— Можно?

Матвей обернулся. В узкое отверстие немного приоткрытой двери на него смотрели большие синие глаза. Он вскочил с табуретки и, смущенный беспорядком, царившим в комнате, несколько секунд не знал, за что приняться: приглашать ли неожиданную гостью в комнату или схватить веник и замести сор в угол.

Ольга Львовна вошла, не дождавшись его приглашения. Она сделала вид, что не замечает ни беспорядка в комнате, ни смущения хозяина, и, поздоровавшись, присела на табуретку.

— Мы одни? А стены у вас не имеют ушей? — спросила она а улыбнулась просто и хорошо…

И от этой шутки, от теплоты, с какой она произнесла эти слова, Матвею стало легко, и смущение исчезло.

— Не бойтесь. Стены надежные.

Ольга Львовна вынула из сумочки листок-прокламацию и протянула Матвею.

— Вот то, что вы просили. Федор Ильич советует распространить.

— «Про царя, про войну, про нужду народную», — тихо читал Матвей.

— Дайте спички.

Матвей подал, и через секунду листок вспыхнул в его руке красноватым пламенем.

Ольга Львовна передала Матвею адрес квартиры, где ему и Антону предстояло вечером получить листовки, сообщила пароль и собралась уходить.

— До свидания, — проговорила она, но, сделав несколько шагов к двери, остановилась. — Если меня здесь заметили и у вас спросят, кто я, что вы скажете?

Матвей окинул ее глазами. Она стояла перед ним в длинном темном платье с глухим, высоким воротником, подпираемым косточками до самых ушей, в большой черной шляпе.

— Я скажу, что приходила жена брата, — проговорил Матвей, — брат, мол, захворал, навестить его звала.

— Брат у вас кто?

— Лавочник.

Она кивнула головой.

— Чудесно! Я, кажется, в этом наряде на лавочницу и похожу. — Она комично приподняла плечи, взмахнула шелковой сумочкой на длинном шнуре и вышла.

Матвей прикрыл за ней дверь и, возвратясь к столу, подумал:

«Ой, не попадись, голубушка! Глаза-то у тебя больно приметные. Синь так и брызжет».

Вечером Матвей с Антоном получили по большой пачке листовок.

Матвей быстро справился с заданием. На постоялом дворе купца Голованова ему посчастливилось встретить жену Мартына Горбачева, приезжавшую в город за грошовой солдатской пенсией мужу, и двух фронтовиков из Жирова и Балагачевой, возвращавшихся домой с белыми билетами. Половину листовок Матвей послал Мартыну с запиской, остальные поделил между фронтовиками. Можно было не сомневаться, что фронтовики не подведут и листовки попадут куда надо.

Антон ночь простоял на вышке, а ранним утром вышел на тракт и роздал листовки крестьянам, возвращавшимся из города в дальние деревни. Отдав последнюю листовку неграмотному мужику с наставлением «обязательно прочесть на сходке», Антон спрыгнул с телеги. Мимо галопом пронеслась полусотня казаков. Антон посмотрел им вслед и по-разбойничьи оглушительно свистнул. Лошадь у мужика шарахнулась в сторону.

— Тпру-у! — крикнул мужик, останавливая лошадь, и выругался: — Дьявол вас носит, окаянных!

— А не любишь ты, дядя, я вижу, чубатых, — рассмеялся Антон.

— За что их любить-то, — проворчал мужик. — Один моего паренька так саданул нагайкой по голове, нечистая сила, аж до самой кости рассек. В больницу вот попроведать ездил.

— Где работает паренек-то?

— В депо. Забастовка, вишь, у них там идет. Все чугунку хотят остановить.

— Знаю, дядя. Там у меня крестный живет. И твоего паренька, сдается мне, знаю. Ну, бывай здоров, да не забудь о сходке, — сказал Антон и быстро зашагал к городу.

У самого въезда в город, завернув за угол какого-то постоялого двора, Антон наткнулся на двух полицейских. Клинками шашек они сдирали с забора крепко наклеенные прокламации, — точь-в-точь такие же, как сам Антон только что раздавал мужикам. Сердце у Антона дрогнуло от радости. Значит, не один он хорошо поработал нынче.

Дома Антон преспокойно напился чаю и собрался отдыхать. Только снял сапоги, вбегает посыльный из конторы.

— Топилкин, к начальнику!

У Антона заныло сердце. Почувствовал он, что стряслось неладное.

Аукенберг сидел в кресле за большим письменным столом. Антон козырнул и, кинув взгляд на стол начальника, увидел листовку.

«Предал кто-то», — вспоминая все прошедшее утро, подумал он.

Горько было сознавать, что не оправдал он доверия и не сделал порученного дела аккуратно, как другие. Мысли об этом вытеснили и подавили страх за себя.

«Сам сгибну, а товарищей не выдам», — мысленно подбадривал себя Антон.

А начальник нарочно медлил, бросал на вышкового надзирателя испытующие взгляды и все шевелил пальцами, точно что-то ощупывал ими.

— Ты что же, Топилкин, давно у социалистов служишь? Много они тебе платят за распространение прокламаций? — тихо проговорил наконец Аукенберг.

— Я что-то не пойму, ваше высокоблагородие, о чем вы? О каких прокламациях? — сказал Антон подчеркнуто грубовато.

— Что ж, по-твоему, эта листовка сама на постовую вышку залетела?

Начальник не подозревал, насколько важно было знать это Антону. Тот вмиг сообразил, что его не предали, а подвел он себя сам, обронив листовку ночью, когда перекладывал из сапог за пазуху.

— Дык эту бумажку я сам бросил на вышке, ваше высокоблагородие, — проговорил Антон, стараясь всем своим видом убедить Аукенберга, что он не видит в этом ничего предосудительного.

— Сам бросил? Я в этом не сомневаюсь! — возмутился начальник. — А ты знаешь, что это за бумажка? Ты ее читал?

— Никак нет. Мы только по-крупному читать можем, а там дюже мелко. В глазах рябит.

Антон приоткрыл свои толстые губы и немигающими глазами уставился на разгневанного начальника. Лицо его приняло тупое выражение, как у дурачка Андрюхи Клинка.

— Но позволь, где же ты взял эту листовку? — строго спросил Аукенберг. — Не с неба же она к тебе свалилась?

Антон, выдерживая свою роль до конца, засмеялся, хотя в вопросе начальника не было ничего смешного, и забормотал равнодушно, с улыбкой:

— Знамо, она, эта бумажка, не с неба слетела. Что верно, то верно. А только я ее сам бросил. Их на Болотной видимо-невидимо валялось. Вижу, народ хватает, ну и я одну прихватил…

Аукенберг вскочил с кресла и, стукнув кулаком об стол, закричал:

— Врешь, каналья! Эту прокламацию тебе дали социалисты. Кто дал? Говори!

В это время в контору вошел Матвей Строгов. Через неплотно прикрытую дверь кабинета он слышал крик начальника.

Матвей нагнулся к уху делопроизводителя, спросил:

— Кто у начальника?

— Топилкин с прокламацией влопался. Говорит, что поднял на Болотной.

«Надо выручать», — решил Матвей и направился к дверям кабинета.

Начальник взволнованно ходил за столом, и багровая щека у него подергивалась нервным тиком.

— Вместо чистосердечного признания, — говорил он, задыхаясь от волнения, — как это требуется от тебя по долгу службы, ты начинаешь лгать… лгать без зазрения совести!

— Но он не врет, ваше высокоблагородие, — самовольно войдя в кабинет, проговорил Матвей.

Аукенберг остановился с приподнятой рукой.

— Прокламацию Топилкин поднял на улице, и я ему велел отдать ее вам, — торопился высказаться Матвей, опасаясь, что начальник выгонит его прежде, чем он успеет это сказать.

Но тот стоял не двигаясь и слушал.

Матвей повернулся к Антону и оттого, что втайне негодовал на него, спросил со злостью в голосе:

— Ты почему не отдал бумажку начальнику? Я же тебе говорил, что она бунтарская! Дурило чертово!

Антон переступил с ноги на ногу и сделал это так смешно, что Матвею сразу вспомнился волченорский дурачок, и он чуть не рассмеялся.

— То-то, что говорил, — забормотал Антон, — а мне, вишь, невдомек. Думаю, брошу ее тут, на вышке, — и делов только. Гляди, сопреет.

Матвей понял, что в этих словах Антона кое-что было специально для него. Он еще не знал, каким путем листовка оказалась в руках начальника, и упоминание Антона о вышке все объяснило ему.

— «Гляди, сопреет», — передразнил он Антона. — Раз своего понятия не имеешь, — слушайся других. Хорошо еще, что на вышке бросил, — свои подобрали. А бросил бы где-нибудь на улице — и получай каторгу!

Антон стоял, опустив голову, пожимая плечами, разводил руками и, вздыхая, говорил вполголоса:

— Вот еще бяда-то!..

Аукенберг наблюдал за Антоном и, когда убедился, что все было так, как изображают надзиратели, опустился в кресло.

— В следующий раз, Топилкин, — сказал он, — подобные листовки доставляй мне лично в любое время дня и ночи. А за сегодняшнее объявляю выговор. Вы свободны. — Он движением руки показал надзирателям на двери.

Они по-военному повернулись и вышли.

На другой день Матвей сообщил о происшедшем Соколовскому. Федор Ильич похвалил его за находчивость и посоветовал сделать все, чтобы начальник уверился в искренности Антона.

Возвращаясь вечером домой, Матвей купил экстренный выпуск телеграмм. Антон в эту ночь не дежурил. Матвей прочел сообщения с фронта, бросил желтый листок на стол и, уже лежа в достели, рассказал Антону о беседе с Соколовским.

В два часа ночи Антон оделся и направился к дому, в котором жил начальник тюрьмы. Взойдя на крыльцо, он резко дернул проволоку звонка.

Дверь открыла прислуга, рыхлая, толстомордая девка.

— Начальника давай! Буди начальника! — заорал Антон.

Испуганная ревом, девка бросилась в спальню барина. Через минуту-две в халате, с помятым, взволнованным лицом вышел сам Аукенберг.

— Что случилось? Побег? Бунт? — спросил он дрожащим голосом.

Антон поспешно извлек из кармана шинели желтый листок и заторопился, скрадывая концы слов:

— Вот туточки, ваш выс-благородь, поднял. Гляжу, лежит. Посмотрел — по-печатному писано.

Аукенберг развернул листок, и брови его поднялись.

— Ты, Топилкин, болван! Не смей мне больше носить таких бумажек!

Антон, открыв рот, собирался сказать что-то.

— Вон! — неистово рявкнул Аукенберг.

Антон вылетел пулей.

Утром Антон, изображая в лицах всю сцену, заставил Матвея хохотать до слез.

4

Долго большевистский подпольный комитет вел деятельную подготовку к всеобщей забастовке. Наконец наступил день, когда по приказу стачечного комитета все предприятия города прекратили работу.

Забастовщики требовали созыва учредительного собрания, предоставления народу демократических свобод, восьмичасового рабочего дня, повышения заработной платы, отпусков. Всеобщая забастовка началась так организованно, что ни предприниматели, ни городские и губернские власти ничего не сумели противопоставить ей. Полиция попробовала окружить депо, но, наткнувшись на серьезный отпор вооруженных рабочих, отступила.

Несколько дней город был фактически в руках бастующих. Матвей и Антон ходили по притихшим улицам, смотрели на закрытые магазины, потухшие трубы заводов, рассуждали и радовались: вот, мол, какова сила рабочих — захотят остановить жизнь, и остановят; пусть-ка попробуют капиталисты пожить без кормильцев! Друзьям казалось, что до новой жизни остался один шаг. Но вскоре произошли большие перемены.

Из соседнего города губернатору доставили царский манифест от семнадцатого октября.

Печатники бастовали, и первое время манифест пришлось размножать от руки. Его немедленно расклеили по улицам. Толпы людей собирались около заборов, на которых висели большие исписанные листы бумаги, и оживленно обсуждали манифест.

В тот же день стачечный комитет в самом большом здании города собрал митинг забастовщиков. Купечество и духовенство в свою очередь провели в церквах молебны и проповеди. Предвидя возможность нападения полиции и черносотенцев на митинг, большевики позаботились об охране. Кроме специальных дружин, были приглашены вооруженные одиночки. В число этих одиночек попали Матвей Строгов и Антон Топилкин. О митинге их известила Ольга Львовна.

Они пришли на митинг с опозданием. Городской театр был уже битком набит. Вокруг театра и по улицам, примыкающим к нему, патрулировали рабочие из охраны.

С большим трудом Матвей с Антоном пробились вверх, на галерку. Со сцены, которую из-за тесноты видели немногие, до них долетали слова оратора.

— Антоха, слышишь, Федор Ильич говорит, — сказал Матвей, узнав голос Соколовского.

— Манифест — это удар по революции, — разносилось по театру. — Манифест рассчитан на то, чтобы поколебать единство, которое установил рабочий класс с крестьянством, солдатами и служащими. Манифест — это уступка прежде всего буржуазии. Он не меняет положения трудящихся. Социал-демократы большевики призывают рабочих, крестьян, служащих, солдат не увлекаться обещаниями царя и красивыми фразами заигрывающих с ними либералов. Добиться коренного улучшения жизни трудящихся мы сумеем не реформами, предложенными сверху, не подачками, а революцией, свержением ненавистного всему народу самодержавия.