Жизнь русского обывателя. На шумных улицах градских

Конечно, очистившиеся от бала 29 тыс. руб. – деньги по тем временам большие. Но думается, не проще ли было собрать эти деньги, да, не тратясь на бал, и передать их нуждающимся?

Почетный опекун

Богоугодные заведения большей частью были невелики, но было их помногу. Все в той же Вологде уже в XVIII в. имелось 4 богадельни, а в XIX в. их было 5. В 1839 г. здесь открылся Александринский детский приют, куда принимались только дети из самых бедных семейств. Сначала их было 50, и они приходили только на день, получая здесь питание и начальное образование, но в 1847 г. число детей увеличилось до 100, в том числе было и 12 пансионерок, призреваемых на полном содержании. В 1869 г. появился епархиальный учебно-воспитательный женский приют для сирот духовенства. В 1880 г. открылся ремесленный приют, существовавший совместно с Убежищем для бедных детей; сюда из убежища переводились мальчики старше 16 лет (20–25 человек) для обучения ремеслам. Само Убежище для бедных детей было открыто в 1876 г. на 40 мальчиков от 5 лет. В 1891 г. открылся Александро-Мариинский Серебряный приют-ясли для 200 младенцев. Заведением приютского типа был и открытый в 1887 г. ночлежный дом для неимущих, с бесплатной столовой. А в 1886 г. открылся исправительный приют для малолетних, рассчитанный на 20 осужденных за разные преступления мальчиков от 10 до 17 лет. К началу ХХ в. здесь было и 8 больниц: открытая в 1809 г. губернская больница, лечебница для приходящих больных (с 1872 г.), городской заразный барак, родильный дом женского благотворительного общества, открытый в 60-х гг., частный родовспомогательный приют, лечебница уездного земства, хирургическая лечебница общины Красного Креста и глазная лечебница (с 1897 г.). А в Ярославле в 80-х гг. больница «была только одна, в Загородном саду (имелись еще при фабриках, но туда мы не подавали никогда ничего, почему – не знаю). В ней были сосредоточены все лечебные дела: хирургия, терапия, глазное, сумасшедшее; несколько двухэтажных деревянных домов, своя церковь Александра Невского и покойницкая, каменная часовня с анатомическим отделением» (38; 232).

Можно восхищаться широтой сети богоугодных заведений, можно относиться к ним скептически. Во всяком случае, московский Воспитательный дом москвичи то ли иронически, то ли исходя из особенностей московского говора, называли «вошпитательным». Первый директор дома, генерал Тутолмин, выстроил себе неподалеку немаленький домок, до сих пор украшающий Заяузье, а «вошпитомцев» во избежание вымирания (в 1863 г. умерло 75 % питомцев до 1 года) раздавали для выкармливания по деревням; с 1882 г. поощрялось выкармливание младенцев матерями в самом доме или дома за вознаграждение. Окрепшие дети за плату отдавались в крестьянские семьи, где оставались до 21 года. В родильных приютах в доантисептический период смертность от родильной горячки достигала такого уровня, что ставился вопрос об их закрытии.

Упомянув о медицинских учреждениях, нельзя не остановиться на самой медицине. Как наука, она стала рождаться во второй половине XIX в. (например, появилось понятие о гигиене, об антисептике, анестезии). Да и врачебные кадры стали появляться в это же время, и то в недостаточном количестве, хотя еще Павел I для нужд армии открыл Военно-хирургическую академию (позже – Медико-хирургическая академия), а затем возникли медицинские факультеты при университетах. Примечательно, что когда в период самого жестокого нажима на университеты при Николае I, в конце 40-х гг., контингент студентов на всех факультетах был ограничен 300 человек, на медицинские факультеты принимали без ограничений: страна остро нуждалась во врачах. В Нижнем Новгороде в начале XIX в. имелся один казенный городовой лекарь и два-три вольнопрактикующих, из отставных военных лекарей, «которые, хотя к полевым службам не в состоянии, но точию к использованию больных еще способны». Вся официальная медицина здесь была сосредоточена в небольшом военном госпитале и «лечебных покоях» в Печерском и Благовещенском монастырях (128; 397).

В первой половине XIX в. медицина была чем-то вроде искусства, сродни магии. Главным лечебным средством едва ли не от всех хворей было кровопускание. Затем шли пиявки, «шпанские мушки» и уж чисто фантастические лечебные средства – фонтанель и заволока.

Больных также «пользовали» раковым маслом, смешанным с суриком, красным мышьяком, или разжелчью, катапацией – жестким слабительным, желтым мышьяком с неаполитанской желчью, «маслом зеленым с яром» (?), хрусталем толченым с белым мышьяком, эликсиром русским, он же «пострелная водка», жимолостной настойкой, бобковой мазью с корритманом (сорт мышьяка). А далее шли домашние средства. Нервнобольных «сбрызгивали с уголька» – водой с опущенными в нее углями и медным крестом. Хорошим средством считалась «четверговая соль», пережженная в печи в Чистый четверг. Ну, а при горячках, то есть заболеваниях, для которых характерны очень высокая температура и бред, наилучшим средством для снижения жара было завернуть больного в холодные мокрые простыни или даже посадить в ванну со льдом: вот он и остынет. И остывали. Покойник ведь всегда холодный. Что касается сумасшедших, то лечебное средство для них было одно, но крайне радикальное: «Все они, буйные и тихие, страшно боялись служителей, только вскричит служитель «ну, ты», как больной сейчас же смирялся и старался куда-нибудь спрятаться. Впоследствии я узнал, и даже один раз видел, как служитель бил больного и только отстал, когда заметил мое присутствие» (38; 233).

Даже при наличии в городе врачей, а в губернском – еще и Врачебной управы, «лечение тогда было намного проще нынешнего, – воспоминал Москву до 1860 г. юрист Н. В. Давыдов, – температуру не измеряли еще, а дело ограничивалось ощупываньем лба, осмотром языка и выслушиваньем пульса. К знаменитостям (в Москве славились тогда доктора Овер и Альфонский) обращались в крайних случаях, а оказавшийся нездоровым субъект осматривался домашним доктором, приезжавшим в определенные дни и часы, так же как часовщик для завода столовых и стенных часов, и подвергался лечению, не обходившемуся никогда (увы!) без касторового масла, а затем, глядя по болезни, укладывался в постель, и если болело горло, то на шею навязывалась тряпочка с зеленой, очень пахучей мазью, а то на грудь клалась синяя (в которую завертывали «сахарные головы») сахарная бумага, проколотая и обкапанная свечным салом, давалось потогонное в виде настоя из липового цвета, сухой малины или земляники, прибегали… к страшным мольеровским инструментам (клистиру. – Л. Б.), клались на голову мокрые компрессы, а на ноги и на руки горчичники, и держали на диете. Болезни тогда, очевидно, в соответствии со степенью развития врачебной науки, были более просты…» (149; 18). Но «простые» болезни, вроде обычной простуды, все же иногда поддавались домашним способам лечения. Вот как лечили более страшные заболевания, причина которых была еще неизвестна: «Не знаю, как в то время лечили от холеры в других домах, но наш доктор, между прочим, практиковал у нас такой способ: из постели вынимали перины и подушки, а больного, обернутого в одну простыню, клали на раму кровати, затянутую грубым полотном. Сверху больного укрывали множеством нагретых одеял и перин, в ноги и по бокам его клали бутылки с кипятком, крепко закупоренные и обернутые в тряпки, а под кроватью, то есть под полотном рамы кровати, в огромном медном тазу лежал раскаленный кирпич, который то и дело поливали кипящей водою с уксусом. Таким образом, больной вдыхал горячий уксусный пар, который вместе с теплыми покрышками должен был согревать его холодеющее тело» (25; 107–108).

Естественно, что при острой нехватке врачей (и относительной дороговизне их для малоимущих горожан) и больниц, а также и вполне обоснованном недоверии к ним, огромную роль, особенно среди простого люда, играли разного рода знахари. Писатель Н. А. Лейкин, выходец из мелкого петербургского купечества, фактически мещанства, вспоминал свое детство в 40 – 50-х гг. «Лавочник-старик… был очень популярным в Ямском рынке и в самой Ямской. Он лечил глаза, употребляя какую-то примочку собственного изделия, и заговаривал зубную боль, давая проглатывать бумажку с написанными им таинственными словами, которые читать не позволял. Помню, что к нему обращалась за помощью наша прислуга и некоторые из наших родственников и, как рассказывали, получали исцеление. Носили к нему и детей с гноящимися глазами и трудно прорезывающимися зубами. Детям опять давалась та же примочка для глаз, а для скорого выхождения зубов вешалась на шею какая-то ладанка. Ладанки эти мать моя называла симпатическим средством и говорила, что в них положены «рачьи жернова», что секрет этого лечения передается у лавочника из рода в род. Лечил он даром и только требовал, чтобы была поставлена свечка Петру и Павлу, так как сам он носил имя Петра. Свечка тогда была необременительна, потому что в церквах продавались свечки желтого воска даже за копейку. Нянька моя, Клавдия, крестьянская девушка-ярославка, очень часто лечившаяся у него от зубной боли, говорила, что лечение он знает по «черным книгам», которые читает, что читать эти книги – великий грех, так как нужно это делать ночью при свечке из человечьего сала…

Вообще, когда я был ребенком, знахарей-лекарей, подобных купцу Любимову, было много в Петербурге. Лечил от разных болезней сторож Владимирской церкви, давая пить какой-то настой трав на водке, лечили странницы-богомолки, переходя из дома в дом, лампадным маслом с камешком и стружками от мощей, спрыскивали водой с семи углей из семи печей «от сглазу». Лечил будочник… Он лечил от вередов и ломоты «снадобьем», которое сам составлял и давал в виде мази… Помню, что большую практику медицинскую имел коновал в Ямской. Про него говорили, что он – настоящий скрипинский коновал и лучше всякого доктора. Лечил он заговорами, натирал больное место пациента лошадиной дугой, отворял жильную кровь, накидывал горшки и банки, а также снабжал и лекарством, которое сам приготовлял. Прием этих лекарств сопровождался обрядами, и мне кажется теперь, что эти-то обряды темным людям и нравились. Так, перед тем, как принять лекарство, нужно было продеть его между спиц колеса трижды, пить из берестяного стакана, пить на заре, наливать непременно левой рукой, стоять при этом не на полу, а на земле, и т. п.

Успех знахарей того времени я объясняю малочисленностью врачей, почти полным отсутствием амбулаторий и плохой славой, которой пользовались тогдашние больницы. Простого человека в больницу можно было отправить только силой. Ходили рассказы в народе, что в больницах немцы-лекаря морят голодом (диета), сажают в кипяток (ванна), потрошат кишки. Поэтому простой народ и предпочитал лечиться у знахарей в банях растиранием мазями, правлением костей, накладыванием банок и горшков. В банях всегда были цирюльники, занимавшиеся кровопусканием всех родов и вообще лечением, а иногда проделывали это и простые мужики-парильщики, а в женских банях – бабки-сторожихи. Больной прислуге стоило только намекнуть о больнице, как она бросалась в ноги и умоляла не отправлять ее в больницу. Помню, что кровь бросать, банки себе ставить и сухие горшки накидывать очень многим из лиц того времени, которых я знавал, очень нравилось. При каком-либо нездоровье говорили, что это «кровь нудит», «кровь наружу просится», «кровь в вереда пошла», – шли к цирюльнику и бросали себе жильную кровь ‹…›

Помню также, что в деле лечения была слабость к ношению фонтанелей, что делалось в большинстве случаев не по указанию врачей, а по совету опять-таки «сведущих людей», то есть цирюльников, знахарей, знахарок. Мой дядя… носил фонтанель – горошину на руке около плеча и растравлял себе рану в течение многих лет. Знахари ставили от ломоты, сыпей или вередов заволоку под кожу из шелковой ленты, что при передвижении ленты, для удаления накопившегося гноя, производило страшное мучение… Прибавлю, что против грыжи многие мужчины носили в ухе серебряную серьгу, а против какой-либо заразы – непременно медный крест на шее, который часто вешался рядом с золотым, а также и ладанку с головкой чеснока. Также от заразы у входных дверей квартиры вешали открытую банку с дегтем и пучок чесноку. Это была тогдашняя дезинфекция.

Такие медные кресты и ладанки с чесноком носили на шее и мы, дети. Висели у нас и деготь и чеснок у дверей в квартире. В доме у нас верили в «симпатические средства», но для лечения нас от недугов приглашали доктора… Без лекарств лечению не верили. Помню, что мы, дети, болели очень часто горловыми болезнями. Лечение заключалось в прижигании горла ляписом, полоскании шалфеем с ромашкой и молоком, а внутрь прописывали луковый и фиалковый сиропы. О хинине я что-то не помню. Для понижения жара поили потогонным: малиной, бузиной, липовым цветом. Температура тела не измерялась. Как слабительное давался настой александрийского листа. Пиявки были в большом употреблении, для постановки которых приглашался цирюльник. Пиявки сохранялись у нас дома в банке с водой, и про них говорили, что они «отдыхают».

Но независимо от приглашения доктора нас лечили и домашними симпатическими средствами. От кашля надевался на горло шерстяной чулок с левой ноги, натертый серым мылом, а на грудь накладывался нагрудник из синей сахарной бумаги, пропитанной свечным салом. Свечным же салом смазывали и нос от насморка и даже давали сало пить, накапанное в ромашку, от грудной боли. От горловых болезней на шею вешали также кольцо, свернутое из хряща гусиного горла. Подчас нас, больных детей, спрыскивали и водой с углей, так как большинство болезней приписывалось сглазу. Делали опрыскивание изо рта, внезапно, так чтобы испугать больного. Водка-перцовка также считалась лекарством внутренним и наружным.

Микробов, бактерий и бацилл тогда не знали, но все-таки предугадывали их, и при заразных болезнях окуривали помещение больных можжевельником и уксусом, ставили деготь на блюдечках, делали ванны с серным цветом и мыли зеленым калийным мылом. Дезинфекцией это, впрочем, не называлось, да тогда и не знали этого слова. Также не слыхал я тогда в нашей семье и слова «дифтерит», хотя он, несомненно, в нашей семье бывал» (Цит. по: 101; 132–136). Останется добавить, что это были относительно образованные люди, читавшие светские книги, петербуржцы в третьем поколении, служившие приказчиками в иностранных фирмах.

При дурном состоянии медицины и вере в знахарей и «симпатические средства» нередкие эпидемии, например холеры, выкашивали великое множество народа. Медицинские средства при эпидемиях были сродни знахарским: «мортусы», подбиравшие мертвых и заболевших на улицах и из домов, обмазывали свои повозки и глухие балахоны с капюшонами, в которые они одевались, дегтем, вооруженные карантинные посты никого не пропускали, а письма прокалывали несколько раз, спрыскивали уксусом и держали над можжевеловым дымом. Простой же народ твердо знал, что причина всех болезней – лихоманки, дьявольское наваждение. Всего их 12, а по некоторым сведениям даже до 70, и, вроде бы, это дочери царя Ирода. Все они имеют вид косматых простоволосых старух. Сведущие люди знали всех их по именам и имели против них молитвенный список, который носили зашитым в тряпицу на гайтане с нательным крестом.

Смертность при таких способах лечения была колоссальной. И не только среди крестьянства или рабочих, как поучали нас большевистские идеологи. Крестьяне и рабочие мемуаров не писали, а вот дворяне оставляли свидетельства своей жизни. Очень любопытно посмотреть на рождаемость и смертность в дворянских семьях. Среди них было немало тех, в которых совершеннолетия достигали 2–3 ребенка из многочисленного семейства. Дочь смоленского помещика, жившего в городе, Е. Н. Водовозова, вспоминала, что из «громадной семьи умерло лишь четверо детей в первые годы своей жизни, и только холера сократила число ее членов более чем на половину…» (25; 123). У бабушки поэта Я. П. Полонского большинство детей умерли от оспы, из 18 остались 2 сына и 5 дочерей (104; 279). В дворянских семьях много детей умирало и не от эпидемий. У бабушки историка П. И. Бартенева из 22 детей после болезней выжили шестеро (6; 48).

Но почти с таким же успехом вымирали и взрослые; умер и отец Водовозовой. От простуды скончался Император Николай I. В 1865 г. от чахотки (бич того времени, и именно среди горожан!) умер в 22 года наследник престола Цесаревич Николай Александрович, а в 1895 г. от нее же – 20-летний Великий князь Алексей Михайлович, в 1899 г. от той же болезни умер в 28 лет Великий князь Георгий Александрович. У них ли не было врачей! Численность популяции поддерживалась лишь очень высокой рождаемостью.

И благо еще болезней немного было: горячки да лихорадки. Ну, правда, умирали еще от живота и от головы. Диагностика заболеваний и сегодня не на должной высоте. А тогда… Сын уфимского чиновника и помещика, С. Т. Аксаков месяцы находился между жизнью и смертью, и обезумевшей от горя матери даже настоятельно советовали не мучить ребенка, положить его под образа, чтобы душенька отлетела спокойно: «Кажется, господа доктора в самом начале болезни дурно лечили меня и, наконец, залечили почти до смерти…» (1; 290). Но вдруг однажды он почувствовал себя лучше и дело пошло на поправку – организм сумел преодолеть и болезнь, и лечение. Чем он болел, отчего и как его лечили? Но это Уфа и еще конец XVIII в. А вот в Москве (!) в 1832 г. у богатого помещика и чиновника, окончившего Московский университет, умерла после родов вторая жена: «молоко бросилось в ногу». От этого же ранее, в Симбирске, умерла его первая жена, но ей «молоко бросилось» уже в голову. А дядюшка мемуариста, известный поэт, бывший министр юстиции и сенатор И. И. Дмитриев, умер в Москве же в 1837 г.: «Он был совершенно здоров и выезжал. В день своей болезни он обедал дома, и умеренно; но кушанья за столом были тяжелые. После обеда, одевшись довольно тепло, он пошел садить акацию… Тут он почувствовал дрожь; под конец впал в беспамятство. Четыре доктора навещали его, но не могли осилить болезни, и через три дня его не стало» (37; 354, 381).

Так что количество лечебных учреждений и врачей – еще не все.

Видное место на городских улицах занимали здания театров и других зрелищных и просветительных учреждений. И такое же видное место в жизни города занимала деятельность этих учреждений.

В начале ХХ в. в стране, вероятно, по неполным данным, имелось 20 тыс. народных библиотек и читален, 375 научных и публичных библиотек, 1675 сельскохозяйственных курсов, около 700 культурно-просветительных обществ различных наименований, 314 народных домов (то, что потом стало называться рабочими клубами) и 420 народных театров, причем это только те, которые принадлежали Попечительству о народной трезвости. В Петербурге в 1887 г. на Васильевском острове открылся Народный театр на 700 мест, с 1906 г. принадлежавший Попечительству о народной трезвости; летом на его открытой сцене в саду спектакль могли посмотреть свыше 1 тыс. человек. Конечно, много было спектаклей облегченных, рассчитанных на «простого» зрителя, но здесь ставились и «Гамлет», «Отелло», «Коварство и любовь», «Разбойники», пьесы Чехова, Горького. На рабочей окраине при Фарфоровом заводе в канун 1901 г. Невское общество народных развлечений предоставило оборудованный на пожертвования фабрикантов (!) зал на 600 мест для народного театра; существовали народные театры в Ново-адмиралтейской столовой Петербургского морского порта, на бывшем Стеклянном заводе. В построенном на средства графини Паниной здании на Лиговке возник Общедоступный (народный) театр Гайдебурова. В 1900 г. на средства Николая II в Александровском парке на Петербургской стороне был открыт огромный Народный дом на 1500 мест (89; 227–228). А кроме того, действовали народные университеты, политехникумы, общественные книжные склады, железнодорожные, строительные, медицинские и иные специальные курсы для взрослых, спортивные клубы и общества. Так, на 1904 г. в Киеве числилось 31 ученое и просветительное общество, 7 спортивных обществ, 28 библиотек, 9 воскресных школ, 7 клубов, 7 музеев, а в Саратове на рубеже веков значились 13 ученых и просветительных обществ, 6 библиотек, 3 театра, 3 спортивных общества и 1 музей. Следует иметь в виду, что профильные учреждения, например, библиотеки или музеи, не ограничивались своей прямой работой. Важное место в их деятельности занимала, в дополнение к работе учебных заведений и просветительных обществ, аналогичная работа с, как мы привыкли говорить, «широкими народными массами».

Село Марьино Мологского уезда. Театральный кружок. Начало ХХ в.

Известный музейным работникам сборник статей «Музей и власть» содержит огромное количество сведений о русских музеях, их работе и их посетителях; воспользуемся им. Московский Политехнический музей, возникший еще в 70– гг. XIX в. открыл двери для Пречистенских рабочих курсов, Лиги образования, Московского общества народных университетов, Высших женских курсов и ряда других организаций, а при Педагогическом музее военно-учебных заведений (был и такой; закрытый после 1917 г., он более не возродился, как, впрочем, и сами музеи такого типа) работали отдел для содействия самообразованию, учительские курсы, общедоступные музыкальные классы, педагогические выставки, устраивались лекции и народные чтения. По мнению современников, педагогический музей, как особый тип учреждения, был едва ли не эффективнее школы «в тех случаях, когда население кажется совершенно равнодушным… Книга не привлекает, лекция не понятна, на курсы не заманишь… А картинки, да еще цветные, коллекции, эффектные опыты, не сложные и не вдающиеся в подробности объяснения, возможность для посетителей вставить в объяснения и свою фразу, задать вопрос, – все это в легкой неотпугивающей форме сильно расширяет круг интересов темного посетителя». Пермский научно-промышленный музей в начале ХХ в. устраивал публичные лекции и чтения, воскресные беседы с детьми, организовывал сельскохозяйственные и художественные выставки, распространял среди местного населения медицинскую литературу и брошюры по сельскому хозяйству. Маленький Ферганский (!) областной публичный музей в 1899–1900 гг. принял участие в первой Туркестанской передвижной фотографической выставке, создании Туркестанского отдела Парижской всемирной выставки и организации экспозиций московских Политехнического и Румянцевского музеев. В московском Историческом музее в 1890 г. было прочитано 66 лекций, организованы литературно-музыкальные вечера и народные чтения. Примеры можно продолжать до бесконечности.

Камышин. Народный дом

Наряду с педагогическими музеями, работавшими на народное просвещение, функционировали музеи наглядных учебных пособий. Так, в конце XIX – начале ХХ в. только в Москве школы и просветительные организации получали учебные пособия из Педагогического музея, Музея наглядных пособий имени К. Т. Солдатенкова, Музея дирекции народных училищ, Музея наглядных пособий по естествознанию, Музея общества воспитательниц и учительниц, Музея наглядных пособий для воскресных школ Комитета грамотности. Музей имени Солдатенкова в 10-х гг. XX в. имел 75 абонентов, которым было предоставлено 4650 предметов.

Вообще, на удивление, музейная жизнь в «царской» России с ее «угнетенными, забитыми и невежественными народными массами» была весьма активная. Здесь не место говорить о музеях в некоторых богатых барских усадьбах, вроде всем известного с. Архангельского князей Юсуповых (управляющий имением сам водил посетителей по залам дворца); о богатейшем собрании графов Уваровых (николаевский министр народного просвещения С. С. Уваров хотя и был человеком умеренно-консервативных взглядов, но весьма просвещенным и собрал большую коллекцию; его сын А. С. Уваров стал одним из основателей русской археологии, а невестка, П. С. Уварова – фактический создатель Московского Исторического музея) в с. Поречье Можайского уезда, где еще в 60-х гг. XIX в. был открыт общедоступный музей. Или об усадьбе князя П. А. Вяземского в Остафьево под Москвой, где унаследовавший имение граф С. Д. Шереметев еще в 1899 г. открыл музей к 100-летию со дня рождения А. С. Пушкина, а через 4 года всю усадьбу превратил в первый в России общедоступный историко-культурный заповедник: ведь в этом «Русском Парнасе» гостевали А. С. Пушкин, А. С. Грибоедов, Н. В. Гоголь, Е. А. Баратынский, К. Н. Батюшков. М. Н. Карамзин жил здесь и писал «Историю государства Российского», и вот князь Петр Андреевич комнату Карамзина – под ключ, в том виде, в каком ее оставил историограф. А в 1933 г. музей был закрыт, коллекции расточились, и теперь, после десятилетий пребывания в усадьбе дома отдыха для «слуг народа» (НКВД), сотрудники вновь открытого музея тщетно пытаются возродить его былую славу.

Но еще Петр I создал в Петербурге общедоступную Кунсткамеру, где были собраны в основном иноземные диковинки: все старался своих подданных просветить. В ней и сейчас богатейший Музей антропологии и этнографии. Статус музея в 1806 г. получила Оружейная палата Московского Кремля, хотя все же абсолютно общедоступным этот музей не был, притом, что количество посещений в год исчислялось тысячами. Императорский Эрмитаж, куда изначально могли ходить и где могли копировать картины ученики Академии художеств, в 1852 г. стал общедоступным. А ведь он был расположен в царском дворце, резиденции Императора. И на этих императоров с 60-х гг. XIX в. без конца организовывались покушения. Вспомним, что не просто отдельные здания Московского Кремля, где были квартиры, кабинеты и залы заседаний любимых всем советским народом «вождей и учителей» Ленина и Сталина, а весь Кремль с 1918 г. был закрыт для этого народа наглухо, да и сейчас не по всем улицам и площадям Кремля этот народ может ходить. В 1867 г. стал общедоступным ведомственный Морской музей имени Петра Великого, в 1878 г. – Киевский церковно-археологический музей, в 1889 г. – Артиллерийский исторический музей. Своеобразный итог подводит основание в 1872 г. (первые залы открыты в 1883 г.) Исторического музея в Москве, получившего статус Императорского Российского Исторического музея, Политехнического музея в Москве, появившегося на базе Всероссийской выставки 1872 г. в честь 200-летия Петра I, и Русского музея имени Императора Александра III, основанного в 1895 г. в выкупленном правительством Михайловском дворце.

Если в середине XIX в. музеи были еще редкостью, то, по далеко неполным данным, в 1904 г. они имелись в 104 городах (в больших городах – по несколько музейных учреждений). Общее количество музеев точно неизвестно. Имеющая хождение цифра в 213 музеев, по мнению некоторых исследователей, может быть перекрыта, по меньшей мере, втрое, если учитывать музеи местного масштаба и музеи в организациях и обществах, вроде музеев учебных заведений, войсковых частей и т. п. Так, в 1913 г. только в Пермской губернии, в глубокой провинции, имелось 5 центральных и 54 местных музея. Во второй половине XIX – начале ХХ в. свои музеи имели Киевское общество грамотности, Петровское общество по распространению научных и практических знаний в уездном городе Липецке, семейно-педагогический кружок в Екатеринославе, Кунгурское общество попечения о народном образовании в Пермской губернии, Харьковское общество по распространению в народе грамотности и др. В основном это были педагогические общеобразовательные музеи и музеи наглядных пособий. Но, например, возникшее в 1864 г. Ярославское естественно-историческое общество образовало два специальных естественно-исторических музея, сначала в самом Ярославле, а затем и в уездном Рыбинске, причем при последнем действовала обсерватория. Очень давно автор этих строк не был в Рыбинске и не может сказать, имеется ли там сейчас обсерватория, да и упомянутый музей тоже.

Музейных, библиотечных, театральных и подобных учреждений и построек по провинции было немало. Так, в Вологде в 1849 г. был построен городской театр, сгоревший, однако, в 1859 г. Тогда под приезжие труппы был приспособлен небольшой дом, но он был слишком тесен, и в 1874 г. частное лицо начало строить новый деревянный городской театр на 600 мест. В 1904 г. в Вологде был торжественно открыт Народный дом им. А. С. Пушкина с библиотекой и залом для концертов. Открывшийся в 1882 г. в здании реального училища Вологодский музей местных кустарных изделий был в 1886 г. переведен в специальное здание и преобразован в постоянную выставку кустарных изделий, где можно было заказать изделие по представленным образцам. В 1885 г. в Вологде в отреставрированном доме, где в свое время останавливался Петр I, был открыт Дом-музей Петра I. Кроме того, в 1911 г. в Вологде открылся естественно-исторический и бытовой музей.

Существенную роль в жизни городов играли и многочисленные выставки. Еще в 30-х гг. стали открываться первые регулярные торговопромышленные и кустарные выставки, Всероссийские – попеременно в Москве и Петербурге, а затем и в Нижнем Новгороде, на знаменитой Макарьевской (Нижегородской) ярмарке. В ряде случаев на кустарных выставках устраивались и художественные экспозиции, как это было на Нижегородской выставке 1896 г. Колоссальная выставка в специальных павильонах в Москве на Ходынском поле была открыта к 200-летию Петра I, а затем на ее основе был открыт Политехнический музей. Конечно, прежде всего нужно сказать о выставках художественных. В первой половине XIX в. это были исключительно ежегодные весенние и осенние академические выставки картин учащихся и профессоров Академии Художеств в Петербурге, привлекавшие очень узкий круг «чистой публики», начиная с членов Императорской Фамилии. Императору, Императрице, Великим князьям принадлежало первенствующее право покупки картин с выставок, после чего они со специальными «билетиками» оставались на выставке до ее закрытия. Во второй половине XIX в., по примеру Академии Художеств, начинают проводить выставки Московское училище живописи и ваяния, затем Строгановское художественно-ремесленное училище, училище барона Штиглица и т. д., а в столицах и некоторых губернских городах стало выставлять картины своих членов Товарищество передвижных художественных выставок. Начало ХХ в. – вообще время выставочного бума: с калейдоскопической быстротой сменяются художественные объединения, устраивающие выставки работ своих членов: «Союз акварелистов», «Мир искусства», «Союз русских художников», «Алая роза», «Голубая роза», «Бубновый валет» и др.; в Петербурге и Москве за сезон происходило по 10–12 выставок. В конце XIX – начале ХХ в. организовывались даже персональные выставки наиболее известных художников и даже выставки «одной картины» таких живописцев, как, например, Г. Семирадский, вызывавшие большой интерес. Так, VI выставку Петербургского общества художников в 1897/98 гг., где было выставлено огромное полотно Семирадского «Христианская Дирцея в цирке Нерона», за месяц посетило 20 тыс. человек; ясно, что это была не только социальная верхушка и даже не только образованная публика. Это общество в 1898 и 1901 гг. даже устраивало особые «народные выставки картин» в Конногвардейском манеже, назначив по пятачку за вход и столько же за каталог; репортеры подчеркивали, что сюда главным образом шел простолюдин. Уже приходившее в упадок Товарищество передвижных художественных выставок в 1904 г. организовало свою «Первую народную выставку картин» на заводе (!) Нобеля. Но, разумеется, в основном устроители выставок ориентировались на иного посетителя. Недаром на выставке английского искусства 1898 г. вечерами в зале цыганский оркестр исполнял вальсы И. Штрауса.

Книгоиздательством, книготорговлей и библиотеками, учебными заведениями, благотворительностью, музеями и выставками общественно-духовная жизнь города не исчерпывалась. Он был еще и духовным центром в прямом смысле слова, то есть религиозным, церковным. В большинстве губернских городов, бывших центрами епархий, располагались Архиерейский дом и консистория – учреждения духовного управления. Вполне понятно, что в таких городах имелось, кроме кафедрального собора, и немалое число монастырей и приходских церквей – тоже ведь общественных построек. Прежде всего, своими храмами славилась богомольная Москва – недаром о ней говорили, как о городе «сорока сороков»; на деле храмов было гораздо меньше – всего несколько сот, включая домовые церкви. В Петербурге же в 1915 г. имелось: православных и единоверческих храмов около 130, да старообрядческих 2, протестантских 15, католических 7, иудейских 5, реформатских 4, мусульманских 3 молельни и строилась мечеть, армяно-григорианская церковь 1 и буддийский храм 1; было в столице и 4 православных монастыря. Но довольно их было и в провинциальных городах. В Вологде, например, в начале XIX в. было около 50 храмов – монастырских, приходских, кладбищенских и домовых. Возвышались здесь и католический костел, протестантская кирха и синагога. Имелись в Вологде и два монастыря и пустынь. И в тихой уездной Коломне до сих пор сохранилось полтора десятка храмов и два монастыря.

Таким образом, облик старого русского города, деревянного, посеревшего, низенького, распластавшегося среди садов и огородов, формировали еще и высокие каменные храмы с их колокольнями. Москва даже и сегодня, после богоборческих советских десятилетий, пестрит храмами XIX, XVIII, XVII и даже XVI вв. (есть и конца XV в.); что же говорить о дореволюционном времени. Одних Никольских церквей были десятки: Николай-угодник был самым почитаемым святым на Руси, а Никольщина – наиболее чтимым престольным праздником. «О чем вы задумались? – шутя спросил я сегодня Петра Ивановича», – записывает в дневнике под пятым декабря современник. – «А вот, любезный, о чем я думаю, – пресерьезно отвечал мне Петр Иванович, – у какого Николы завтра слушать обедню? У Николы явленного, у Николы дербенского, у Николы-большой-крест, у Николы-красный-звон, у Николы-на-щепах, у Николы-в-столпах, у Николы-в-кошелях, у Николы-в-драчах, у Николыв-воробине, аль у Николы-на-болвановке, у Николы-в-котелках, или у Николы-в-хамовниках? Ко всем не поспеешь, а поехать к одному, так чтоб другие причты не обиделись: все приглашали на храмовый праздник и угощение».

Вот подлинно душа-то ангельская.

Я так завтра отправлюсь к Николе-на-курьих-ножках: там у Лобковых три праздника: приходский, именины сына и рождение насмешницы ma tante» (44; I, 163).

Надобно пояснить невегласем, что 6 декабря (по старому стилю) – праздник святителя Николая Чудотворца.

Кстати, в этой оригинальной дневниковой записи не отмечены еще Никола в Толмачах, Никола в Пыжах, Никола в Кобыльском, Никола Греческий, а подумать, так и еще припомнятся, хотя бы Никола Мокрый. Однако же если бы рекомый Петр Иванович вздумал бы поспеть на Никольщину в один из названных им храмов сегодня, то, пожалуй, и не узнал бы его. Мы сегодня видим эти храмы (сохранившиеся, конечно) отреставрированными, освобожденными от накопившихся за века пристроек, переделок, поновлений. На старых же фотографиях они выглядят для современного взгляда странными и непривычными.

Изобилие церквей и монастырей оживляло города еще и бесчисленными крестными ходами и другими уличными обрядами. Все тот же С. П. Жихарев пишет в дневнике: «Вчера ездил на иордан, устроенный против кремлевской стены на Москве-реке. Несмотря на сильный мороз, преосвященный викарий собором служил молебен и погружал крест в воду сам. Набережные с обеих сторон кипели народом, а на самой реке была такая толпа, что лед трещал, и я удивляюсь, как он мог не провалиться! В первый раз удается мне видеть эту церемонию в Москве: она меня восхитила. При погружении креста и громком пении архиерейских певчих и всего клира: «Во Иордане крещающуся тебе, господи» – палили из пушек и трезвонили во все кремлевские колокола, и это пение, и эта пальба, и звон, и этот говор стотысячного народа, с знамением креста, усердно повторявшего праздничный тропарь, представляли такую торжественность, что казалось, будто Искупитель сам плотию присутствовал на этом обряде воспоминания о спасительном его богоявлении погибавшему миру. Говорят, что в Петербурге эта церемония еще великолепнее; может быть, но сомневаюсь, чтоб она была поразительнее и трогательнее» (44; I, 184). Жихарев напрасно сомневался: в Петербурге обряд водосвятия на праздник Крещения Господня был не только великолепнее, но и поразительнее. На Неве напротив Зимнего дворца вырубалась большая иордань в форме креста, по сторонам устраивались мостки и над ними огромная палатка, украшенная флагами. Обряд погружения креста в присутствии Императорской фамилии, Двора, высших чиновников и всей гвардии в парадных мундирах, совершал не викарный епископ, а митрополит со всем синклитом, а с верков Петропавловской крепости гремел салют.

Церковная жизнь была именно общественной, и не только в смысле активного посещения храмов, крестных ходов и прочих уличных и храмовых церемоний людьми, но и в прямом смысле. Прежде всего, речь идет о ктиторстве: в каждом приходе избирался ктитор, или церковный староста, который должен был заботиться о благолепии храма и порядке в нем, о сборе средств на нужды храма и его причта. У ктитора было в храме даже особое место, рядом с которым продавали церковные свечи. Должность эта была весьма хлопотная и требовала больших личных расходов: церковные старосты поддерживали храм собственными, иной раз и немалыми деньгами. В то же время это была весьма почетная должность, так что богатые и известные в обществе люди активно интриговали при выборах ктитора. Кроме хлопот и расходов, это место приносило только славу и почет: никаких материальных или деловых выгод получить здесь было невозможно. Единственно лишь, при избрании на третий срок ктитор мог быть награжден жалованным кафтаном: бархатным, обшитым галунами, с галунными петлицами на груди.

Кроме ктиторов, почетом пользовались и лица, делавшие большие вклады в храмы. Они некоторым образом составляли неофициальный совет храма. Здесь, кроме хлопот и расходов, даже и кафтана не полагалось. Однако богатые и знатные люди соревновались в пожертвованиях: почет был дороже. На фотографиях причтов нередко рядом с духовенством восседают и полные достоинства люди в приватном платье – церковные старосты и жертвователи. В старой России с иной, нежели сейчас, общественной психологией, слава, почет и уважение окружающих стоили дороже денег, чинов и наград, паче же того стоило самоуважение.

Глава 4

Городская жилая застройка

Очень долго пестрой, отвечающей характеру города и социальной структуре его населения, оставалась жилая застройка. По традиции еще в XIX в. разные категории населения продолжали жить «гнездами» в различных частях города, соответствовавших старинным слободам. Историк М. М. Богословский, вспоминая Москву 1870 – 1890-х гг., писал: «Часть Москвы, простиравшаяся от берега Москвы-реки и приблизительно до Малой Дмитровки и Каретного ряда, та часть его, по которой радиусами проходят улицы Остоженка, Пречистенка, Арбат, Поварская, Большая и Малые Никитские с запутанными лабиринтами переулков между ними, была преимущественно дворянской и чиновничьей стороною. Здесь, в черте кольца Садовой, а кое-где и выходя за это кольцо, были расположены по главным улицам большие барские особняки – дворцы с колоннами и фронтонами в стиле empire. Здесь же, и на главных улицах и по переулкам, было много небольших, часто деревянных одноэтажных с антерсолями или с мезонинами дворянских особняков, нередко также с колоннами и фронтонами, на которых виднелись гербы с княжескими шапками и мантиями или с дворянскими коронами, рыцарскими шлемами и страусовыми перьями. Эти большие и малые дворянские особняки очень напоминали собой такие же барские дома в подмосковных и более отдаленных вотчинах, тем более что и самые дворы при них с многочисленными различными службами и хозяйственными постройками – сараями, погребами, конюшнями, колодцами – мало отличались от деревенских усадеб тех же владельцев» (17; 107). Эту дворянскую часть Москвы в секторе, начинавшемся Волхонкой и ограниченном Остоженкой и Никитской, живший здесь в детстве князь П. А. Кропоткин называл, по аналогии с Парижем, «Сен-Жерменским предместьем». Москва считалась в основном купеческим и дворянским городом, и заселенные купечеством и дворянством урочища были наиболее типичными. «Из всех московских частей, быть может, ни одна так не типична, как лабиринт чистых, спокойных и извилистых улиц и переулков… известный под названием Старой Конюшенной.

Около пятидесяти лет назад (в 40-х гг. XIX в. – Л. Б.) тут жило и медленно вымирало старое московское дворянство, имена которого часто упоминаются в русской истории до Петра I» (72; 7). И даже в суетной столице Империи, по словам князя В. А. Оболенского, «тогда не было единого Петербурга. Петербург – центр и петербургские окраины жили совершенно обособленной жизнью. «Наш» Петербург, то есть Петербург дворянско-чиновничий, был по площади в сущности небольшим городом. Таврический сад, Лиговка до Невского, Загородный проспект, Большой театр, Сенатская площадь и течение Невы, с захватом небольшой части Васильевского острова – вот примерные границы того Петербурга, где жили все наши родственники и знакомые, где мы росли, учились, гуляли, служили и умирали» (95; 10).

Разумеется, дворянская часть города была сосредоточена не только в строго определенном месте. В Москве до сих пор множество особняков и целых дворцов сохраняется в других частях города: в Хамовниках, Заяузье, на Разгуляе, Гороховом Поле и даже в считавшемся купеческим Замоскворечье. На этих улицах и в вязи переулков даже сегодня, после того как Москва радикально изменила свой облик, редко встретится торговое заведение, и то только в новых постройках. «Лавки в эти улицы не допускались, за исключением разве мелочной или овощной лавочки, которая ютилась в деревянном домике, принадлежавшем приходской церкви» (72; 9).

То же самое было и в других городах; недаром во множестве русских губернских городов центральная улица называлась Дворянской. «На самом темени высокой горы, на которой построена Пенза, – вспоминал Ф. Ф. Вигель, – выше главной площади, где собор, губернаторский дом и присутственные места, идет улица, называемая Дворянскою. Ни одной лавки, ни одного купеческого дома в ней не находилось. Не весьма высокие деревянные строения, обыкновенно в девять окошек, довольно в дальнем друг от друга расстоянии, жилища аристократии, украшали ее. Здесь жили помещики точно так же, как летом в деревне, где господские хоромы их так же широким и длинным двором отделялись от регулярного сада, где вход в него так же находился между конюшнями, сараями и коровником и затрудняем был сором, навозом и помоями» (23; 94). А в Орле на откосе над Орликом целое урочище носит литературное название Дворянского гнезда, хотя не так давно оно было застроено советскими многоэтажками; и здесь при немногих сохранившихся домах, например, при Доме-музее Н. С. Лескова, остатки обширных усадеб. В Нижнем Новгороде на Большой Печорке обосновались князья Шаховские и Трубецкие, Дельвиги, Аверкиевы, Бологовские, Бестужевы-Рюмины, Анненковы, а на Большой Покровке – Ульянины, Боборыкины, Зыбины, Улыбышевы, Вердеревские; в Жуковой и Тихоновской улицах жило дворянство не столь громких фамилий – так, как оно привыкло жить в деревне. «… Просторный двор, обстроенный многочисленными службами: кухнями, конюшнями, сараями, погребами и людскими, – продолжает описание московской Старой Конюшенной П. А. Кропоткин. – Во двор вели широкие ворота, и на медной доске над калиткой значилось обыкновенно: «Дом поручика или штабс-ротмистра и кавалера такогото». Редко можно было встретить «генерал-майора» или соответственный гражданский чин» (72; 9).

В допожарной Москве большой двор имел под строениями около 1 тыс. квадратных саженей – 4 тыс. м2, средний – около 350 саженей, малый – менее 300 саженей, то есть все же 1,2 тыс. м2. Разумеется, после пожара 1812 г. эти площади сократились, но не намного. Описывающий Пензу Ф. Ф. Вигель родился в 1786 г., П. А. Кропоткин, вспоминавший Москву, – в 1842 г., М. М. Богословский дал очерк Москвы 70 – 90-х гг., но существенной разницы в их воспоминаниях о дворянских поселениях нет: «Тогда граничили друг с другом не фасады домов, – пишет М. М. Богословский, – а отдельные владения в виде усадеб, отделенные одни от других деревянными заборами. В эти владения вели по большей части деревянные ворота, очень нередко открытые для проезда с улицы к парадному крыльцу. Сходство с деревенскими усадьбами увеличивалось еще массой зелени. Редко при каком из этих особняков не было хотя бы небольшого садика. Сады при иных домах были громадны, были прямо целые парки» (17; 107).

Даже и в северной столице у знатных и богатых бар старинные дома иной раз были незатейливы и невелики, зато привольно располагались на обширных усадьбах. Родившийся в 1813 г. граф В. А. Соллогуб писал: «Первое мое воспоминание обрисовывает мне угловую лавку, где продавались пряники и лакомства. Подле лавки были ворота с въездом на пространный двор. Между двором и садом, как строились всегда барские палаты, стоял каменный дом, впрочем, небольшой, в один этаж. Этот дом принадлежал бабушке, графине Наталье Львовне… Эта лавка была лавка Смурова, называвшаяся тогда соллогубовской, она существует поныне на углу Большого Морского и Гороховой» (129; 354–355). Угол Большого Морского проспекта и Гороховой – дальше в центр некуда, разве что на Адмиралтейскую или Дворцовую площади! И одноэтажные барские хоромы посреди усадьбы, как в деревне.

Дворянское (и недворянское) особняковое строительство развивалось по собственным законам. Как не было единым в экономическом плане дворянство, так не было и единства в дворянской усадебной архитектуре. Но определенная типологизация возможна. По вполне резонным предположениям одного из исследователей (Л. В. Тыдмана), в основе старинной дворянской постройки дворцового типа лежала стоявшая на более или менее высоком подклете… крестьянская изба-связь, точнее, ее планировка. План такой связи был трехчастным: два помещения разделялись сенями. Две рядом стоящих параллельных связи объединялись более коротким промежуточным объемом, который занимал большой зал; естественно, переднюю часть этого объема занимали сени или вестибюль, к которому вело парадное крыльцо. Таким образом, весь комплекс делился на 7 внутренних помещений с анфиладным расположением, а весь объем был П-образный («дом покоем», от названия буквы «П» в старинной русской азбуке), в котором выступающие вперед части обеих связей играли роль ризалитов, образуя парадный двор – курдонер. Дальнейшее разрастание постройки шло за счет увеличения всех трех частей и разгораживания их внутренними стенами, а также за счет повышения этажности. Читательмосквич может увидеть подобную планировку, например, на Тверской: это здание бывшего богатого дворянского особняка графини Разумовской, затем Английского клуба, в советское время – Музея Революции, а сейчас – Музея современной истории России. Впрочем, такого рода построек сохранилось еще немало, вопреки их активной охране советским государством.

Однако далеко не все могли возводить дворцы. Основная масса особняков представляла собой более или менее крупные прямоугольные в плане объемы с осевой или центрической композицией. В первом случае роль оси играл служебный коридор, проходивший вдоль всего здания, а во втором центром служил танцевальный зал в достаточно большой постройке, либо лестничная клетка, ведшая в мезонин в небольших особнячках. Москвичи могут познакомиться с первым типом планировки на примере бывшего особняка Клаповской на Гончарной улице в Заяузье (д. 16), в советское время – Дома научного атеизма, ставшего позже Домом духовного наследия, а со вторым – на примере бывшего дома графов Орловых на Большой Никитской (д. 5), где долго размещался Исторический факультет МГУ, а сейчас находится университетское издательство.

При изобилии населения таких особняков (хозяева и их дети, учителя и гувернеры, приживалы и бедные родственники, огромное количество прислуги) была большая нужда в дополнительных помещениях, тем более что парадные комнаты практически были нежилыми. Осматривая старинные особняки сбоку и с дворового фасада, можно обнаружить, что в задней половине они имеют нередко на один этаж больше, нежели спереди: окна основного этажа понижаются, а над ними, под самым карнизом, находятся небольшие окошки дополнительного полуэтажа – антресолей. Высокие окна уличного фасада принадлежат парадным комнатам, пониженные окна боковых и заднего фасадов относятся к личным покоям владельцев дома, а на антресолях с низкими потолками и маленькими оконцами, расположенными над самым полом, были жилые помещения для детей и прочей малоценной шушеры (дети рассматривались родителями примерно на уровне крепостной прислуги среднего разбора, но нередко ниже старых заслуженных камердинеров и дворецких). Расширение жилой площади особняков могло идти и за счет излюбленных в Москве и провинции мезонинов – дополнительных полуэтажей меньшей, нежели сам дом, площади.

Даже в центре обеих столиц, особенно в Москве, размеры барских усадеб и удобно размещавшихся на них особняков иногда поражают размерами. Москвичам старшего поколения должен помниться старинный барский дом на Пушкинской площади, известный как «дом Фамусова», снесенный, несмотря на многочисленные протесты, в 60-х гг. XX в.; теперь на его месте подземный переход под новым зданием «Известий». Дом был в два этажа и два десятка комнат, с залой, вмещавшей маскарады, балы и благотворительные концерты на сотни персон. При доме было громадное «дворовое место»: флигель-особняк и службы – конюшня, каретник, помещения для дворни, семейной и холостой. В конюшне стояло 6–7 лошадей, в доме и на дворе было множество прислуги: кучера, конюхи, форейторы, прачки, повар, черная кухарка, горничные, лакеи. В доме, кроме «своих», жили еще какие-то старушки и старички-приживалы: за стол по будням садилось 15 человек (30; 64).

П. Ф. Соколов. Гостиная в доме Штиглица в Санкт-Петербурге. 1841 г.

Большие размеры особняков диктовались особенностями жизни, ориентированной на парадность, представительность. В парадных апартаментах не жили: в них появлялись. Отсюда и многочисленность комнат в этих домах. Так, у графов Олсуфьевых в московском доме было 17 комнат, а у родителей будущего фельдмаршала и военного министра Д. А. Милютина «… дом состоял, по обыкновению, из целой анфилады зал, гостиных…» (86; 60). При анфиладном расположении все комнаты проходные, так что жить здесь было не очень удобно даже при тогдашнем отсутствии понятий о комфорте; поэтому при большом количестве парадных апартаментов и требовались особые жилые покои.

В богатом барском особняке должен был иметься «приличный» набор комнат. Сюда входили передняя, большая гостиная, танцевальная зала, столовая с примыкающей к ней буфетной, одна-две малых гостиных, например, диванная, боскетная, библиотека, а в некоторых особо богатых домах были еще и портретная либо картинная галерея с коллекциями, бильярдная, а в XVIII в. бывали и парадные спальни, где никто не спал и которые также использовались при большом съезде гостей как гостиные. Князь А. А. Щербатов писал о наемном петербургском доме своего отца, в 40-х гг. XIX в. московского генерал-губернатора: «Помню и столовую Лазаревского дома, длинную комнату, с мраморными полуколоннами, в конце стоял бильярд…» (156; 62). У Олсуфьевых были «…красная комната, в которой стоял огромный диван красного дерева стиля 40-х годов с зеленой обивкой… Рядом была большая длинная комната в 2 света, библиотека со шкафами из красного дерева, где было не менее 2-х или даже 3-х тысяч книг, огромное количество которых были книги 18-го и даже 17-го столетия, большей частью французские. Затем шла большая голубая гостиная в три окна в 2 света с 4-мя портретами наших предков Голицыных и Нарышкиных, Левицкого и Боровиковского… Голубая гостиная была в стиле Louis XVI с орнаментом серым по темно-синему фону и расписным потолком. Двери в этих парадных комнатах также были в том же стиле, белые с светло-зелеными рамками… Из гостиной была как продолжение анфилады спальня папá и мамá и вправо большой зал с тремя стеклянными дверьми на террасу в сад и также в 2 света. Из этого зала, одного из самых больших в Москве, было 3 двери – одна направо в кабинет мамá… другая дверь вела в буфет и на антресоли с правой стороны дома, с другой стороны, в коридор и также антресоли левой стороны дома» (78; 253–254).

Однако этой роскоши казалось недостаточно. «В Париже папá купил замечательно красивый штоф в стиле Людовика 16-го для обивки всей мебели в голубой гостиной, зимой он собирался жениться и весь дом хотел обновить». После перемены обстановки в доме, казавшемся слишком бедным для молодой жены, мемуаристка, вернувшись из длительной поездки, «была поражена тогда красотой и громадностью нашего дома. Первое, на что я обратила внимание, это что в библиотеке уже не были закрыты шкапы красного дерева с книгами. Мамá сняла все дверцы, и книги были все на виду, и какая их была масса! В гостиной меня поразила красота розовой обивки на белых стульях и креслах, а в столовой коллекция семейных портретов, где они раньше были, не знаю, но такого множества я не ожидала… Между ними стояли бюсты князей Голицыных, а в углах большие мраморные статуи, привезенные еще дедушкой из Италии… И потом меня поразила масса цветов на окнах и в углах комнат, а в гостиной чудные кокосовые пальмы до потолка и камелии и азалии в полном цвету.

Александра Григорьевна устроила свой кабинет в большой спальне рядом с гостиной, ее комната была разделена пополам кретоновой драпировкой. Ее кабинет или гостиная, стены которой были с фресками 18-го века в стиле Людовика 16-го, была настоящий музей. Там была мебель, которую при нашествии французов в 12-м году чуть было не сожгли, но которую кое-как починили по приказу маршала Davou…» (78; 260, 268).

Неизвестный художник. Гостиная в доме Юсуповых. 30-е гг. XIX в.

Н. Подклюшников. Гостиная в доме Нащекиных в Москве. 1838 г.

Дом – чтобы не сказать дворец – графов Олсуфьевых не исключение. Известная «бабушка» Е. П. Янькова аналогичным образом описывала дом своего отца.

Барон Н. Е. Врангель вспоминал: «Зимою мы жили в Петербурге в большом-большом доме… в котором совсем не было уютных жилых комнат, а казалось – одна «анфилада» гостиных. В этих хоромах по стенам торжественно расставлены были столы с холодными мраморными плитами, мебель красного дерева и карельской березы на матовых черных львиных лапах с локотниками, кончающимися головами черных сфинксов и арапов, консоли с алебастровыми и мраморными урнами, стройными вазами Императорского фарфорового завода, тяжелыми позолоченными канделябрами, подставками с большими часами, над которыми юные весталки приносили жертвы и римские воины в шлемах поднимали руки к небу. Между окнами висели большие, во весь простенок зеркала, на стенах – портреты царских лиц и картины в тяжелых золоченых рамах» (27; 33).

Уже из приведенных описаний можно видеть, как обставлялись парадные комнаты. Мебель в «стиле Росси» (белая с позолотой), красного дерева с бронзой (стиля Жакоб) или карельской березы, обитая штофом или гобеленовыми купонами – диваны, кресла, ящикообразные скамеечки для ног подле них (при анфиладном расположении в комнатах были сквозняки и на полу холодно); столы и стулья, расставленные в гостиных группами-«уголками», которые разделялись жардиньерками и трельяжами с вьющейся зеленью; большие трюмо с подзеркальными столиками, с фарфоровыми безделушками, кораллами и раковинами на них; камины с зеркалами над ними, с каминными часами в фигурном золотом корпусе и парой канделябров или жирандолей (у одних свечники располагались в ряд, у других – по кругу), с вышитым бисером или украшенным аппликациями каминным экраном; клавикорды или фортепьяно, напольные столовые часы; на потолке хрустальные люстры, на стенах масляные лампы или свечные бра, лампы с колпаками и подсвечники на столах. Во избежание сквозняков двери нередко прикрывались ширмами. На окнах – пышные драпри с ламбрекенами, в простенках между окон – мраморные, бронзовые или гипсовые статуи и бюсты либо цветы, а под подоконниками – сложенные ломберные столы для карточных игр, покрытые зеленым сукном. На стенах же, особенно в малых гостиных и диванных, кое-какие картины, гравюры, гипсовые копии барельефов Ф. П. Толстого, посвященных 1812 году.

Нам уже довелось объяснять, что неправильно представлять себе домашнюю обстановку в барских особняках по ныне музеефицированным парадным залам царских дворцов и что мебель, чаще всего случайная, сохранялась до полного обветшания, независимо от господствующего стиля. Князь А. А. Щербатов спустя 35 лет вспоминал о своей женитьбе в 1855 г. и о первой семейной квартире в Варшаве: «Кабинет будущей жены моей назначено было оклеить голубыми гладкими обоями… мебель в него, ореховую резную, взялся заказать А. И. Шаховской знакомым ему жидам по старинному, имеющемуся у него образцу (эта мебель и доднесь жива на Никитской, в так называемой библиотеке). Гостиную устроили белую, с гипсовыми отводами и украшениями; мебель красная, бархатная (часть ее тоже сохранилась на Никитской, в спальне жены, до сих пор). Кабинет… (мебель из моей холостой квартиры – теперь в Хорошем; кавказский диван – в Москве, в зале)» (156; 157).

Разумеется, несравненно проще обставлялись личные покои обитателей. Это были кабинет хозяина, где он и спал на кожаном диване и где стояли письменный стол с массивным бронзовым письменным прибором, масляной лампой или подсвечником с колпаком и передвижным экраном, бювар для бумаг, имелись звонок для вызова прислуги, конторка для письменных работ, книжный шкаф за зеленой тафтой (там могли храниться только счетные книги да сапожные колодки), непременная стойка для трубок с длинными чубуками, которыми было принято потчевать гостей.

К ней примыкала гардеробная с бритвенным столиком, умывальным столом с тазом и кувшином и удобством – креслом с глухим ящиком внизу, в котором, под двумя подъемными сиденьями (одно с дыркой) стоял ночной горшок. В этой же части дома могла быть малая столовая для семейных обедов, спальня жены с большой двуспальной кроватью, двумя ночными столиками с подсвечниками по сторонам изголовья, большой плетеной корзиной для постельного белья в ногах, сонеткой (широкой вышитой лентой с кистью) над головой для вызова прислуги; в женском кабинете был также секретер с множеством ящичков, стулья и кресла для гостей. К будуару примыкала уборная жены с носильным бельем и платьем, туалетным столиком с поворачивающимся на шарнирах зеркаломпсише, с умывальным столом и все с тем же удобством для отправления естественных надобностей. Могли быть комнаты для взрослых детей: маленькие с няньками и дядьками, боннами, гувернерами и гувернантками, учителями обитали в верхних этажах, на антресолях или в мезонинах в своих детских и классных. Князь А. Г. Щербатов снимал в Петербурге в 30-х гг. обширный барский дом. «Детская была в верхнем этаже, – вспоминал его сын, А. А. Щербатов. – Лучшие комнаты были отведены старшим сестрам. Комната сестры Катеньки, по достижении ею 18 лет, была даже нарядна; рядом с нею была комната Ольги, через которую проходили в комнату m-elle Schmidt – с одним окном… Моя с Володей спальня выходила на двор, рядом с нею была классная, затем комната нашего дядьки Трифона Григорьева. Марья Богдановна, наша добрая няня, занимала комнату вроде антресоля, выходящую на площадь. Гриша, как взрослый, жил отдельно внизу» (156; 63).

Мураново. Спальня. Фрагмент с туалетным столом и зеркалом-псише

Естественно, и в больших, и в маленьких домах были помещения для многочисленной мужской и женской прислуги – лакейская и девичья.

У кого не было тысяч душ, жили попроще, особенно в провинции. Вот подробное описание городского (Рязань) дома отнюдь не бедной помещицы, бабушки Я. П. Полонского. «Через деревянное крыльцо и небольшие, зимой холодные, а летом пыльные сени направо была дверь в переднюю… Из передней шла дверь в небольшую залу. В этой зале вся семья и мы по праздникам обедали и ужинали… Пол в этой зале был некрашеный; потолок обит холстом, выкрашенным в белую краску; посередине висела люстра из хрусталиков, а пыльная холстина местами отставала от потолка и казалась неплотно прибитым и выпятившимся книзу парусом…

Стены были оклеены обоями, из-под которых, по местам, живописно выглядывали узоры старых обоев… Во время обеда и ужина за моим дядей и за каждой из моих теток стояло навытяжку по лакею с тарелкой, а вдоль стены с окном на двор от самого угла стояли кадки с целой рощей померанцев, лимонов и лавров. В особенности памятно мне круглое лавровое деревцо, которое было на аршин выше моей головы. Эти деревья, перенесенные когда-то из старой, развалившейся оранжереи, мне потому памятны, что зимой по вечерам я за ними прятался, так что в зале, освещенной только одною масляною стенною лампой, меня не было видно…

В гостиной на полу лежал тканый ковер с широкой каймой, на которой узор изображал каких-то белых гусей с приподнятыми крыльями, вперемежку с желтыми лирами. Зеркальная рама в простенках между окошек, овальный стол перед диваном и самый диван – все было довольно массивно и из цельного красного дерева, одни только клавикорды не казались массивными. В одном углу стояли английские столовые часы с курантами… в другом углу была изразцовая печь с карнизом, на котором стояли два китайских, из белого фарфора, болванчика…

Из гостиной шли двери с маленькою прорезной дырочкой, в которую из спальни можно было подглядывать, кто приехал и кто вошел в гостиную.

Спальня бабушки была постоянно сумрачна, так как два низких окна, выходивших на улицу, постоянно были завешаны гардинами, зато мягко было ступать, пол был обит войлоком и грубым зеленым сукном. Прямо против двери висели портреты моего деда и моей бабушки… Тут было немало комодов и сундуков, прикрытых коврами; налево была кровать, помещавшаяся в нише с задней дверкою; с одной стороны этой ниши шел проход в девичью и темное пространство по другую сторону ниши, до самого потолка заваленное сундуками, сундучками, коробками, мешками и, если не ошибаюсь, запасными перинами. Тут же за дверкой прямо с постели можно было спускаться на пол. У прохода в девичью постоянно на полу или на низенькой скамеечке, с чулком в руке, сидела босая девчонка. В те времена такие девчонки у барынь играли роль электрического звонка, проведенного в кухню или людскую, их посылали звать кого нужно…

Бюро. Начало XIX в.

Из девичьей шла дверь в небольшие сени с лестницей на чердак, на заднее крыльцо, и холодное зимой, насквозь промороженное господское отделение (отхожее место. – Л. Б.). В тех же сенях была постоянно запертая дверь в пристройку, где была кладовая…

Из девичьей налево шел коридор, из которого шли три двери: в комнату, к моим теткам, в кабинет, к моему дяде, и в залу, не считая двери в небольшой чуланчик, куда Константиновна ставила горшки свои и где лежали поломанные вещи очень старого происхождения. Тетки спали в кроватях под белыми занавесками, Константиновна на полу; со стен глядели портреты моего прадеда, моей прабабки и родного дяди моего…

Но кабинет дяди Александра Яковлевича, часто по целым месяцам запертый в его отсутствие, был для меня самая знаменитейшая, самая поучительная комната. Когда я подрос и уже умел читать, я часто выпрашивал ключик от этого кабинета, там выбирал себе любую книгу и читал, забравшись с ногами на диван. Весь этот кабинет был и музей и библиотека. Слева от входа во всю стену стоял шкап в два этажа с откидной доской посередине. За стеклами было множество книг, а на нижней полке, на горке, лежали медали, древние монеты, минералы, раковины, печати, куски кораллов и проч. и проч.

По обеим сторонам этого шкапа с передвижными стеклами висели шведские ружья, персидский в зеленых ножнах кинжал, китайские ножи, старинные пистолеты, шпаги, чубуки, ягдташи и патронташи. Горка между двух окон, выходящих на двор, тоже была уставлена китайскими вещами и редкостями, а на комоде была целая гора переводных романов Ратклиф, Дюкредюминеля, Лафонтена, Мадам Жанлис, Вальтер Скотта и других. На перегородке, за которой спал мой дядя, висели планы столичных городов, рисунок первого появившегося на свете парохода и копии с разных старинных картин (небольшого размера) голландской школы, переведенные на стекло и сзади раскрашенные. Картина масляными красками была только одна над входной дверью, изображала она лисицу, которая тащит петуха; был ли это оригинал или искусная копия – не знаю» (104; 281–284).

Представляется, что это был сравнительно небольшой дом с весьма запутанной планировкой. Так же небольшими были и другие городские дома, которые снимали не имевшие собственного дома родители Полонского. «Домик Гордеева, куда мы переехали, был не велик. Я помню только переднюю в виде коридорчика с дверью налево в девичью, направо – в детскую окнами на двор и затем в другую детскую окнами на улицу; прямо дверь в гостиную, из которой налево шла спальня моей матери, сообщающаяся с девичьей – вот и все. Нас, детей, уже было четверо; на этой квартире, если не ошибаюсь, родились еще двое… Помню, спал я у себя в детской в откидной шифоньерке. Моя кровать была похожа на шкап, который на ночь отпирался сверху и превращался в откидную постель на двух разгибающихся ножках» (104; 297). А затем «мы переехали на другую квартиру, с Введенской улицы на Дворянскую, в дом приходского дьячка Якова. По-прежнему в доме было не более шести комнат: передняя, небольшая зала, гостиная, спальня моей матери, детская и девичья, или людская; по-прежнему кухня помещалась на дворе в отдельном строении (я не помню в Рязани ни одной квартиры с кухней рядом с комнатами или в том же самом доме, где мы квартировали). Мать моя была беременна восьмым ребенком…» (104; 320). Где и как они все помещались, предоставим судить читателю.