Покойник с площади Бедфорд

Телман качнулся вперед, как будто хотел вставить ногу между дверью и порогом, но остановился. Это было неблагородно и поэтому не нравилось полицейскому. А что, если бы ему пришлось заниматься такой же работой? Сама мысль о том, что он, инспектор Телман, был бы вынужден прислуживать кому-то, вызывала у него отвращение. На его взгляд, такая работа не подходила мужчине или женщине с чувством собственного достоинства.

– Ограбление, если оно действительно имело место, не так важно, как убийство, – твердо сказал Питт.

Лакей застыл, кровь отлила от его лица.

– Что… что вы сказали?

– Убийство, – спокойно повторил суперинтендант. – К сожалению, около часа назад на ступенях вашего дома был обнаружен труп мужчины. А теперь, прошу вас, сделайте одолжение, разбудите вашего хозяина и передайте ему, что мне необходимо допросить всех, находящихся в доме, и я прошу у него разрешения на это.

– Да… Да, сэр… То есть, я хочу сказать… – Слуга сглотнул, и было видно, как дернулся его кадык. Он совершенно не представлял, куда ему следует провести полицейского в пять часов утра. Вообще-то стражам порядка совсем не полагалось находиться в доме. Ну, а если в дом все-таки заглядывал местный констебль, чтобы пропустить чашечку чая в морозный день, то его не пускали дальше кухни.

– Я подожду в маленькой столовой, – помог ему Питт, которому совсем не улыбалось мерзнуть на ступенях при входе.

– Да, сэр… Я доложу генералу, – швейцар отступил в сторону, и двое полицейских вошли внутрь.

– Генералу? – переспросил Томас.

– Да, сэр. Это дом генерала Брэндона Балантайна.

Имя звучало очень знакомо, и через минуту суперинтендант вспомнил, что это, должно быть, тот самый генерал Балантайн, который раньше жил на Калландер-сквер, когда Питт расследовал дело о смерти новорожденных детей, лет десять назад[2]. А потом, года через три-четыре, этот генерал оказался замешан в трагедии, произошедшей в Девилз-акр[3].

– А я и не знал…

Его слова прозвучали глупо, и Томас понял это, как только произнес их. Он увидел, как Телман взглянул на него с удивлением. Однако суперинтенданту совсем не улыбалось обсуждать с коллегой свое прошлое, и он не стал бы делать это без самой крайней необходимости. Питт прошел по холлу вслед за швейцаром в маленькую гостиную, оставив дверь открытой для Телмана.

Внутренне убранство комнаты полностью совпало с тем, что ожидал увидеть Томас, и на миг ему показалось, что он вернулся в прошлое. В комнате стояли те же полки с книгами, как и в предыдущем доме, и та же темно-коричневая мебель, обитая зеленой кожей и отполированная в результате длительного употребления. На маленьком деревянном столике стояла миниатюрная копия пушки из-под Ватерлоо, блестевшая в свете лампы, которую зажег лакей.

На стене над камином висела картина, на которой была изображена атака Серых[4] при Ватерлоо; это полотно Томас хорошо помнил. Рядом с камином висел зулусский ассегай[5] и картины с видами африканского вельда – бледные изображения красной земли и акаций, выжженных солнцем.

Питт не собирался смотреть на Телмана, но, почувствовав на себе чей-то взгляд, повернулся и увидел, что помощник внимательно за ним наблюдает. На его лице было написано неодобрение. Инспектор еще даже не встретился с генералом, но твердо знал, что во времена его службы в армии офицеры предпочитали покупать свои чины, а не заслуживать их. Все они были представителями нескольких богатых семей, все получали образование в лучших школах – Итон, Харроу, Регби, – а затем проводили по паре лет в Оксфорде или Кембридже. Все они попадали в армию в тех чинах, до которых представитель рабочего класса не смог бы дослужиться за всю свою жизнь, даже постоянно рискуя здоровьем за морями и жизнью на поле битвы и получая нищенское жалованье.

Питт знал Балантайна, и тот ему нравился, но Телману об этом говорить не имело смысла. Слишком много несправедливости видел за свою жизнь Сэмюэль, и слишком остро он ее переживал, чтобы прислушаться к тому, что скажет ему начальник. Поэтому суперинтендант молча стоял у окна, наблюдая, как солнце поднимается все выше и тени под деревьями в центре площади становятся все глубже. Громко пели скворцы, и чирикали воробьи. По улице катилась тележка с товарами, останавливаясь у каждого дома. Посыльный на велосипеде так резко вырулил из-за угла, что с трудом сохранил равновесие.

Наконец дверь в столовую открылась, и полицейские повернулись навстречу вошедшему. В проеме стоял высокий широкоплечий мужчина. Его когда-то густые каштановые волосы уже начали седеть на висках. У него было властное лицо, нос с горбинкой, высокие скулы и широкий рот. Генерал был тоньше, чем его запомнил Томас, как будто время и горе истощили запасы его сил, однако старый вояка все еще стоял прямо и твердо, широко расправив плечи. На нем была белая рубашка и простой темный смокинг, но его легко было представить себе и в военной форме.

– Доброе утро, мистер Питт, – негромко сказал мужчина. – Могу ли я поздравить вас с повышением? Мой лакей сказал мне, что вы теперь командуете участком на Боу-стрит.

– Благодарю вас, генерал Балантайн, – ответил полицейский, почувствовав, как кровь прилила к его щекам. – Позвольте представить вам инспектора Телмана. Мне жаль, что я так рано потревожил вас, генерал, но, к сожалению, констебль нашел перед вашим парадным входом мертвое тело – это было где-то без четверти четыре утра. Тело лежало прямо на ступенях. – Он увидел, как на лице хозяина дома появилось выражение отвращения и шока, хотя слуга уже наверняка проинформировал его обо всем и Питт не сообщил ему ничего нового.

– И кто же это такой? – спросил генерал, прикрывая за собой дверь.

– Этого мы пока не знаем, – ответил Питт. – Но мы нашли достаточно много бумаг и вещей, принадлежащих убитому, поэтому думаю, что его личность мы установим очень скоро. – Полицейский внимательно наблюдал за генералом, но лицо последнего не изменилось – не было заметно ни тени в его глазах, ни гримасы на губах.

– А вы уже знаете, как он умер? – спросил Балантайн, жестом пригласив своих неожиданных гостей садиться.

– Благодарю вас, сэр, – поклонился Томас, – однако я просил бы вас дать разрешение инспектору Телману пообщаться с вашими слугами. Может быть, кто-то слышал звуки ссоры или шум драки…

– Как я понимаю, этот человек умер не своей смертью? – спросил генерал с мрачным выражением лица.

– Боюсь, что так, – развел руками суперинтендант. – Его ударили по голове после короткой, но яростной стычки.

– И вы думаете, что это произошло на моем крыльце? – Глаза военного расширились.

– Этого я пока не знаю.

– В любом случае я не возражаю против того, чтобы инспектор допросил слуг.

Питт кивнул Телману, который с радостью покинул комнату, прикрыв за собой дверь.

Суперинтендант уселся в глубокое кресло, обитое зеленой кожей, а Балантайн, слегка напряженный, устроился напротив.

– Я ничего не смогу вам рассказать, – продолжил он. – Окна моей спальни выходят на площадь, но я ничего не слышал. Такое жестокое уличное ограбление не могло произойти у нас в округе. – На его лице промелькнуло выражение тревоги, которое сменилось грустью.

– Его никто не грабил, – ответил Питт, которому очень не нравилось то, что он обязан был сделать в следующий момент. – По крайней мере, не в обычном понимании этого слова. Деньги у него остались. – Он увидел удивление Балантайна. – А кроме того, вот это, – полицейский достал из кармана табакерку и положил ее на раскрытую ладонь генерала.

Выражение лица последнего не изменилось. На нем не отражались ни восхищение красотой табакерки, ни удивление тем, что человек, убитый в драке, мог обладать таким чудом. Но самое блестящее самообладание в мире не могло скрыть того факта, что кровь отлила от его щек и лицо посерело.

– Невероятно… – медленно выдохнул генерал. – Трудно поверить… – Он сглотнул. – Трудно поверить, чтобы грабитель пропустил такую вещь.

Питт понимал, что Балантайн говорит все это для того, чтобы заполнить паузу, пока решает, сознаваться ли в том, что табакерка принадлежит ему, или нет. И что же он будет говорить в свое оправдание?

Томас смотрел на собеседника, не отрывая глаз.

– Да, возникает множество вопросов, – вслух согласился он. – Вам знакома эта вещь, генерал?

– Да… Да, это моя вещь, – голос Балантайна звучал хрипло, как будто у того пересохло во рту. Он хотел еще что-то добавить, но потом передумал.

– И когда вы видели ее в последний раз? – задал ему Питт неизбежный вопрос.

– Я… Я не помню. К вещам привыкаешь и часто не обращаешь на них внимания. Не уверен, что я заметил бы ее отсутствие. – Генералу было явно не по себе, но он не отводил глаз от гостя. – Она лежала в столе в библиотеке, – предвосхитил Балантайн следующий вопрос полицейского.

Надо ли было Томасу вдаваться в подробности? Пока нет.

– А больше у вас ничего не пропадало, генерал? – перешел он к другим вопросам.

– Насколько я знаю, нет.

– Может быть, вы окажете мне любезность и проверите, сэр? А я пока выясню, вдруг кто-то из слуг заметил, что какие-то предметы в доме передвигались, или обнаружил другие следы грабителей.

– Конечно.

– Случается, что злоумышленники заходят в дом накануне ограбления, чтобы оценить обстановку или примериться…

– Я понимаю, – прервал Балантайн суперинтенданта. – Вы полагаете, что кто-то из нас может узнать убитого?

– Совершенно верно. Если б вы, ваш дворецкий и, может быть, один из ваших лакеев пришли в морг и посмотрели на него, то это очень помогло бы нам.

– Если это необходимо, – согласился генерал. Очевидно, данная идея ему не очень понравилась, но он смирился с неизбежным.

Раздался резкий стук в дверь, и прежде чем Балантайн успел ответить, дверь распахнулась, и в комнату вошла женщина. Питт сразу же ее вспомнил. Леди Огаста Балантайн была красива неброской холодной красотой. В ее лице читалась скрытая, сдерживаемая сила. По-видимому, она тоже помнила полицейского, потому что ее взгляд почти заморозил его. Эта холодность намного превосходила ту, которую Томас мог бы ожидать за то, что появился у них в доме ни свет ни заря. Но ведь после двух их предыдущих встреч хозяйка могла связывать его появление только с горем и болью.

Леди Огаста была одета в темное шелковое платье классического покроя, в котором можно было наносить утренние визиты. Платье было модным, но строгим – именно таким, какое больше всего соответствовало ее возрасту и достоинству. На висках у нее пробивались седые волосы, горе состарило ее кожу, однако глаза этой дамы продолжали светиться умом и железной волей.

Питт встал.

– Прошу прощения за то, что побеспокоил вас в столь неурочное время, леди Огаста, – негромко произнес он. – К сожалению, перед вашим домом произошло убийство, и мне необходимо опросить всех жителей, не слышал ли кто-нибудь какого-нибудь шума. – Он старался щадить чувства хозяйки дома. Эта женщина ему не нравилась, и поэтому он старался вести себя с ней подчеркнуто вежливо.

– Я так и предполагала, что вас заставила прийти сюда казенная надобность, инспектор, – ответила она, разом положив конец возможности любого социального общения между ними. Это был ее дом. И полицейский мог очутиться здесь только по делу.

Странно, но Питт почувствовал, что внутри его все сжалось, как будто Огаста ударила его. А ведь такую реакцию можно было ожидать! После всего, что было между ними – трагедия и боль утраты, – почему она должна была вести себя по-другому? Суперинтендант постарался расслабиться, но это ему не удалось. Балантайн тоже встал и теперь переводил взгляд с супруги на полицейского, как будто тоже хотел извиниться: перед Питтом – за высокомерное отношение к нему жены, перед женою – за присутствие в доме Питта и за возможную новую трагедию.

– На какого-то беднягу напали и убили перед нашим домом, – сказал генерал без обиняков.

Женщина глубоко вздохнула, но сохранила присутствие духа.

– Это кто-то, кого мы знаем?

– Нет, – быстро ответил ее муж. – По крайней мере… – Он повернулся к Томасу, вопросительно взглянув на него.

– Маловероятно, – Питт по-прежнему смотрел на Огасту. – Создается впечатление, что он переживал не лучшие времена и ввязался в драку. Но у него ничего не украли.

Леди Балантайн расслабилась.

– Тогда, инспектор, я рекомендую вам опростить наших слуг. Может быть, они что-то слышали, а если нет, то мне очень жаль, что мы ничем не смогли вам помочь. Всего доброго.

При этом Огаста даже не пошевелилась. Она разрешала уйти Питту, а не уходила сама.

Было видно, что хозяин дома чувствует себя неловко. У него тоже не было никакого желания затягивать беседу, однако он не мог согласиться с тем, чтобы ее закруглила его жена. Генерал еще никогда не отступал с поля боя и не собирался делать этого и теперь. Он мучительно пытался сохранить лицо.

– Если вы заранее сообщите мне, когда я должен буду быть в морге, я туда приеду, – сказал он Томасу. – А пока Блиссет покажет вам все, что вы посчитаете нужным увидеть. Не сомневаюсь также, что он сразу заметит, если что-то пропало или было сдвинуто с места.

– Пропало? – повернулась к нему Огаста.

Лицо Балантайна напряглось.

– Этот человек мог быть вором, – коротко ответил он, не вдаваясь в подробности.

– Этому я не удивлюсь, – сказала леди, приподняв одно плечо. – Тогда будет понятно, почему он оказался на площади. – Она вышла в холл, чтобы дать Питту дорогу, и молча ждала, когда тот пройдет мимо.

Дворецкий Блиссет – пожилой мужчина с военной выправкой – ждал у лестницы. Скорее всего, он был старым солдатом, которому Балантайн дал работу, зная его по предыдущей службе. И действительно, ходил Блиссет сильно прихрамывая, и Питт решил, что это было результатом старого ранения.

– Прошу вас следовать за мной, сэр, – торжественно произнес дворецкий и, убедившись, что гость не отстает, направился через холл к задней двери, ведущей на половину, где располагалась прислуга.

Телман стоял в столовой возле длинного стола, за которым ели слуги. Стол был накрыт для завтрака, но, очевидно, никто еще не начал есть. Горничная, одетая в серое форменное платье и белый накрахмаленный передник, с неудовольствием смотрела на суперинтенданта. На голове у женщины был сдвинутый набок чепец, который она, по-видимому, надевала в большой спешке. Лакей лет девятнадцати-двадцати прислонился к косяку двери, ведущей на кухню, а мальчишка-посыльный во все глаза уставился на Питта.

– Пока ничего нового, – сказал Телман, покусывая нижнюю губу. В руках полицейский держал карандаш и раскрытый блокнот, однако записей в нем было немного. – Такое впечатление, что в доме живут одни сони. – Его тон был полон сарказма.

Томас подумал, что если б его помощник был вынужден вставать каждый день в пять утра и работать до девяти-десяти вечера, то он бы тоже уставал так, что его нельзя было бы разбудить из пушки, однако ничего не сказал.

– Я бы хотел переговорить со всеми горничными, – обратился суперинтендант к Блиссету. – Могу я воспользоваться гостиной домоправительницы?

Дворецкий скрепя сердце согласился, но настоял на том, чтобы присутствовать при беседе. В его обязанности входило защищать своих подчиненных.

Однако два часа тщательных расспросов и внимательного осмотра основной части дома не дали никаких результатов. Обе горничные видели табакерку, но не могли вспомнить, когда это было, а все остальные вещи находились на своих местах. С уверенностью можно было сказать, что нигде не было видно никаких следов взлома, и никто в доме не заметил никаких посторонних.

Ночью тоже никто ничего не слышал.

В доме не появлялось новых посыльных и торговцев, кроме тех, кто был известен его обитателям уже многие годы. За последнее время горничные не обзавелись новыми ухажерами. Рядом с домом не были обнаружены ни бездомные бродяги, ни попрошайки, ни подозрительные уличные торговцы.

Питт и Телман покинули Бедфорд-сквер в половине десятого. На двуколке они отправились в участок, остановившись у уличного киоска, чтобы купить по чашке чая и по бутерброду с ветчиной.

– Отдельные спальни, – неодобрительно пробормотал инспектор с набитым ртом.

– Это обычное дело для людей их положения, – заметил Томас, пригубив чай и обнаружив, что он слишком горячий.

– Непонятно, кому это нужно, – лицо Сэмюэля красноречиво выражало его отношение к таким людям. – Но это значит, что в доме никто ни за кого не может отвечать. Это мог бы быть любой из них, если бы застал того мужчину залезшим в дом. – Полицейский откусил еще кусок. – Любая из горничных могла его впустить. Так иногда случается. Любой мог услышать звуки и затеять с ним драку… даже сам генерал, если уж на то пошло.

Питту не хотелось думать о такой возможности, однако что-то мелькнувшее во взгляде Балантайна в тот момент, когда он увидел табакерку, не позволяло суперинтенданту полностью исключить такую возможность.

Телман ждал, наблюдая за своим начальником.

– Слишком рано строить гипотезы, – сказал тот. – Сначала надо собрать еще улики. Обойдите остальные дома на площади; может быть, там были попытки грабежа, что-то было передвинуто, что-то было не так, как всегда…

– А зачем вор стал бы передвигать вещи вместо того, чтобы их украсть? – поинтересовался инспектор.

– Да, вор не стал бы этого делать. Но если его поймали в момент кражи и убили, то тот, кто это сделал, скорее всего, забрал бы украденные вещи, однако не табакерку, потому что она была не из того дома и ее присутствие пришлось бы объяснять. Другие вещи в этом случае могут быть сдвинуты со своих мест. Потом надо подождать, что еще нам скажет хирург после того, как сделает вскрытие. И потом, есть ведь еще счет за носки. – Томас отхлебнул уже немного остывшего чая. – Хотя боюсь, что даже если мы узнаем его имя, нам это не слишком поможет.

Однако тщательный опрос людей, живших на площади и около нее, ничего не дал. Никто ничего не слышал, и в других домах ничего не сдвигалось с места и не исчезало. Все утверждали, что спокойно проспали всю ночь.

Ближе к вечеру генерал Балантайн и его дворецкий выполнили свой долг и посетили морг, чтобы взглянуть на мертвеца, но тот оказался им незнаком. Питт внимательно наблюдал за Брэндоном и заметил на его лице удивление в тот момент, когда было открыто лицо погибшего. Создавалось впечатление, что генерал ожидал увидеть на этом месте совсем другого человека, не исключено, что знакомого.

– Нет, – спокойно сказал Балантайн, – этого мужчину я никогда не видел.

Поздно вечером Томас добрался до дома, но Шарлотта была слишком поглощена домашними проблемами, чтобы обсуждать происшедшее. Суперинтендант не хотел говорить ей о том, что в дело был замешан генерал Балантайн: он помнил, что жене генерал нравился. Она ведь даже какое-то время жила в его доме, помогая ему в делах. Лучше подождать, не появится ли какого-нибудь простого объяснения происшедшему, чем огорчать ее, причем, может быть, даже и без надобности. Да и вообще, поздний вечер не располагал к длительным беседам.

На следующее утро Питт отправился к помощнику комиссара полиции Джону Корнуоллису, чтобы поставить его в известность о происшедшем. Это было необходимо хотя бы потому, что преступление было совершено в той части Сити, где подобное случалось крайне редко. Может быть, само убийство и не было связано с жителями района и их слугами, однако оно определенно могло доставить им некоторые неудобства.

Корнуоллис был новым человеком в полиции. Бо́льшую часть своей карьеры он провел на флоте и хорошо понимал, что такое субординация. Однако природа преступлений была ему непонятна. А еще больше ему была непонятна политическая возня вокруг некоторых преступлений. Это был человек прямой, и в нем начисто отсутствовали изворотливость и способность к интриганству. Ведь море, где он провел бо́льшую часть своей жизни, не знало снисхождения к людям. Оно быстро отделяло умелых от неумелых, а храбрецов – от трусов, причем делало это с жестокостью, которая сильно отличалась от мягкотелости, характерной для политиков и светского общества.

Помощник комиссара был среднего роста, худощав и производил впечатление человека, для которого физические занятия более привычны, чем сидение за канцелярским столом. Двигался Корнуоллис с изяществом и самообладанием. Он не был красавцем – его нос был слишком длинным, – но в остальном лицо его было гармоничным и… честным. То, что он был абсолютно лысым, совсем его не портило. Питту он нравился.

– В чем дело? – Корнуоллис поднял глаза от стола, когда Томас вошел в его кабинет.

Стоял жаркий день, и окна в комнате были открыты. Снаружи доносились звуки экипажей, грохот повозок, случайные крики кучеров, тяжелый грохот груженых подвод, визгливые просьбы попрошаек и голоса уличных торговцев, предлагавших свой товар: шнурки, цветы, бутерброды, спички…

Питт прикрыл за собой дверь.