Америkа reload game (с редакционными примечаниями)

Можно было зайти в один известный ему (лишь по названию, правда) трактир на Лиговке, поинтересоваться состоянием здоровья несуществующего в природе Аполлинария Кузьмича, расплатиться столь удачно обретенной им вновь рваной десятирублевкой – и в ту же минуту пришел бы в бесшумное движение невидимый ничьему постороннему взгляду отлаженный механизм Службы, и парень (со всеми своими свидетельскими показаниями – небезынтересными, глядишь, для Кого Следует), глазом не успев моргнуть, оказался бы, по эстафете, где-нибудь, к примеру, в австрийской Галиции, с новым именем и документами. Однако поскольку происхождение флегмита, разнесшего катер Командора, остается пока непроясненным (да и служебная принадлежность человека-тени, вообще-то говоря, тоже дает пищу для размышлений с неочевидными выводами) – парень вместо той Галиции запросто может упокоиться на дне одной из невских проток. Эрго – этот вариант, самый простой и естественный, для нас закрыт; по крайней мере пока, до выяснения. Организовать парню эвакуацию можно и по-иному. Любой разведчик, как его учили, обязан иметь неизвестную никому, даже в собственной службе, «заначку на последний край»: загодя проработанный во всех деталях резервный вариант отхода, который тебе может пригодиться лишь единожды в жизни (а дай Бог – чтоб вовсе никогда). Такую «заначку» следует иметь везде, даже в собственной столице (а наставлявший его некогда в делах службы Командор так прямо и говорил: «Особенно в собственной столице!») – и у него она, разумеется, тоже наличествовала. Проблема тут – именно в принципиальной одноразовости той «заначки» при ее неделимости … Ну и, наконец, – экспромты. Ротмистр участвовал во множестве рискованных операций, сплошь и рядом относясь к утвержденным в далеком Петербурге планам «творчески» (попросту говоря – как к черновикам и эскизам, в лучшем случае) – и его везучесть можно было нынче числить за твердо установленный эмпирический факт; что, собственно, и легло в основу их «особых отношений» с Командором. Однако вправе ли он играть во вполне привычную ему самому «калифорнийскую рулетку» не только на собственную голову, но и на голову своего малолетнего спутника?

– Спасибо, дядя Паша, – прервал тот невеселые его размышления. – За ясность.

– Да не за что… племянник.

– Зря вы тогда сказали, будто я для вас – вроде как напарник. Я ведь и впрямь поверил…

– Ишь ты! – покрутил головой Расторопшин. – Боевой… Ты мне лучше вот чего скажи: как ты вообще во всю эту историю влез? У графа вашего что – никого повзрослей не нашлось?

– Да это всё дядя Гриша… Граф телеграфическое письмо прислал, ему лично, в собственные руки: так, мол, и так, приезжайте ни часу не медля, вдвоем с дядей Захаром – это ловчий наш, – и непременно Флору с собой прихватите. А дядя Захар как раз в лихоманке слег – жар страшенный, до беспамятства. Тут дядя Гриша мне и говорит: вот, говорит, солдат, твой случай : взводный посреди боя выбыл, заменить некем – так принимай взвод сам, на правах старослужащего, поскольку, говорит, лучше когда плохо командуют, чем когда вовсе никак. У нас, говорит, на Кавказе, многие таким вот манером в унтера вышли, а иные потом и вовсе в офицеры. Ты который год у Захара в подручных ходишь? – третий! С Флорой как раз работал? – с Флорой! Ну так и – вперед! Дарма, что ль, граф тебя всегда отличал, в учебу тогда отдать велел, и вообще?..

– Уважали вы, стало быть, вашего графа, – кивнул ротмистр, не забывая выбирать дорогу: вокруг пошли уже городские дома.

– Знамо дело! Правильный он был человек… И дядя Гриша всегда его хвалил – настоящий, говорил, был отец-командир, очень о личном составе заботился.

Расторопшин вновь понимающе кивнул, не ответив. Самого графа ротмистр на Кавказе уже не застал, но отдаленные последствия деятельности его превосходительства по умиротворению Приморской Черкесии («Нет аула – нет и проблемы», как шутили в штабах…) пришлось разгребать именно их Службе… Впрочем, об этом Саше знать совершенно незачем.

…А он, выходит, опять задремал, угревшись; пролетка стояла в настоящем городском переулке между многоэтажными домами, справа доносился шум большой улицы, а Павел Андреевич слез уже с козел:

– Подъем, напарник! Мы почти на месте, но сейчас будет работа. Готов?

– Да, Павел Андреевич. Так точно!

– Слушай меня внимательно. Сейчас ты возьмешь на руки Флору – тяжеловато для тебя, но деться некуда – и пойдешь вот в этот двор. Он проходной, но перегорожен дощатым забором; четвертая справа доска держится на одном гвозде, верхнем; как пролезете, непременно верни доску в прежнее положение! Дальше начинаешь двигаться вдоль правой стены, до того места, где она делает колено направо…

Заставив юного напарника дословно повторить инструкцию – дважды, ротмистр удовлетворенно кивнул, вернулся на козлы и укатил: следовало избавиться от пролетки, оставив ее невдалеке от ближайшей биржи извозчиков. Саша же нырнул в непроглядную темень проходного двора и через положенное время, двигаясь почти ощупью, уперся в мокрые доски забора: ура! Отсчитал нужную доску, попытался ее сдвинуть, как было велено, и со страхом убедился, что та приколочена на совесть; сам он перебраться через тот забор, наверное, сумел бы, но о том, чтоб перетащить Флору нечего было и думать… Надеясь, что просто обсчитался, еще раз прошелся по доскам, теперь уже строго на ощупь, начиная от стены: да, вот она, четвертая по счету, доска как все другие; слова же «четвертая справа», повторенные дважды, он перепутать никак не мог.

Объяснение могло быть только одно: забор недавно починили; ведь так, небось, и стоял годами – но именно сейчас кому-то стало невтерпеж! В тихом отчаянии (время прохождения маршрута было рассчитано для него Павлом Андреевичем почти по минутам) он принялся пробовать все доски подряд – а вдруг?.. – и спустя небольшое время обнаружил-таки ее, совсем не на том месте; оказавшись же по ту сторону забора, он разобрался, что разночтения в счете приключились благодаря выступу стены, за который прячутся заподлицо крайние три доски. До условленного места на другом конце хитрого лабиринта проходных дворов он добрался уже безо всяких накладок и почти в срок – застав там Павла Андреевича уже колдующим над запертой наружной дверью черного хода.

– Всё – штатно? – отрывисто осведомился ротмистр, не отрываясь от работы.

– Так точно! – Саша запнулся на секунду – стоит ли сообщать о доске, и решил не загружать память Павла Андреевича такой ерундой: нашел ведь в итоге, и ладно.

– А доску как нашел?

– А! Так это была проверка?

– Какая, к дьяволу, проверка!? – придушенным шепотом, и оттого еще страшнее, рявкнул стремительно обернувшийся Расторопшин; мгновенно, впрочем взявший себя в руки. – Саша, раз уж ты сейчас у меня вроде в учениках, как у твоего дяди Захара, запомни: будучи на операции, ты обязан немедля докладывать старшему группы о любом отступлении от плана, о любой мелочи; а то, что проход нашелся в неуговоренном месте – вовсе не мелочь. Сейчас это была моя промашка: не успел когда-то прозвонить маршрут с обоих концов и учесть при инструктаже тот выступ – ты понял, да? – но вообще-то это признаки того, что маршрут под контролем противника, и весьма вероятна засада. Учти на будущее, напарник…

Тут как раз замок щелкнул, открыв перед ними лестницу, на удивление чистую для черной; чувствовалось, что тут обитают солидные люди. Поспешающий через две ступеньки Павел Андреевич с Флорой на руках, избавившийся – вместе с пролеткой – и от кучерского кафтана с капюшоном, и вернувшийся в давешнее свое обличье нищенки, смотрелся тут, мягко говоря, невместно. Однако отворивший им дверь в квартиру (на три коротких звонка) вальяжный барин в домашнем халате, похоже, не только не был шокирован, но даже и особого удивления не выказал:

– О-о! Привет бойцам тайного фронта! – пророкотал он, заключая ротмистра в объятия. – Ну-ка, покажись, Паша… У тебя там как – и вправду башка разбита, или это такая маскировка? Проходите, джентльмены, у меня тут попросту, по-холостяцки…

– Рад тебя видеть, Алекс – не то слово!

– Слова – потом. Давай-ка скидавай свои конспиративные лохмотья и дуй в смотровую: чувствую уже, что шить там придется всерьез, через край… Вас, молодой человек, это, кстати, тоже касается – в смысле лохмотьев. Можете сразу в ванну…

– Постой, старина, я потерплю – не горит. У нас тут на руках еще раненый, совсем тяжелый, – и с этими словами Расторопшин отступил на лестницу, за оставленной там Флорой.

Присевший на корточки доктор лишь присвистнул:

– Да вы что, ребята! Я всё-таки не ветеринар, что я понимаю в собачьей анатомии?

– Зато ты отлично понимаешь в проникающих ранениях и в неотложных полостных операциях в полевых условиях! Терять-то, похоже, уже нечего, так что…

– Ладно. Любопытное ранение… это, часом, не рапира? Как ее угораздило?

– А вот этого тебе лучше не знать.

– Понял. А про время?..

– Около трех часов назад. …Думаешь, опоздали уже?

– Трудно сказать. Парень-то – кто у нас будет?

– Мой человек. Звать его… ну, пусть будет Сашей.

– Да я сейчас не о том. Он – хозяин собаки?

– Можно считать, что так.

– Ладно. Саша, подойди, пожалуйста. Ты как – крови не боишься?

Второй раз за последние часы ему пришлось отвечать на этот, не самый частый в обиходе, вопрос.

– Отлично. Значит, будешь мне ассистировать. А то очень не хотелось бы, чтоб пациент успел прокусить мне руку – покуда не подействовал хлороформ… Ну, что шансов у нас почти никаких – это ты, надеюсь, понимаешь и сам?

– Да. Так точно, ваше благородие.

– Тогда – за работу.

25 Ну, вроде как всё… Отходящая от наркоза Флора («Надо же! никак не ожидал, что выживет, если честно…») пристроена на ближайшее время под опеку доктора, голова зашита и перевязана, и принят уже общеукрепляющий стакан джина (водки англофил Алекс дома не держал принципиально). Бойцам не-тайного фронта было бы самое время повспоминать минувшие дни, устроившись в уютных креслах у камина, тайного же – увы…

– А теперь слушай сюда, старина… old fellow, – промолвил он, отставляя тарелку (веджвудский фарфор) из-под наспех проглоченного ужина. – То, во что я тебя сейчас втянул – очень опасно…

– Опаснее, чем тогда, под Дзау-Джикау и в Ахалкале? – ухмыльнулся доктор.

– Ты будешь смеяться, но – да, опаснее. Намного. Поверь, если б не… э-э… твой холостяцкий нынешний статус… я бы к тебе не пришел.

– Понял. Слушаю тебя внимательнейшим образом. Подписка о неразглашении на вечные времена?

– На этот раз – прямо наоборот.

– Сдаюсь! В смысле – перестал понимать…

– Нас, с напарником и собакой, могут искать… довольно неожиданные службы и персоны. Полиция и голубенькие – это полбеды, этим можешь говорить что хочешь, благо официально мы – не в розыске. Но если, упаси Господь, по нашим следам придут другие – а ты их почувствуешь сразу, – выложи им всю правду про наш визит и отдай собаку. Немедля. И не вздумай тут изображать из себя Муция Сцеволу! Поскольку ты толком ничего о нас не знаешь, есть надежда, что они… не станут прибегать к крайним мерам.

– А что Служба?..

– В данном случае – числи ее просто за одно из подразделений полиции.

– Вот даже как… Ну, тогда тебе, пожалуй, следует знать об одном привходящем обстоятельстве. Саша, – окликнул он паренька, сосредоточенно уминавшего добавку. – Не в службу, а в дружбу: сходи-ка на кухню, последи там за чайником. И тарелку прихвати – а то остынет!..

– Ну так вот, Паша. Голубенькие могут появиться тут в любой момент, по делам, никак не связанным с вашим государственно-секретным псом. Мне, видишь ли, пришлось недавно… с неделю примерно как… оказать срочную медицинскую помощь одному человеку… ну, в тех же примерно обстоятельствах, что и тебе – только ранение там было не в пример серьезнее. Обширный опыт полостных операций в полевых условиях, как ты верно заметил…

– Ёлкин пень, Алекс… – только и сумел вымолвить он, прикинув даты. – Дела твоей полоумной сестренки, да?

Доктор лишь красноречиво развел руками – в том смысле, что родню не выбирают, а кровь – не водица:

– Нынче, Паша, мировым общественным мнением овладела гуманистическая идея о «нейтральности медперсонала». Может, ты там у себя замолвишь словечко, чтоб ее распространили и на тайные войны тож?

– Это не моя война, Алекс, а генерала Чувырлина – так что мой голос тут лишний… Знаешь, совершенно не представляю, как себя вести, повстречав Анну на улице.

– Ну, она-то точно тебя попотчует гремучим студнем, при первой возможности. Как сатрапа режима, ха-ха!

– А чего – ха-ха. Сатрап и есть: присягал…

– Да ладно, брось ты, – ротмистру на миг показалось, будто доктор пытается отыскать на столе, взглядом и рукой, несуществующую баклажку водки – чтоб, значит, развести по кружкам. – Сражаться с врагами страны и сажать противников режима – есть разница? По мне – так очень даже есть!

Вот, для примера, – внезапно рассмеялся он, – не далее как вчера приходил к нам в Университет твой коллега, из Топографической службы. Желал получить неофициальную консультацию: как изготовить в домашних условиях – ты только послушай! – серебряные пули…

«Вот это номер!..» – ахнул про себя ротмистр, и с видимой досадой бросил:

– Совсем молодежь квалификацию потеряла: легенду уже сочинить ленятся… Долговязый такой, застенчивый парень студенческой внешности?

– А вот и нет! Серьезный мужик, за тридцать, из остзейских немцев; представился «майором Петровым» – ну, нешто мы не понимаем!

– Ну и как консультация?

– По первому разряду! Растолковали ему и про гальванотехнику, и про реакцию серебряного зеркала. Потом спросили, шутки ради, не требуется ли ему филолог – рассказать про легенды об оборотнях; оказалось – да, очень кстати! Ну, отвели его к филологам – немало подивившись, конечно, широте интересов нашей разведки… Но я тебе к чему это всё рассказывать стал? К тому, что будь он не из ваших, а из голубеньких – черта с два ему бы на вопрос «Который час?» ответили, какие там профессиональные консультации. Репутация-с!..

Да уж, репутация… Страшная сила и страшная штука. Это чистая правда: задумай «майор Иванов-Петров» заявиться в ту университетскую среду в истинном своем, лазоревом, обличье, ему на вопрос «Который час?» может еще и ответили бы, сквозь зубы, но уж на вопрос «Как мне найти NN?» – точно послали бы в другую сторону, а сами кинулись бы со всех ног предупредить того NN: «Тебя жандармы ищут!!» А ведь голубенький майор-полковник в данном конкретном случае ловит именно что «врагов страны», а не «противников режима», причем, судя по ряду признаков, делает это поперек собственного начальства, и рискует при этом уже не карьерой, а – рассудительной своей немецкой головой… Трагично – откуда ни глянь.

– Спасибо, Алекс. Задолжал я тебе в очередной раз, неоплатно.

– Да, было бы забавно свести суммарный баланс наших с тобой «неоплатных долгов» друг дружке, ей-богу!.. Ладно, сдается, что вон тот костюм тебе подойдет в самый раз: будешь у нас «как денди лондонский одет», ха-ха! Под размер напарника твоего у меня вряд ли что сыщется, извини… Кстати, пора б мне его сменить на кухне – последить за чайником, ха-ха. Как соберетесь уходить – свистните: я выйду с вами через черный ход, со своим ключом.

Критически оглядев обмундирование напарника, явившегося с кухни протирая украдкой сонные глаза, ротмистр остался крайне недоволен. Извлеченный из котомки давешнего босоногого попрошайки наряд – тот самый, что был на парнишке в Том Доме, и в котором, надо полагать, коллеги забрали его из особняка на Морской, или откуда там (…а кстати – откуда? это важно! впрочем, это всё – потом…) – так вот, наряд тот был настолько «нестоличным», насколько это вообще возможно, и тянул просто-таки на особую примету. Денег (из выпотрошенной им по пути Командоровой захоронки, одной из трех) у них было более чем достаточно, но наследить ночной покупкой новой одежды было боязно, а тратить на такое переодевание еще один контакт – жалко.

– Пройдись-ка по комнате, до окна… повернись… еще разок… Эх, черт – хорошо ведь, но слишком уж лежит на поверхности!..

– О чем вы, Павел Андреевич?

– Из тебя вышла бы изумительная девчонка! Но им, к сожалению, это тоже наверняка придет в голову: слишком очевидно…

– Ну спасибо вам, дядя Паша! – надулся парнишка.

– Да не за что, племянник! Такая уж у тебя конституция.

– Что – у меня?

– Ну, телосложение, манера двигаться… стой-стой-стой! – оперативное решение, как водится, пришло к нему внезапно, как раз при взгляде на алексов аглицкий костюм.

– Так! Есть укрытие, где мы будем в безопасности, практически в полной. Но есть и загвоздка: там очень не любят посторонних, и если в нас распознают чужаков – это может для нас плохо кончиться… совсем плохо. Идти туда надо непременно вдвоем, чтоб каждый сыграл свою роль. Если ты готов, можем рискнуть.

– Под вашим командованием, Павел Андреевич – да куда угодно! Это какой-нибудь воровской притон?

– Притон, да. Но не воровской…

Засим ротмистр прочел трехминутную примерно лекцию, вполне академическую по стилю изложения, которую можно было бы озаглавить так: «О нетрадиционных сексуальных отношениях и их социальной роли в привилегированных слоях русского общества середины XIX века». Парнишка сидел пунцовый – хоть прикуривай, а по окончании лекции еле выдавил дрожащими губами:

– Вы… вы… хотите… чтоб… я?..

– Ты чего, напарник, – встречно вытаращился на него ротмистр, – с дуба, что ль, рухнул?! Или как это называют в вашей, Витебской, губернии?

– Простите, Павел Андреевич, – жалобно заморгал тот, – но даже изобразить собой такую… такое… ну, не выйдет у меня, правда…

– Ты, как раз, главное – не вздумай там чего-нибудь изображать : угробишь нас обоих – на раз! Будь самим собой – как вот сейчас. Именно таким ты мне там и нужен. За нитью разговора даже и следить не пробуй. А главное – держи рот на замке, что бы вокруг ни творилось. Ты мне веришь?

– Да, дядя Паша.

– Тогда всё у нас с тобой станцуется, племянник!

26 На пАру, возникшую будто из ниоткуда посреди погруженного в полумрак клуба «Эфиальт», трудно было не обратить внимания: прелестный эфеб в пейзанском наряде, способный заставить любое сердце биться учащенно, и брутальный мачо в безупречном английском костюме и котелке, при виде которого застенчивый вздох: «О-о…» исторгался из груди как бы сам собой… Прекрасные незнакомцы, переживавшие, похоже, даже еще не медовый месяц, а лишь романтическое преддверие его, были поглощены друг другом настолько, что не нашли даже нужным представиться обществу по клубной традиции. Мачо небрежным движением поманил к себе и так уже поспешавшего к ним распорядителя, весьма встревоженного нарушением этикета, и опередил его вопрос своим:

– Perhaps at least here, with my most charming hosts, I might be able to speak my own language, what? It so happens that my French is nonexistent and my Russian shamefully limited. Dear me, I forgot to introduce myself. I’m Captain FitzGerald, Archibald FitzGerald of Valencia FitzGeralds, Bengal Army, staff.  At your service. I am on secondment to the local Embassy.*

– Indeed, a lack of French could create a problem while travelling through Russia.** – сочувственно склонил голову распорядитель.

– Well, I have Turkish, Armenian, Georgian and Farsi to back on, plus a couple of North-Caucasian patois. What do you think, will Farsi do the trick?***

– I beg your pardon, sir, – почтительно осведомился кто-то из зрителей, – but it is said that it is the Bengal Army staff that directs British intelligence work throughout the Middle and Far East. Is that true?****

-------------------------------------

*Возможно, я хоть здесь, под вашим гостеприимным кровом, смогу изъясняться на присущем мне языке? Так случилось, что французским я не владею вовсе, а русским – позорно слабо… Ах, да! – я забыл представиться: Фиц-Джеральд, Арчибальд Фиц-Джеральд – из Валентийских Фиц-Джеральдов, капитан штаба Бенгальской Армии, к вашим услугам. Временно прикомандирован к здешнему посольству.

**Без французского при путешествии по России у вас могут возникнуть проблемы, сэр.

***Ну, у меня еще имеются в запасе турецкий, армянский, грузинский и фарси, плюс пара северокавказских наречий; как думаете, фарси не поможет делу, нет?..

****Простите, сэр, утверждают, будто именно штаб Бенгальской армии направляет работу британских секретных служб по всему Среднему и Дальнему Востоку. Это действительно так?

-------------------------------------