Против часовой стрелки

Могилу вырыли неподалеку от склепа Грудена с ионическими колонками, блестевшего из-за пыльных и недвижимых кипарисов. В небе сгущались дождевые тучи, Иде вспомнился приснившийся ей сегодня слон с поднятым хоботом. Свет был такой же резкий, как свет карбидки, и ей вдруг показалось, что она даже слышит кларнет. Снова подходили люди с выражением соболезнования. Молебен кончился быстро. На мгновение Ида абсолютно физически ощутила бабушкино присутствие. Бабушкины жуткие ночи тоже принадлежали ей, бесконечные, заполненные слезами, как звездами, которые светятся нежностью. «Это был единственный близкий мне человек…» — подумала она. Подошли певчие, старые отцовские приятели, и запели заупокойную. Ида услышала, как отец шепнул матери:

— Их надо будет угостить.

Мать согласно кивнула головой.

«Даже сегодня эта покорность».

Бабушка оторвала ее голову от своей груди. «Ступай, деточка, попрощайся с родителями перед сном!» Преодолевая страх, она пошла. Бабушка послала ее в контору. Дверь была открыта. Отец диктовал, а мать, ссутулившись, сидела за письменным столом, писала цифру за цифрой. Было видно, что вся она дрожит от злости. Ида не переступила порога, оставшись в темноте. «Сегодня самая большая выручка». Мать не отвечала. Тогда отец взял ее под мышки, поднял. «Ну, чего ты!» Он засмеялся и начал расстегивать на ней кофту. Замирая, мать коротко и отрывисто вскрикивала.

Облака набежали на солнце, бросая фиолетовую тень на уже наполовину засыпанную бабушкину могилу. Иду пронзила мысль: «Меня ждала та же участь… та же покорность».

Могильщики стали расходиться.

— Пойдемте! — сказал отец.

— Что дать певчим? — спросила его мать.

— Вина, — ответил отец.

Ида шла к выходу вместе с Эди.

— Отец мог бы избавить себя от подобного расхода. — Она посмотрела ему прямо в лицо.

«Когда я впервые увидела тебя, твое лицо излучало одно лишь сияние». Она встретила его у реки. Было чудесное утро, его лицо расплывалось в улыбке. Он оставил приятеля и пошел за ней… Теперь лицо его обрюзгло, губы слегка тряслись, над бровями повисли капельки пота.

Он хотел взять ее под руку, но она увернулась.

— Как ты думаешь, — спросил он, — что, если одолжить у тети Аги денег на магазин?

— Нет. Не будет у нас магазина…

Усмехнувшись ему в лицо, она обогнала его. Ей показалось, что она ступила на трудный, но спасительный путь.

Перевод Т. Жаровой

Бено Зупанчич

Сторожевая вышка

Уже больше года его любимым местом была сторожевая вышка номер три. Деревянная и обшарпанная, с разбитыми окошками, она как-то застенчиво и робко приютилась за казармой, возвышаясь метра на четыре над колючей проволокой. Казарма расположилась на холме над лугом, раскинувшимся с севера на запад вдоль реки до леса. За проволокой, натянутой на белых бетонных столбах, вьется проселочная дорога, чем-то похожая на крестьян, которые ходят по ней, — летом пыльная, в остальное время — грязная. Некошеный луг великолепен, трава высокая, сочная. Его орошают два канала, проведенные от реки. Зеленый манящий лес метрах в трехстах от казармы. Побежать бы туда, лечь в холодке и подсвистывать птицам, ни о чем не думая.

С поста номер три открывается удивительный вид — луг, простирающийся до реки (портит картину лишь навоз, его свозят из конюшен и складывают в большую четырехугольную кучу), река и поля на другом берегу; на западе вдоль дороги до леса тянется живая изгородь, на опушке между двух могучих сосен приютился белый каменный домик с черепичной крышей. Рядом огороженный двор, колодец, молодой фруктовый сад и пашня. Даже в темноте ночи белые стены светятся, а окно смотрит прямо на часового.

Правду сказать, хорошо здесь, хотя зимой, по ночам, когда завывает злая буря и несчастная вышка стонет, словно раненый, становится жутко. От этого стенания и свиста ледяного ветра мороз продирает по коже и замирает сердце, которое трепещет как неверное пламя зимнего охотничьего костра. Появляется жгучее, но невыполнимое желание стать маленьким, незаметным, скрыться куда-нибудь от безжалостных порывов ветра. А в знойный полдень тебя будто ошпарили кипятком, и расплавленный солнечный диск дрожит перед глазами. Спрятаться некуда, черепичная крыша домика раскаляется добела. И все-таки хорошо здесь. Весной и летом вода в реке прозрачная, луг окутан легкой дымкой, бело-красный домик прячется в тени сосен, озорные воробьи купаются в пыли на дороге.

Вечерние и ночные часы для караульного самые приятные. Например, с семи до девяти: воздух постепенно остывает, смеркается, загорается закат, на фоне которого отчетливо вырисовывается силуэт леса, а в оврагах посреди луга громко поют лягушки, и домик становится по-настоящему белым. В эти минуты, когда вокруг такая красота, невольно жалеешь, что уже пора спать. Или с девяти до одиннадцати: жизнь в казарме замерла, на дороге никого, лягушки расходятся вовсю, а в домике зажигается свет, который в одиннадцать обычно гаснет. Между одиннадцатью и часом воздух еще теплый (особенно хорошо, если ночь лунная), в ясной вышине мерцают звезды, когда нет тяжелых дождевых облаков, а легкий ветерок не освежает. В домике темно, лишь тускло светится маленькое окошко — кто знает, быть может, лампадка перед иконой или какой-то ночник. Огонек горит до утра, подмигивая караульному, как старый знакомый. После часа наступает полная тишь — умолкают даже лягушки, нет-нет мягко прошелестят крылья ночной птицы; приблизительно в половине третьего где-то вдалеке прокричат первые петухи, потом вдруг залают сразу все собаки, и опять молчание. С трех до пяти дует свежий восточный ветер, предвестник солнца; над лугом стелется легкий туман, который поднимается с реки.

Все здесь караульному знакомо до мелочей. Он внимательно осматривает каждый предмет, и взгляд его отмечает самые незначительные перемены.

Его товарищи предпочитают нести караул на «городской» — восточной или южной стороне. Там они глазеют на девушек, спешащих по дороге, настроение заметно поднимается, если девушки веселы, — кажется, и ты причастен к этому веселью беззаботной юности. Обычно он менялся с кем-нибудь, если выпадало дежурить на «городской» стороне, и все оставались довольны. Здесь ему нравилось больше — во-первых, покой, красота и еще… кто знает что еще.

На дороге почти безлюдно. Днем крестьяне провезут на поля за лесом навоз, а возвратятся с дровами, иногда пройдут рыбаки и лодочники. Но было тут для него что-то более важное, чем эти крестьяне с навозом, дровами, удочками и лодками.

Здесь шла своя жизнь, за которой он уже давно наблюдал бдительным оком часового. Больше года взгляд его был устремлен на крошечный уголок мира у реки, который для него был подобен сказочной стране, бесконечно далекой, достойной лишь немого восхищения. Так было до сегодняшнего вечера, пока он сам не соприкоснулся с этой жизнью, на которую раньше мог смотреть лишь со стороны. Она ему всегда представлялась неким чудом, но вот видимость чего-то недосягаемого исчезла — где-то за казармой залаяла собака. Караульный вдруг замер и задумался над чем-то, что ему предстояло осознать.

Любое дыхание жизни тут, внизу, напоминало ему о чем-то давно ушедшем и сокровенном. С прошлым его связывала только память, этот драгоценный и верный спутник нашей жизни.

Он никогда не сравнивал себя с этим человеком, хотя бы потому, что совсем не был похож на него. Приятный мужчина, черноволосый, кудрявый, среднего роста, крепкий, постоянно, кроме воскресенья, в форме железнодорожника. Сначала он жил в домике с матерью, которая никогда далеко не отлучалась, прогуливалась по двору или дремала на деревянном крыльце.

Завидев его, караульный улыбался. Так мы посмеиваемся над старыми служаками, у которых, кажется, размеренный образ жизни вошел в кровь и малейшее его нарушение для них словно гром среди ясного неба. Он видел его всегда в одно и то же время. Мужчина уходил утром в половине пятого, а днем в половине третьего возвращался. И был настолько точен, что впору спокойно проверять часы. Ровно в четыре в окошке загорался свет, в половине пятого распахивалась дверь домика, на траве возникал яркий треугольник, и мужчина, закуривая на ходу, спешил по дороге.

Караульный, хотя и уважал порядок — к этому приучала солдатская служба, — все же больше любил людей, которые не были столь педантичны и могли иногда отдаться чувству — будь то гнев или радость. Его не оставляло ощущение, что педанты где-то в глубине души страшно пресны, как пустая армейская похлебка, а их усердие скрывает страх перед чем-то, что можно назвать уверенностью в себе. И еще он осуждал в них проявление чрезмерной ожесточенности, когда дело касалось их собственности.

Как и все молодые, караульный легко судил о людях и их поступках, он думал о них и выносил свой приговор, стремясь при этом походить на умудренного опытом пожилого человека. Родись он лет на двадцать раньше, рассказать о его судьбе было бы просто. Но все обстояло иначе, потому что с раннего детства жизнь вовлекла его в бурный круговорот и дала четкое понимание того, что он равноправный член общества и несет свою долю ответственности за события, которые одних воодушевляли и окрыляли, возрождали их подавленное самосознание и тысячу раз обманутые надежды, а других вдруг приводили в отчаяние и навсегда отнимали у них вместе с имуществом душевный покой. Жизнь — во время войны и после нее — он постигал постепенно, по мере того, как взрослел, это была пережитая им самим и достаточно ясная для него реальность. Реальность, которая озаряла будущее.

Естественно, с ним происходило все то, что происходило с другими людьми. Истины, которые, невзирая на его наивность и увлеченность, казалось бы, проясняли события напряженной жизни, неоднократно менялись при решении личных, будничных проблем. В двадцать лет, со всей серьезностью рано повзрослевшего человека, он должен был решить вопрос: не преступление ли любить теперь, когда вокруг столько дел и забот? Имеет ли он право отдаться любви, как того требует сердце? А вдруг это пережиток мещанского эгоизма, эпитафия поверженному прошлому? И когда он все же полюбил, подобно многим, его неотступно преследовала мысль, что он повернул вспять и в один прекрасный день превратится в обывателя, чиновника с четким распорядком дня, как на службе, так и дома. Именно с такими думами полтора года назад он очутился здесь, на этой сторожевой вышке, откуда теперь с удивлением наблюдал за жизнью маленького домика, поглощенный мыслью, которой одновременно и радовался, и стыдился.

После полудня он видел мужчину то в саду, то на поле, то на реке. Этой весной, хотя ему кажется, что прошел год, караульный видел его и по вечерам. Мужчина уходил в сумерках, а возвращался совсем поздно. Шел он в сопровождении высокой, стройной девушки, черноволосой, с матовой кожей.

Поначалу он посмеивался над ними, потому что был уверен, что человек этот — никчемный, лишенный широких взглядов и возвышенных чувств. Обычно они останавливались около живой изгороди, как раз под вышкой. Караульного видеть они не могли — он был в тени акаций и имел возможность спокойно наблюдать за ними. Они стояли, шептались и целовались. Иногда садились на траву у дороги и тихонько разговаривали. О чем, он не слышал, но ему казалось, что угадывает каждое их слово. Потом они опять начинали целоваться и, распаленные, утопали в траве за акациями: в такой поздний час нечего было опасаться, что кто-то пройдет мимо. Попрощавшись, они расходились каждый в свою сторону и еще долго оглядывались друг на друга. Так мы оглядываемся на прошлое, о котором никогда не знаем, вернется ли оно.

Постепенно — он не понял когда — его усмешка, которая должна была означать, что сам он бесконечно далек от подобных ощущений, исчезла. Незаметно наблюдая за ними, он чувствовал, как душа его согревалась.

Все чаще возвращался он к своим воспоминаниям.

И я был таким же, размышлял он однажды вечером; так же гулял по ночам, обнимая ее, и ночь всегда казалась короткой. Где же все это? — думал караульный. Уж не пригрезилось ли?

Мария чуть пониже, сравнивал он, и волосы у нее светлее, грудь поменьше, глаза серые. А щебечет точно так же, как эта, и такая же горячая, и наверно обе одинаково сладко утомляют и баюкают. В прохладе весенней ночи они с Марией сидели в лесу на поваленной сосне и смотрели на звезды. Как у Доде провансальский пастух со своей Стефанеттой[12]. Когда-то он читал про них.

«Ой, сколько же звезд!» — чуть слышно, почти испуганно выдохнула Мария и нарушила тишину, в которой раздавалось только биение их сердец.

Он ответил ей совсем просто:

«Много!»

Его забавляло, как она ужасно боялась ненароком испачкать юбку в смоле.

Вдруг она вскочила и побежала. Он за ней. Они ловили друг друга под сенью деревьев, сквозь темные кроны которых проглядывало серебристое небо, хохотали и наконец, утомленные, упали на мягкий мох. И опять она думала о том, что мох влажный. Когда возвращались в город, Мария прижималась к нему, и он испытывал блаженство, оттого что она опиралась на его руку.

Да и было ли это?

Те двое, внизу, иногда, встретившись у акаций, целовались и шли к реке, садились в лодку и исчезали во мраке, оставляя за собой на водной глади серебряную борозду. Возвращались всегда очень поздно. Он шел медленно, должно быть опьяненный красотою ночи и любовью; нет-нет, словно забыв, где находится, вскидывал голову и удивленно оглядывался по сторонам.

В лунные ночи влюбленные напоминали ему историю аббата Мариньяна[13]. Аббат убегал от луны и любви, не понимая, что это такое, чувство это было ему неведомо. Но я-то знаю, думал караульный, я это пережил, и все же, как аббат Мариньян, я повержен.

Для меня эта вышка стала окном в мир любви, говорил он себе; отсюда я смотрю на влюбленных и вспоминаю о том, что когда-то было у нас с Марией.

Это «когда-то» уже так далеко, оно стало почти мечтою, хотя караульный понимал, что не испытал в жизни многого. В сердце оставался уголок, куда ему не хотелось заглядывать.

Эти двое, бормотал он не раз, бередят воспоминания, направляют ход моих мыслей, будоражат меня и успокаивают, огорчают и радуют, а возможно, даже обманывают.

Кто знает, спрашивал он себя иногда, вспомнили хоть раз эти два беззаботных человека, что совсем рядом граница? В рощице на холме, ступенькой прилепившемся к горе, днем хорошо просматривается застава. Скорее всего, они и не знают, что на днях там убили пограничника.

До других им нет дела! — почти со злостью думал он. Живут себе, и любовь — единственная их забота. А может, я несправедлив, упрекал он себя тут же, я ведь не знаю их и сужу только по тому, что вижу. Разве думали мы с Марией о чем-то, кроме любви? Ну, конечно, отвечал сам себе, охваченный энтузиазмом, он был переполнен возвышенными мыслями, и ему казалось, что этого воодушевления довольно для личного счастья и благополучия окружающих.

Но, вспомнив о Марии, вынужден был признать, что после войны, когда он, захваченный жизнью, бурлящей словно молодое вино, размышлял о будущем страны, она заботилась лишь о собственной внешности; и не столько чтобы нравиться ему, а просто — для себя. Так женщина смотрится в зеркало и говорит: меня любят, я красива! И, пожалуй, больше радуется тому, что красива, ведь именно поэтому всегда будет любима — как уверяет ветреная молодость.

В то время как он мысленно представлял себя выступающим перед тысячами людей, которые в следующий момент под его руководством совершат нечто великое, она всерьез обдумывала, где бы достать деньги на шубу. В шубе она будет нравиться ему еще больше, убеждала себя Мария, и действительно будет достойна его обожания. Из книг она знала, что когда-то женщин не только любили, но и обожали. Она с удовольствием думала об этом, как думают о чем-то, наполняющем сердце отрадной надеждой.

Он знал, что Мария выросла в семье, где ей не могли обеспечить средства для той жизни, о какой она мечтала, но зато создали у нее типично мещанское представление о счастье; так смотрят на жизнь студентки-провинциалки, которые по приезде в город первым делом бегут в оперу. Послевоенное время внушило ей доверие к людям такой закалки, какую получил наш караульный.

Неосознанная расчетливость и искренние порывы сердца подталкивали к нему Марию. Он же в своей юношеской самонадеянности и доверчивости опасался лишь упреков собственной совести. Хотя сердце и молодость ввергли его в объятия любви, в нем постоянно жила мысль о том, что, наверное, он эгоист и слишком много времени и сил отдает личному счастью.

Теперь, стоя здесь на часах, он беспрестанно возвращался к этой мысли. Не переставая поглядывать на влюбленную пару, он силился припомнить мельчайшие подробности последних лет своей жизни, чтобы до конца осмыслить их.

В один прекрасный день он понял, что девушка переселилась в домик. Не стало прогулок по залитому лунным светом берегу, не стало поцелуев, единственным свидетелем которых был он. Ему казалось, они подшутили над ним и потому спрятали свою любовь за каменные стены.

Теперь жизнь, за которой он так прилежно наблюдал, несколько изменилась. По утрам мужчина, как и прежде, уходил. После полудня, когда он должен был возвратиться, она встречала его. Кутаясь в шерстяную шаль, ступала она с камня на камень по раскисшей дороге, и ее щеки горели от порывистого осеннего ветра. В высоких ботинках, закутанная, она казалась совсем другой, мало похожей на ту девушку в легком летнем платье, туфлях на босу ногу, с распущенными по плечам волосами.

Обычно она заранее приходила к живой изгороди и там ждала его. Он подходил, они целовались, он обнимал ее за плечи, и они шли домой. Вероятно, по дороге он рассказывал ей обо всем, что произошло за день. Если она чуть запаздывала и видела, что он уже появился, то бежала ему навстречу, как будто ни за что на свете не хотела опоздать на ежедневное свидание у акаций.

Глядя на нее, караульный вспоминал, что Мария была значительно моложе. Когда они познакомились, она только что закончила торговую школу. Мария была бойкой, легкомысленной, наивной девчушкой, говорил он себе, и не больше. На мир она смотрела сквозь свои детские грезы. А когда она сказала ему, что беременна, они очень долго не могли осознать, как это все изменит. Тут он вспомнил, что тогда у него был всего лишь один костюм, грубые сапоги и штормовка, которую он надевал, когда приходилось ездить по селам. Но в то время это его мало интересовало, он больше думал о Марии, которая стремительно превращалась из девушки в женщину, так быстро, что он просто изумлялся. Жизнь, что зарождалась у нее под сердцем, помогала ей взрослеть.

Больно было вспоминать то время. Его юношеская любовь вдруг укрепилась, как будто в море переполнявших его чувств был брошен надежный якорь.

Здесь, в домике, происходило нечто похожее. Неожиданно он обратил внимание, что девушка уже не спешит. Она осторожно ступала по неровной дороге, словно шла тут впервые. Она изменилась, пополнела налицо, девичьи привычки исчезали, она становилась женщиной. Когда они возвращались домой, она крепко держалась за его локоть и шла чуть — всего на полшага — сзади. Он выступал важно, заметно гордясь, что скоро станет отцом. Помогал ей перебираться через лужи и поддерживал, где было скользко.

Эти двое, опять думал караульный, живут словно голубки, укрывшись от городской суеты в своем гнездышке. Белый домик, тенистые сосны, манящий лес, живая изгородь, которая скрыла столько их поцелуев, река и лодка, неслышно уплывающая в ночи, — все это окружает их любовь. Быть может, и огонек горит всю ночь напролет только для того, чтобы он мог видеть ее каждую секунду. Да разве сам он, пробудившись ото сна, не хотел видеть Марию, как она спокойно спит — волосы разметались по подушке, легкая улыбка на красивом лице? Он зажигал бы свет, если б не боялся разбудить ее.

Иногда он не слышал ее дыхания и потому поспешно протягивал руку и касался ее груди, чтобы ощутить мирное биение сердца.

Много раз они говорили о ребенке.

«Если будет мальчик, — говорил он, — назовем его Тине, в память о дяде Тине, который погиб. Мы воспитаем и выучим его, чтобы не был он таким балбесом, как я, чтобы ему не нужно было из-за каждой ерунды заглядывать в книгу. Моя юность прошла в скитаниях, и я ничего-то путного не знаю. Когда он вырастет, не будут вручную прокладывать дороги и возить лес на лошадях. Ему не придется идти на ощупь, как вынужден был делать я. Он станет хорошим, гордым и умным человеком».

«Если будет девочка, — вторила она, — пусть будет учительницей. По-моему, это очень хорошая и подходящая для женщины профессия. Учительницы всегда удачно выходят замуж».

«Не знаю, — колебался он. — Пожилые женщины — хорошие учительницы, и эта работа им подходит. А о молодых этого не скажешь. Насколько я знаю, они сами как дети и не больно-то умны».

«Если они молоды, — возражала Мария, — могут быть и не слишком умными. Зачем им?»

«Это верно, — соглашался он. — Но сейчас профессия учителя очень трудная и важная. Люди больно придирчивы, когда дело касается учительниц. Стоит заметить какую-нибудь мелочь, как уж из мухи делают слона».

«Да перестань ты!» — смеялась она.

Потом он вспомнил свою квартирку, устроенную на скорую руку: деревянные скрипучие ступеньки, тесная комнатушка, дешевая мебель (от одного ее вида можно расплакаться!), кухня — корыто с бельем, веревки, натянутые под потолком, над кроватью полки с книгами — так и не успел ни одной до конца прочитать, и Мария в зеленом домашнем халате. Вспомнил обо всех мелочах, которых недоставало и на которые обращаешь внимание только в особых случаях: если их нужно купить, когда их нет, и куда их деть, когда они есть.

Мария стояла у него перед глазами в своем зеленом халате. Она ждала его как моряка — никогда не знала наверное, когда он вернется. Поначалу ей было страшновато одной в квартире, потом, с приближением родов, боялась оставаться без него, а после вообще не могла выходить из дома.

Его не беспокоило, что у них не было ночника, что у стульев шатались ножки, а на стене не висел ковер. Его просто радовал свой угол, ребенок, который весело смеялся, когда с ним играли. Ему хватало крыши над головой, дома, куда можно было вернуться с дороги. Он отдыхал на кухне, умывался под краном, оставлял в прихожей сапоги и даже не слышал, как ворчала Мария, что они грязные. Потом он брал на руки ребенка и расхаживал с ним по комнате, довольный, что опять дома и что у него такая прелестная дочурка. Его не раздражали те мелочи, из-за которых сердилась Мария.

Человеку нельзя быть мелочным, повторял он. Но все же иногда осторожно подумывал — быть может, это лишь отговорка, которая отвлекает от чего-то важного.

Он ничуть не удивился, когда Мария вдруг сказала:

«Я больше не могу так. Тебя постоянно нет дома. Твои дела важнее для тебя, чем семья».

Ему казалось, что возразить нечего. Он подумал о Боснии, где дважды прожил по полгода, потом вспомнил, как заготавливал лес, подумал о школе, которую бросил, потому что был нужен в другом месте и нужен был именно он. Когда он вспомнил все, то решил, что она оскорбляет его. Поэтому промолчал. Пожалуй, ради любви она могла бы чем-то пожертвовать, сказал он себе. Она не понимает, что я делаю черную работу, за которую мне, возможно, никто даже спасибо не скажет, однако делать ее надо. Жаль, думал он, что она представляет себе жизнь не так, как я. А дела теперь обстоят именно так, как я их понимаю, и поэтому я доволен.

«Это не жизнь», — сказала она ему, в глазах у нее стояли крупные, прозрачные, почти детские слезы.

Товарищ, с которым он пытался посоветоваться, отшутился:

«И зачем ты отхватил такую штучку? Тебе бы найти крестьянскую девушку, привычную к работе. Эта городская краля не для тебя — води ее с прогулки в оперу, из оперы в кино, из кино в кафе».

«Иди ты к черту!» — оборвал он его и ушел.

Теперь ему казалось, он понимает, чего хотела Мария. Она бы с удовольствием жила так, как эти двое в домике. Ей нужно было нечто привлекательное, романтичное, жизнь, которая бы возвысила ее, она желала быть в центре внимания. Она бы не задумывалась о том, что кому-то на этом свете живется плохо, если бы он катал ее ночью в лодке и пел серенады. В весеннее воскресенье, собирая подснежники на опушке леса и радуясь их безупречной белизне, она и не вспомнила бы, что вчера убили еще одного пограничника и две женщины в черных платках — мать и невеста — весь день проплакали в казарме. Ей не нужно было бы стирать пеленки, а вместо того отправиться на утиную охоту или в лес по грибы и каштаны. Старая мать смотрела бы за ребенком, а они вдвоем радовались бы солнечной осени и целыми днями гуляли в винограднике.

Она помнила о том, что не хватает денег, что у них нет ковров и что она часто остается одна. И еще о том, что все-то она себе представляла иначе, черт знает как, а только совершенно по-другому.

Тогда он впервые ясно ощутил, как счастье, ради которого он пожертвовал даже спокойствием собственной совести, уплывает у него из рук. А не есть ли это расплата за эгоизм, спрашивал он себя. Или я должен поддаться ее мещанским привычкам, ее вкусу, ее несуразным желаниям? В конце концов он занял деньги — даже теперь при мысли об этом кровь бросалась в голову — и купил ей велосипед. Она очень обрадовалась, но едва поинтересовалась, как и где он раздобыл деньги. Он делал вид, что тоже радуется, хотя покупка велосипеда тяготила его душу, словно самый страшный грех.

Этот велосипед, сказал он себе, был совершенно ни к чему. Велосипед есть велосипед. Поступок на самом деле был смешным. Он представлял, как Мария сейчас, когда ждет его, ездит на велосипеде. Велосипед не имеет никакого отношения к человеческому счастью. Пусть я нарушил свои принципы, пусть купил его, все равно зря.

Кто знает, думал он иногда, быть может, и эта жизнь, что течет тут в домике, — тоже только обман? И не исчезло ли давным-давно все, что очаровывало меня, когда я наблюдал за ними?

Порой караульному казалось, что он видит их сидящими у лампы и прикидывающими, как бы повыгоднее потратить свои заработанные. Он утаил несколько монет на пол-литра вина в железнодорожном буфете, а она чувствует, что цифры где-то расходятся. Они не смотрят друг на друга и, уже лежа в постели, долго не засыпают и не знают, о чем говорить.

А может, уверял он себя, и эти двое представляют свою дальнейшую жизнь каждый по-своему. И когда в один прекрасный день они поймут это, не станут ли ссориться из-за мелочей?

Такие мысли заставляли караульного еще внимательнее приглядываться к ним. Он бы с удовольствием подслушал, о чем они говорят, когда в воскресный полдень лежат себе в саду, а рядом в большой плетеной корзине спит ребенок. Она все еще ходила встречать его. Нужно было признать, что она стала очень красива, расцвела, пополнела, потемневшие волосы подобраны. Женщина казалась умиротворенной, и он бы многое дал, чтобы хоть на мгновение заглянуть в ее глаза. Муж ее тоже как будто окреп. Когда обнимал ее за плечи, она должна была ощущать уверенность и надежность его руки. Караульный часто видел, как он сажал ребенка на закорки и скакал возле дома.

И Мария была такой же, до тех пор, пока взор ее не потух от сдерживаемой боли, от страха перед жизнью, которая непонятным образом обманула ее.

«Я еще не жила!» — сказала она ему однажды.

Это, однако, удивило его.

«А что, по-твоему, означает жить?» — спросил он.

«Наверно, не только стирать пеленки, — бросила она, — каждый день считать гроши, стоять в очередях то за молоком, то за мясом, то за картошкой. А потом ждать мужа, чтобы выстирать ему рубашку, и он уйдет опять. Наверно, и ты не думаешь, что это рай?»

«Какой же, по-твоему, должна быть жизнь?» — наконец с трудом выдавил он.

«Да ну тебя! — произнесла она обиженно. — Нет у тебя ни глаз, ни сердца!»

Он никогда прежде не думал о суетных, житейских мелочах. Жизнь была ему интересна только тогда, когда нужно было организовать бригаду, построить железную дорогу или помочь в заготовке леса.