— Мучители!

Коридорный загремел ключами, и в двери щелкнул замок.

— Кажется, придется, Роберт Карлович, охладить кое-кому горячую голову в карцере, — сказал прокурор, оборачиваясь к начальнику тюрьмы.

Аукенберг угодливо засмеялся.

Вошли в коридор одиночек.

Дронов забежал вперед прокурора и, когда коридорный открыл первую камеру, заорал:

— Арестант Никитин, встать!

— Я уже встал, ваше превосходительство господин ревун, — спокойно сказал Никитин и сел.

Дронов, прокурор и начальник тюрьмы вошли в камеру. Два коридорных надзирателя и Матвей остановились в дверях.

— А, старый знакомый, как поживаете? — развязно обратился к заключенному прокурор.

— Думаю, что это вас меньше всего интересует, — буркнул Никитин, но тут же, решив, видимо, позабавиться над прокурором, с усмешкой спросил: — Ну, а вы как? Вас еще не повысили в должности?

Прокурора передернуло. Стараясь скрыть свое смущение, он пробормотал:

— Вы все шутите, Никитин. А шутить в вашем положении, право, не совсем удобно.

— Почему же? — улыбнулся Никитин. — Жизнерадостность — первейший признак спокойной совести, а совесть может быть спокойна только у человека, который верит в правоту своего деда.

— Оставьте. Вы по-прежнему фанатик, — отмахнулся прокурор.

— А вы — слепец.

— Что? — вздрогнул прокурор.

— Ну конечно, слепец. Вы не видите простых фактов, не видите, куда движется история. Поймите, что как бы вы ни старались — рабочий класс победит!

— Молчать! Я пришел не за тем, чтобы выслушивать ваши сумасбродные рассуждения. Прошу короче: ваши претензии?

— Нет, подождите. По долгу службы вы обязаны меня выслушать…

Прокурор нагнулся к начальнику тюрьмы и кивком головы указал на надзирателей. Начальник что-то сказал Дронову. Тот быстро повернулся и вполголоса приказал:

— Строгов, Митрохин, Сидоркин… в коридор, шагом марш! — в прикрыл дверь.

Пройдя по коридору шагов десять, надзиратели остановились.

Из камеры донеслось:

— Боитесь, что они правду узнают?

Матвею понравился Никитин.

— Давно сидит? — спросил он коридорного этого барака Сидоркина.

— Три года. Еще столько осталось.

— За что посажен?

— Сказывали, что против царя народ подымал.

— Жалко, сгниет в этой дыре. Молодой еще, — пожалел Матвей.

— Поделом, — сказал Сидоркин. — Их, подлецов, окромя как тюрьмой, ничем не обратаешь.

— Да он тебе что плохого сделал — подлецом ты его называешь? — с досадой проговорил Матвей.

— И верно! — поддержал Матвея коридорный другого барака Митрохин. — Ругаешь его, а он, может, и сидит-то ни за что. Господское это дело, Садоркин. Нашему брату — потемки.

— Да так-то он мужик послушный, — уступил Сидоркин. — Иной раз поздно вечером запоет. Скажешь: «Нельзя, мол, нас начальство за это не жалует». Замолчит сразу: «Ладно, дескать, понимаю, — ваше дело тоже подневольное».

— Ну, вот видишь! — обрадовался Матвей. — А ты…

Дверь одиночки с грохотом раскрылась, и из камеры вылетел прокурор. Он был красный, потный и злой.

— Закрыть! — заревел Дронов, выбегая из камеры последним.

Матвей и Сидоркин бросились к двери. Арестант Никитин стоял посредине камеры и громко хохотал.

Перед тем как войти в крайнюю одиночку, прокурор вытащил из кармана платок и вытер лицо. Видимо, посещение политических было для него делом нелегким.

Когда надзиратель Сидоркин открыл одиночку, повторилось то, что происходило у дверей каждой камеры. Дронов выскочил вперед и, надрываясь, рявкнул:

— Встать, прокурор идет!

Из камеры послышался насмешливый голос:

— Ну и пусть идет. Чего ты глотку дерешь? Я не глухой.

Этот голос кольнул Матвея в сердце. Что-то показалось в нем знакомым.

«Неужели он?»

Матвей не ошибся. Около маленького стола, на нарах, укутанный в серое байковое одеяло, сидел Беляев. Длинные пряди светло-русых волос спускались на изрезанное морщинами и складками крупное лицо. Из глубоких глазниц светились задумчивые, немного тоскливые глаза.

— Итак, я слушаю ваши претензии, — сказал прокурор.

— Претензии? — зачем-то повторил Беляев и вдруг, взглянув на дверь, увидел Матвея.

На одно мгновение глаза их встретились. По лицу Беляева, по выражению его глаз было видно, что он потрясен этой встречей.

— Я слушаю ваши претензии, — повторил прокурор.

Беляев, заметно волнуясь, сказал:

— Я болен. Очень болен.

— Это дело тюремного врача.

— Да, но от вас зависит разрешение на перевод меня в тюремную больницу.

— Не вижу к этому никаких оснований.

— Основание есть: острый ревматизм. Камера, как видите, сырая, почти не отапливается, а у меня нет даже теплой одежды.

— О теплых вещах пусть позаботятся ваши родственники, друзья… Здесь не богадельня, — уже на ходу бросил прокурор и торопливо заковылял в коридор.

«Так вот где, Тарас Семеныч, дорогой человек, пришлось свидеться», — думал Матвей, выходя из барака.

От волнения у него тряслись руки. Чтобы не выдать своего состояния, он засунул их в карманы и крепко сжал в кулаки.

2

Много дней Матвей ломал голову над тем, как помочь Беляеву.

Первой мыслью было — подружиться с коридорным надзирателем Сидоркиным. Матвей начал заходить к нему на квартиру, угощал его водкой, заводил разговоры о тюрьме, об арестантах. Ему хотелось вызвать в Сидоркине жалость, сочувствие к арестантам. Надзиратель слушал его, кивал головой, а Матвей про себя думал:

«Помоги бог уломать мужика! Может, полено лишнее в печку подбросит или согласится полушубок в камеру передать. Радости-то сколько Тарасу Семенычу будет!..»

Однажды Матвей совсем было приготовился высказать свою просьбу. Неожиданно Сидоркин откинулся на спинку стула, вытянул ноги и, глядя на Матвея остекленевшими глазами, равнодушно сказал:

— Жалеть нам всех, Строгов, не приходится. На всех жалости не хватит. Наше дело простое: отслужил — подавай жалованье.

Кровь точно остановилась в жилах Матвея, когда он подумал, что могло бы произойти, если бы он выболтал Сидоркину свои намерения.

Придя домой, Матвей лег на кровать и провалялся в постели до позднего вечера.

Капка, заглянув вечером, внимательно посмотрела на него.

— Ты, Строгов, — она всегда его звала по фамилии, — болен? Вид у тебя ужасный.

Матвей не пошевелился.

— Нет, Капитолина, я здоров. Просто лихо мне, — сказал он, а про себя подумал:

«Не рассказать ли ей обо всем? Авось что-нибудь дельное посоветует. Бабий ум изворотлив…» И он начал издалека:

— У тебя, Капитолина, бывали в жизни друзья?

— Смотря какие, Строгов.

— Настоящие. Такие, что жизни своей не пожалели бы ради тебя.

— Таких не было.

— Жалко.

— Конечно, жалко, но это не моя вина.

— Ну, а если бы у тебя были настоящие друзья и один из них попал в беду, что бы ты стала делать?

Матвей пристально посмотрел на Капку, и она поняла, что вопрос этот не случаен и за ним скрыто что-то тревожащее ее собеседника.

— Странно! Об этом нечего и спрашивать. Я помогла бы другу любой ценой, — спокойно ответила Капка. Она встала, подошла к Матвею и сказала: — Строгов, к чему ты пытаешь меня? Я вижу, что ты хочешь сказать что-то и не решаешься. Так будем друзьями! Ты можешь доверить мне свою тайну, как я доверила тебе свою.

— Тогда слушай, Капитолина. Друг у меня тут в тюрьме, в бараке политических. Больной, без теплой одежды, должно быть летом арестовали. В одиночке сидит.

— Понимаю. В одиночке может погибнуть, — задумчиво проговорила Капка.

— Ты бы знала, какой это человек, Капитолина! — воскликнул Матвей. — Если бы не он, от меня остались бы теперь одни кости… — И он рассказал об охоте на медведя и о своей дружбе с Беляевым. — Месяц скоро будет, как я его видел. Целый месяц, — с отчаянием закончил он, — и ничем не могу помочь.

По тону, каким это было сказано, Капка поняла, что больше всего Строгова беспокоит мысль о том, что Беляев, может быть, разуверился в его дружбе.

Она решила ободрить Матвея.

— Ну, ничего, Строгов, не печалься. Что-нибудь придумаем. Я помогу тебе. Да он, наверное, и сам понимает, что дело это не пустяковое.

От слов ли Капки или оттого, что он поделился с ней своей тайной, Матвею стало легче.

3

В декабрьскую буранную ночь Матвей долго читал книгу, прислушивался к вою ветра в печной трубе. Заснул — сам не заметил как.

Рано утром его разбудила Капка. Он проспал ночь в одежде, не потушив лампы и не закрыв дверей.

— Строгов, проснись! — Капка тормошила его за плечо.

Матвей вскочил и с удивлением посмотрел вокруг себя, не понимая, почему горит лампа, а не костер, и откуда могла появиться Капка в лесу.

— Ну, очнись, очнись скорее! Дело есть.

— Фу-ты! Почудилось, будто в тайге я, — наконец проговорил Матвей.

— Слушай-ка, — зашептала Капка, — мы с женой Сидоркина подрядились полы мыть в бараке у политических. Сейчас идем туда. Может, твоего друга встречу, что передать ему?

— Не дури, Капитолина, — сказал Матвей строго, зная, что в бараках политических уборка производится обычно уголовными арестантами.

Но Капка не шутила.

— Ты что, дорогой? Я тебе говорю серьезно. Какое-то начальство ждут. Начальник приказал все бараки вымыть.