мчался вперед, не разбирая дороги и налетая на прохожих. Потому что понимал – еще не все потеряно! Сейчас он пойдет в церковь, купит себе крест… и за это Бог непременно простит его. И Васькины дела сразу пойдут на поправку. Он снова откроет свой лечебный центр. И уж на сей раз не оплошает… Все они еще попомнят экстрасенса Василия Петрова!

Приободрившийся Васька гордо поднял голову… и похолодел от ужаса. Он стоял на самой середине дороги. А прямо на него из-за поворота на полной скорости мчался черный джип с тонированными стеклами…

И Васька простер руки в тщетной попытке избежать встречи с тем, ЧТО вдруг открылось ему в конце широкой жизненной дороги без Бога. Дороги, которую он избрал сам.

Два сапога – пара…

До недавнего времени отец Михаил считал себя счастливым человеком. Положим, он хоть и не митрофорный, но все-таки протоиерей, и имеет немало церковных наград: и камилавку, и набедренник, и палицу, а уж об архиерейских грамотах и говорить не приходится… даже Патриаршие грамоты есть, и не одна… А что митра? Как говорится, не в митре счастье… Опять же, он не рядовой священник, а настоятель храма. Конечно, жаль, что он служит не в городе, а в деревне Ершовке. Так ведь от нее до областного центра, города Двинска, автобусом за два часа доехать можно, а на автомобиле – и того быстрее. Да и жить в деревне намного спокойнее, чем в городе – и воздух там чище, и лес рядом, и река. А отец Михаил и порыбачить любит, и по грибки сходить не прочь. Вдобавок, в Ершовке у него свой дом, не то, чтобы большой, но все-таки куда просторней, чем эти тесные каменные клетушки в городских многоэтажках. Чем не житье? Вот только сыновья отца Михаила в деревне жить не захотели, оба в Двинск подались. Первым старший, Сергей, уехал на врача учиться, да так там и остался. А за ним и младшенький, Васенька, отцов любимец, туда же перебрался. И теперь служит в городской полиции… это сейчас милиция так называется. А недавно нашел он себе в городе девушку… Ириной ее зовут. Славная девушка, скромная, работящая, хозяйственная… из такой бы хорошая матушка вышла. Вот только Васенька, как и его старший брат, и слышать не хочет о том, чтобы по отцовской стезе пойти и священником стать. Так что не быть его Ирине матушкой… да это еще полбеды, а беда в том, что у молодых в городе своего жилья нет. Купить бы им квартиру – большую, трех… а лучше сразу четырехкомнатную, чтобы всем места хватило: и Васеньке, и Ирине, и их будущим деткам. Да только на что ее купить, если до недавних пор отец Михаил был искренне убежден, что не в деньгах счастье? И потому благам материальным предпочитал сокровища духовные, на небе собираемые (Мф. 6, 20). Оттого и не догадался на всякий случай еще и деньжонок подкопить, как все умные люди делают… Как говорится, Бог-то Бог, да и сам не будь плох… Вот и оплошал… по его вине сейчас Васенька вынужден в городе квартиру втридорога снимать. И, похоже, еще долго не обзавестись ему своим жильем. Ведь у отца Михаила хоть и есть приход, да невелик к него доход: не один год понадобится, чтобы на квартиру накопить… Как же тогда ему помочь Васеньке? Где денег раздобыть?

* * *

И вот однажды, когда отец Михаил предавался мучительным, но бесплодным раздумьям на сей счет, в его доме раздался телефонный звонок:

В церкви. 1939 г. Худ. Николай Богданов-Бельский

– Привет, Миша! Узнаешь? Это я, отец Гермоген… Ну, то есть, Гриша Рудаков… мы еще с тобой вместе в семинарии учились, помнишь?.. Слушай, брат. Беда тут у меня стряслась. Представляешь, меня новый Владыка под запрет отправил. Сколько лет я в Церкви прослужил, и вот на-ка! Ума не приложу, что теперь делать…

Отец Михаил уже хотел сказать: «терпи, смиряйся, молись» и закончить разговор. В самом деле, что еще тут можно посоветовать? Только это… Однако с его губ вдруг сорвались совсем другие слова:

– Успокойся, Гриша, успокойся. Знаешь, что: а приезжай-ка ты ко мне в Ершовку. Помолимся вместе. За грибками сходим… я тут такие места знаю: рыжиков видимоневидимо! Сижков половим. А там, глядишь… все образуется. Господь милостив… Ну, приезжай. Жду.

По правде сказать, едва отец Михаил повесил трубку, как уже принялся сожалеть о сказанном. В самом деле, зачем ему вздумалось приглашать к себе отца Гермогена? Мало ли что они когда-то вместе учились в семинарии? Но как впоследствии разошлись их пути! Его покойный епископ Двинский и Наволоцкий Иринарх направил служить в Ершовку, в Троицкий храм… так он всю жизнь там и прослужил… Зато Григория, из карьерных соображений принявшего на последнем курсе семинарии монашеский постриг с именем Гермогена, Владыка Иринарх оставил при себе, в Преображенском соборе. Что поделать, если этот архиерей, будучи сам строгим аскетом, всегда привечал и приближал к себе тех, кто, подобно ему, избирал многотрудный и многоскорбный путь иночества? Немного позднее преемник епископа Иринарха, Владыка Нифонт, возвел иеромонаха Гермогена в сан игумена, а затем и архимандрита, и назначил настоятелем Успенской церкви, которая, после Преображенского кафедрального собора, считалась самым лучшим и доходным храмом Двинска. И что же? В ту пору отец Гермоген ни разу не удосужился пригласить бывшего товарища к себе в гости. Да что там! Сколько лет даже ни разу с Пасхой или Рождеством его не поздравил… А чего бы ему стоило это сделать? Вон, их однокашник, протодьякон Иоанн, хотя живет и служит в другой епархии, но никогда не забывает поздравлять отца Михаила с праздниками. Мало того – каждый год приезжает к нему в Ершовку на именины. Он не забыл их семинарскую дружбу. А вот отец Гермоген вспомнил о ней лишь после того, как угодил под запрет! Что ж, кто кому надобен, тот тому и памятен… Впрочем, отец Михаил не держит на него зла. Опять же – слово не воробей, вылетело – не поймаешь. Пусть приезжает. Какой ему от этого убыток? Никакого… Зато теперь будет с кем побеседовать и вспомнить молодые годы. Эх, и веселое же было времечко… одно слово, юность! Так что, пожалуй, правильно он сделал, зазвав к себе отца Гермогена. Хоть немного развеется… а то совсем покой потерял, думая, где бы взять денег на квартиру для Васеньки…

* * *

Через два дня после этого разговора архимандрит Гермоген пожаловал в Ершовку. Отец Михаил радушно встретил старого семинарского товарища. Даже прослезился, увидев перед собой вместо щуплого чернокудрого юноши, каким он помнил Гришу Рудакова, маститого, убеленного сединой старца. После чего оба священника уселись в зальце за скромной трапезой и принялись, как говорится, «беседовать за жизнь».

– Представляешь себе, брат, – горько вздохнул отец Гермоген, предварительно пропустив пару стопок «беленькой». – Неделю назад вызывает меня к себе новый Владыка…

* * *

Мог ли архимандрит Гермоген, отправляясь на аудиенцию к епископу Антонию, преемнику недавно переведенного на юг России Владыки Нифонта, ожидать, чем закончится для него эта встреча с архиереем? Тем более, что молодой епископ встретил отца архимандрита весьма любезно. Однако затем спросил его:

– Объясните мне, уважаемый отец Гермоген, на что Вами были потрачены церковные деньги?

– Какие деньги? – на широком румяном лице отца архимандрита было написано искреннейшее изумление.

Вместо ответа епископ положил перед ним копию банковского счета. Из оной бумаги явствовало, что в недавнее время с приходского счета была снята некая, весьма крупная, сумма церковных денег. Внизу стояла подпись получателя.

– Это Ваша подпись, отче? – поинтересовался архиерей, пристально глядя на отца Гермогена.

– Моя, – ответил тот.

– И на что же были потрачены эти деньги?

–  Ну… на разное, – замялся отец архимандрит.

– А на что конкретно? – настаивал епископ. – На что Вы их потратили?

– На приходские нужды, – нашелся отец Гермоген. – Тут ведь праздники были. Сами понимаете, Владыко, расходы…

– Хорошо же Вы праздновали… – горько усмехнулся архиерей. – Три миллиона как никуда… Отче… еще раз настоятельно рекомендую Вам пояснить: куда делись деньги, снятые Вами с приходского счета?

Вместо ответа отец Гермоген сдавленно вскрикнул: «ох, сердце, сердце…» и схватился рукой за левую половину груди. Казалось, еще миг – и он упадет со стула… Епископ побледнел, однако не потерял самообладания и нажал кнопку звонка на своем столе. В следующий миг ворвавшийся в приемную архиерейский келейник подхватил за плечи грузного отца архимандрита, который, похоже, был уже без сознания… И вдруг…

– А ну, не трожь! – рявкнул мнимый умирающий, вскакивая со стула и отшвыривая в сторону оторопевшего келейника. – Р-руки прочь!

…Через два дня курьер из епархиального управления принес отцу Гермогену на дом указ епископа о отчислении его за штат без права служения. Иначе говоря – под запрет…

* * *

…– Нет, ты представляешь себе, брат?! – бурно негодовал теперь уже заштатный архимандрит. – Меня… и вот так… вышвырнуть! Да я же столько лет в Церкви служу… между прочим, еще с тех пор, когда на веру гонения были! Можно сказать, я жизнь за Церковь положил! Так что не этому молокососу с меня отчета требовать! Да он еще под стол пешком ходил, когда я уже стоял у Престола! Молод еще меня судить…

– Отче! – не без ехидства полюбопытствовал отец Михаил. – А все-таки скажи: куда ты три миллиона-то дел?

– Потратил, – честно признался архимандрит. – Ну, понимаешь, хотел на старости лет куда-нибудь поюжнее перебраться, косточки больные погреть. А в монастырь уходить… не тянет меня туда, и все тут! Как там, бывало, покойный протодьякон отец Никодим (помнишь такого? эх, и голосище же у него был, прямо иерихонская труба!) шутил, что, мол, монастырь – это квас, да капуста, да семнадцатая кафизма… Не по мне такая жизнь! Неужели я не заслужил чего-нибудь получше? А что до денег… я же настоятель. Разве я не имею права хоть малую толику от них себе взять? В Писании как сказано: «не заграждай рта у вола молотящего»! Да и Сам Спаситель говорил, что «трудящийся достоин пропитания» (Мф. 10, 10). Да вот, похоже, нашлись доброхоты – донесли Владыке… Да как они могли? Пастыря своего предали, иуды! Это же Хамов грех – отца своего духовного предавать! Накажет их Господь за это!

– Накажет… – подтвердил отец Михаил, глядя на разошедшегося архимандрита. – Эх, Гриша, Гриша… Сам ты себя наказал…

Отец Гермоген поник головой…

* * *

На следующее утро спозаранку оба священника отправились в Троицкий храм. К изумлению отца Михаила, возле церкви он увидел с полдесятка легковых автомобилей с номерами города Двинска. Что за чудеса? Разве в областном центре мало храмов? С какой это стати его жителям вдруг вздумалось ни свет, ни заря отправиться на Литургию в отдаленную деревенскую церковь?

– Это ко мне духовные чада из Двинска приехали, – объяснил архимандрит Гермоген, заметив изумление на лице отца Михаила. – Остались, бедные, как овцы зверохищные, без руководства и пасения…[11] Отче, если благословишь, я их сам исповедую…

Отец Михаил не ответил. Ведь он хорошо помнил, что отец Гермоген отправлен за штат без права служения. Впрочем, разве этот запрет распространяется на совершение Таинства Исповеди? Увы, умудренный житейским и духовным опытом протоиерей хорошо знал ответ на этот вопрос… Он должен отказать отцу Гермогену. А может, всетаки благословить его один-единственный раз исповедать своих духовно осиротевших чад? В конце концов, Владыка Антоний об этом не узнает… Или же перестраховаться и поступить по принципу «береженого Бог бережет»? Мало ли что…

Однако войдя в храм и окинув взглядом толпившихся в нем людей, большинство из которых было ему незнакомо, отец Михаил понял: он просто-напросто не сможет исповедовать их в одиночку…

– Так ты говоришь, это все твои духовные чада? – спросил он отца Гермогена.

– Мои, – охотно подтвердил архимандрит.

– Что ж, тогда иди, облачайся. Сам их и исповедуешь.

* * *

…Брезгливо перебрав облачения отца Михаила, но так и не остановив свой выбор ни на одном из них, архимандрит Гермоген повернулся к настоятелю:

– Прости, брат, но все это не по мне. Впрочем, я с собой из Двинска на всякий случай требный набор прихватил. Благослови мне надеть свое облачение.

– Ладно, надевай свое! – буркнул отец Михаил, до крайности возмущенный тем, с каким пренебрежением отец Гермоген отнесся к его облачениям. Да, они и впрямь уже поношенные, но вполне добротные. В них можно служить еще не один год… Опять же, сколько великих угодников Божиих давнего и недавнего прошлого носило самые простые и убогие ризы. Он даже слышал когда-то поговорку: прежде были ризы простые, да попы золотые… Так что зря отец Гермоген гнушается его облачениями…

Однако, увидев епитрахиль и поручи отца архимандрита, настоятель от изумления потерял дар речи. По царственному пурпурному бархату золотой и серебряной нитью были искусно вышиты поясные изображения святых Двинской епархии. Епитрахиль украшало множество блестящих пуговиц тончайшей работы. Такие же пуговицы имелись и на поручах.

– Это облачение мне духовные дочери из Покровского монастыря подарили, – пояснил отец Гермоген. – Сами вышивали. А пуговицы – серебро с позолотой, греческая скань.

Отец Михаил подавленно молчал. Каким же убогим и жалким теперь казалось ему собственное облачение!

* * *

Разумеется, появление в Троицком храме отца Гермогена сразу привлекло внимание тамошних прихожан.

– А это кто такой? – шепотом вопрошали они свечницу Ольгу. – Вроде, мы его тут раньше не видали… Уж не Владыка ли к нам приехал?

– Это архимандрит, – благоговейным шепотом поясняла Ольга. – А зовут его отец Гермоген.

– А кто такой архи…ма…дрит? – спросила худощавая подслеповатая бабка Глафира, первая сплетница в Ершовке.

– Ну, это такой батюшка, – замялась свечница. Потому что, по правде сказать, она и сама весьма смутно представляла, кто такой архимандрит. – Он монах… самый главный.

– Мона-ах… – глубокомысленно повторила Глафира. – Гла-авный… А он из какого монастыря?

– Он из Двинска приехал, – сухо ответила Ольга и повернувшись лицом к алтарю, принялась истово креститься и кланяться, давая старухе понять, что разговор окончен.

– Вот оно что! – понимающе произнесла Глафира. – Мона-ах. Из Двинска. Вот оно как…

Вслед за тем она отошла в сторонку и принялась заговорщически шушукаться с соседками. В считанные минуты по храму пронеслась молва, что из Двинска к ним приехал самый главный тамошний монах… В итоге, когда отец Михаил вышел из алтаря, намереваясь исповедать своих духовных чад, к нему на исповедь подошли лишь две-три старухи, у которых, судя по всему, просто не было сил выстоять длинную очередь, выстроившуюся к аналою, за которым стоял отец Гермоген…

* * *

…Отец Михаил всегда считал себя уравновешенным человеком. Однако сейчас, наблюдая с левого клироса, как архимандрит Гермоген исповедует его прихожан, он был вне себя от ярости. И угораздило же его пригласить к себе в гости этого проворовавшегося архимандрита! Пожалел, называется, старого приятеля! А его прихожане! С какой легкостью они переметнулись от своего пастыря к чужаку, которого увидели первый раз в жизни! Вот уж воистину: не делай добра, не получишь зла! Что ж, впредь ему будет наука…

В этот миг взгляд отца Михаила случайно упал на тарелочку для пожертвований, стоявшую на аналое отца Гермогена по соседству с Крестом и Евангелием. Она была полна денег. Причем не мелочи, которую обычно жертвовали ему, а весьма крупных купюр. Вид этих денег изменил ход мыслей настоятеля. В самом деле, нет худа без добра. Если уж он пригласил к себе отца Гермогена, то отчего бы не использовать его появление в Ершовке с выгодой для храма? Коль скоро ему и дальше станут жертвовать такие крупные суммы, то со временем в Троицкой церкви можно будет сделать капитальный ремонт. Ведь с момента ее постройки она еще ни разу не ремонтировалась. А между прочим, ей уже почти двести лет… Вдобавок, неплохо было бы прикупить кое-что из церковной утвари. Старые разномастные и расхлябанные подсвечники уже никуда не годятся. А в придачу к ним стоило бы приобрести новые паникадило и канунник. Заодно же – и бак для святой воды. Такой, какой он видел в соборе в последний свой приезд в Двинск: большой, из нержавеющей стали, отполированной до зеркального блеска, с золоченым крестом на крышке и церковнославянской надписью на боку: «Святая вода». По сравнению с этим заводским баком их вечно протекающий цинковый бачок, сработанный во оны времена местным народным умельцем, смотрится сущим убожеством. Но прежде всего нужно заменить облачения. Ведь, как-никак, он протоиерей, настоятель. И потому должен выглядеть соответственно своему сану. Как говорится, встречают-привечают не по уму – по одежке…

Только не напрасно ли он размечтался? Вряд ли духовные чада отца Гермогена смогут приезжать сюда слишком часто. И жертвовать так же щедро, как сегодня. Хотя, право слово, об этом стоит пожалеть…

* * *

Однако отец Михаил ошибся. На другое утро он узрел возле Троицкой церкви уже целый автопарк. Причем среди легковушек с городскими номерами стоял даже вместительный «Икарус»… Как видно, в Ершовку слеталось все больше духовных чад отца Гермогена. Оставалось лишь решить, как можно это использовать с выгодой для Троицкого храма.

Конечно, отец Михаил помнил – архимандрит Гермоген находится под запретом. И все-таки (исключительно ради благого дела заботы о храме) он положился «на русский авось». Обошлось же все после вчерашней Литургии… А раз обошлось, так и еще раз обойдется. Бог не выдаст, свинья не съест.

Решение пришло быстро и было простым до гениальности и гениальным до простоты.

– Вот что, брат, – заявил отец Михаил архимандриту Гермогену. – Сегодня проповедь читаешь ты. Скажи им что-нибудь такое… мол, рука дающего не оскудеет, а рука берущего да не отсохнет. Ты ведь у нас по этой части мастак.

Архимандрит Гермоген поднял глаза на своего семинарского товарища, пристально вгляделся в его лицо и понимающе усмехнулся…

* * *

Отец Гермоген издавна слыл выдающимся проповедником. Он стяжал эту славу еще с тех времен, когда, будучи совсем юным иеромонахом, произнес свою первую проповедь, умилившую епископа Иоанникия. После чего престарелый архипастырь, прослезившись, нарек его «нашим юным златоустом». С тех самых пор за велеречивым священноиноком и укрепилось прозвание «златоуст», чем он несказанно гордился.