Война торговцев космосом

— Мы сделаем это, — решительно заявил я. — И вот еще что. Вглядись в того, кто упал. Тебе он кого-нибудь напоминает?

Диксмейстер зафиксировал кадр и внимательно вгляделся в него.

— Нет, не напоминает, — наконец неуверенно признался он. — Хотя, может быть… — Он осекся. — Президента?

Я кивнул.

— Но ведь он наш? Разве мы не хотим, чтобы наш человек…

— Первое, чего мы не хотим, Диксмейстер, — прервал я его, — это, чтобы наш человек проигрывал, кто бы он ни был… Я уже говорил тебе о предварительных выборах. Если он победит, что ж, мы дадим ему еще один шанс. Но если случится так, что наш растяпа, свалившийся с велосипеда на гонках, способен обогнать нашего президента на «праймерис» [1], почему бы не дать ему шанс. Пустим в ход эту пленку. Займись монтажом кадра с падением. Дай упавшему лицо Президента, без резкости, смазанно, так, чтобы сходство лишь угадывалось.

Диксмейстер оторопело глядел на меня. Но понемногу что-то начало срабатывать в его башке, и наконец он расплылся в подобострастной улыбке.

— Феноменально! — завопил он. — Вы выдали еще один шедевр, мистер Тарб!

Да, меня буквально распирало от гениальных идей. Но почему-то на душе было прескверно.

К пятнице я уже иссяк. Митци, с которой я столкнулся в холле, при виде меня, должно быть, испытала что-то вроде легкого шока.

— Что с тобой, Тенни? — испуганно воскликнула она. — Ты не спишь, моришь себя голодом?..

Но Хэйзлдайн, подхватив ее под локоть, уже тащил к лифту. Митци еще несколько раз обеспокоенно оглянулась на меня.

Да, я чертовски похудел. Да, я не спал. Я был на таком взводе, что даже Нельсон Рокуэлл не отваживался приставать ко мне.

Казалось, я должен был бы чувствовать себя отлично. Дела шли хорошо, будущее сулило перспективы, каких у меня никогда еще не было. Митци и Хэйзлдайн вот-вот сделают решающий ход. Я ежедневно, даже ежечасно доказывал им свою полезность и лояльность как союзник. В моем воображении возникала картина недалекого будущего, когда у меня будет кабинет на пятьдесят пятом этаже нашей башни с настоящими окнами и, возможно, персональным душем…

И вот этот день настал. Случилось все в эту же пятницу, в четыре пятнадцать пополудни. Я только что вернулся из клиники неврозов, где пытался подобрать кандидата в судьи Апелляционного суда. Войдя в Агентство, я тотчас же понял, что что-то случилось. В вестибюле стоял гул голосов, люди собирались группками, о чем-то переговаривались и перешептывались, лица у всех были растерянные и испуганные. В лифте я услышал имя Митци Ку, произнесенное одной из наших младших сотрудниц, шептавшейся с подружкой. Выйдя из лифта, я подождал ее на площадке.

— Митци теперь у нас босс, не так ли? — спросил я с беззаботной улыбкой.

Она как-то странно посмотрела на меня.

— Да, она — босс. Но только не у нас, — ответила она и, отодвинувшись от меня, поспешила уйти.

Охваченный недобрыми предчувствиями, я немедля направился в кабинет Вэла Дембойса.

— Вэл, дружище, что случилось? — с тревогой воскликнул я. — Сменилось начальство?

Он буквально пригвоздил меня к месту своим холодным взглядом.

— Руки! — прошипел он. — Убери руки со стола. Ты портишь полировку.

Да, в Агентстве стряслось что-то нешуточное, подумал я.

— Вэл, прошу тебя, объясни, что произошло.

— Все это дело рук твоей подружки Митци и этого борова Хэйзлдайна. Нет, они не скинули Старика. Они взяли его на испуг, провели за нос. Обычный прием, старый, всем известный «маневр Икана».

— Икана? — в испуге повторил я.

Он кивнул.

— Да, хрестоматийный, вошедший во все учебники, древний, как сам Карл Икан, способ шантажа и обмана в бизнесе. Запугали Старика, пригрозили, что скупили все акции Агентства, создали панику на бирже и, выгодно сбыв ему свою долю акций, тут же купили собственное агентство… Понятно?

А я, дурак, ничего не видел, ничего не знал!

Шатаясь, как слепой, я побрел к двери. И тут он крикнул мне вслед:

— Для тебя есть еще одна персональная новость. Ты уволен.

Эти слова заставили меня немедленно вернуться.

— Ты не можешь меня уволить, — еле вымолвил я.

Он нахально улыбался.

— Не можешь. Мой проект «Помоги себе сам»… — лепетал я.

— Он в надежных руках. В моих надежных руках.

— Но… но… — наконец вспомнил я бесспорный аргумент и уцепился за него, как за соломинку. — Мой контракт! Я специалист высокого класса!.. У меня гарантии, права… Меня нельзя так просто уволить…

Он с раздражением посмотрел на меня и поджал губы.

— Гм… — хмыкнул он и со свистом втянул воздух сквозь сжатые зубы. Включив компьютер, он набрал мой код и несколько минут изучал то, что появилось на экране.

Наконец его хмурое лицо разгладилось.

— Вот как! — воскликнул он. — Я и не знал, Тарб, что ты у нас патриот, — промолвил он притворно уважительным тоном, — Значит, ты резервист. Да, я не могу тебя уволить, ты прав. Но вот отправить тебя в долгосрочный отпуск для несения военной службы эдак на годик или два — это я могу! Кажется, сейчас идет очередная переподготовка резервистов.

Я почувствовал, как внутри у меня все похолодело.

— Это чудовищно! Моя должность остается за мной… Когда я вернусь…

Он сочувственно пожал плечами.

— Я тоже оптимист, Тарб, и надеюсь, что сюда ты уже не вернешься.

Падение Тарба

I

Я понимал, что мое согласие стать резервистом армии в студенческие годы было ошибкой, но кто знал, что это так серьезно. В десять лет ты вступаешь в детскую организацию пропагандистов рекламы, в пятнадцать — ты член Молодежной торговой лиги. А в колледже тебя ждет военная подготовка в резервных войсках. Все проходят через это. Два курса военной подготовки засчитывались за целый семестр учебы, и освобождали от изучения английской литературы. Немало умников этим воспользовалось. Кому-то это сошло, а кому-то, вроде меня, нет. Если бы я взял себя в руки и пораскинул мозгами, может, я и нашел бы выход: обратился бы к Митци, упал бы к ее ногам, попросил бы помочь мне, нашел бы врача, который подтвердил бы мою непригодность к несению военной службы. Или покончил бы счеты с жизнью.

Кажется, я выбрал последнее. Я налег на Моки-Кок, только теперь я еще запивал его Вод-КО-Ромом изрядной крепости. Поэтому однажды утром проснулся на военно-транспортном самолете. Как я попал на призывной пункт, что делал и где был двое суток до этого, я не помнил. Полное затмение.

А за ним — тяжелое похмелье. Я не чувствовал обычных неудобств перелета, ибо был всецело поглощен тем, что творилось в моем бедном организме, в моей разрываемой адской болью голове. Когда я начал обретать способность соображать и смог, наконец, открыть глаза, нас уже выгрузили в лагере Рубикам в Северной Дакоте. Здесь мне предстояло пройти двухнедельную переподготовку для офицерского состава.

А это означало лекции о почетной обязанности служить обществу, приемы ближнего боя, работа с рацией, умение укладывать полевой ранец и носить его через плечо, подъем по команде «по машинам» и учебно-тренировочные вылеты.

Последние наводили на меня ужас. Мой первый перелет на транспортном самолете был достаточно болезненным, и повторять его мне не хотелось. К тому же боевые вылеты длятся куда дольше, приходится обходиться без еды и элементарных удобств, в виде туалета. Ты не можешь ни сесть, ни встать, ни выйти, ибо находишься в полной неподвижности, упакованный в комбинезон-кокон. О том, чтобы выпить что-либо, кроме солено-горькой воды, не могло быть и речи. Но хуже всего это то, что мы не знали, куда летим и как долго продлится полет. Кое-кто пугал, что нас послали на Гиперион усмирять бунтующих добытчиков газа. Я и сам побаивался, что такое может случиться, но успокаивал себя тем, что на нашем транспорте кроме крыльев да моторов ничего устрашающего не было. Ракет я здесь не заметил, значит, в космос не летим. Следовательно, место нашего назначения где-то на Земле. Но где, в каком районе?

Кто говорил, что это Австралия, а кто — Чили. Думаю, ни то, ни другое. Дежурный офицер как будто обмолвился, что мы летим в Исландию.

Но приземлились мы в пустыне Гоби.

Выйдя из самолета со своими вещевыми мешками и не терпящими отлагательства личными нуждами, первое, что мы ощутили, была невероятная жара. Осмотревшись, мы поняли еще, что здесь чертова сушь. Не та, что бывает жарким засушливым летом, а та, что испепеляет все вокруг, превращая в прах и пыль, которая скрипела на зубах даже если ты держал рот плотно закрытым, неприятно саднила кожу, попав меж пальцев. Прошел час, пока нас наконец погрузили в вездеход, и мы поползли по белой пыльной дороге туда, где нам предстояло жить.

Место нашей дислокации значилось на карте как Синьцзян-Уйгурский автономный район, но всем он был известен как просто Резервация. Здесь еще сохранились немногочисленные группы коренных народностей, уйгуров, ху и казахов, так и не пожелавших включиться в рыночное общество, как сделал это Китай. Их поселения со всех сторон были окружены форпостами современной цивилизации: на севере — корпорация «Рус», на юге — «Индиастрис», а у самых ворот — «Чайна-Хан Комплекс». Однако это вторжение не смогло изменить ни самих аборигенов, ни их образ жизни.

По дороге, медленно двигаясь в облаках пыли на нашем вездеходе, задыхаясь, чихая и кашляя, мы иногда видели поодаль группки людей, собравшихся в круг и о чем-то беседующих. Они не обращали на нас никакого внимания. Нищета поселков была ужасающей. Глинобитные стены построек скорее напоминали развалины. Повсюду сушились штабеля изготовленного из грязи кирпича для возведения новых стен, когда старые окончательно рухнут. Тут же валялись ржавые обломки упавшего спутника. Поражало количество детишек, радостно махавших нам вслед. Чему они радовались, видя нас? Тому, что обречены жить в жалких хибарах, потому что мы, придя сюда, взяли себе все самое лучшее? Что построили здесь туристские мотели (будто кому-то взбредет в голову приезжать сюда на экскурсию), с кондиционерами и двориками с фонтанами? Разумеется, фонтаны бездействовали, так же как и кондиционеры. Электричества тоже не было, и мы ужинали при свечах — соевые бифштексы и жидкий молочный коктейль. Старших офицеров утром обещали устроить поудобней, а пока…

Пока, может, и не было бы так уж плохо, ибо на лучшее, чем пустующие комнаты мотеля, здесь рассчитывать не приходилось, если бы квартирмейстер не позабыл выдать нам матрацы. Ничего не оставалось, как побросать на голые пружины коек все, что у нас имелось из одежды, и попытаться уснуть. Но мешали не только удушливая жара, пыль и мучающий кашель, но еще какие-то странные пугающие звуки, доносившиеся со двора: И-а-а!.. «И-и-и-и!» Что за дьявольская машина работает там у них всю ночь, гадал я. Как я очутился здесь, вернусь ли когда-нибудь обратно, где достать хоть глоток Моки-Кока, когда кончится мой запас, мучился я нерадостными мыслями и, наконец, уснул.

— Эй, это ты будешь Тарб? — услышал я над собой хриплый голос. — Вставай. Завтрак через пять минут, а в десять тебе приказано явиться к полковнику.

— Что? — пробормотал я. Открыв один глаз, я увидел чье-то сердитое лицо.

— Встать! — последовал грозный окрик.

Сердитое лицо принадлежало темнокожему майору со множеством наградных нашивок на кармане маскировочной гимнастерки.

— Слушаюсь, — пролепетал я, вовремя вспомнив добавить: «сэр». Судя по его лицу, я этим не умилостивил грозного начальника. Тем не менее он оставил меня в покое и проследовал дальше. Я спустил ноги с койки и сел на самый ее край, чтобы уберечься от острых концов сломанных ржавых пружин. Все мое тело ныло, исколотое ими, когда я беспокойно ворочался во сне. С первой задачей я кое-как справился — я натянул на себя майку и трусы. Теперь предстояло найти, где кормят завтраком. Но и это не составило труда — надо было идти просто туда, куда потянулись все невыспавшиеся, небритые, полусонные резервисты. Во всяком случае, там можно будет выпить хотя бы Кофиест, подумал я. Но, к моей великой радости, там оказался и Моки-Кок, только не бесплатно. Выпросив у кого мог монеты, я атаковал автомат, но проклятая машина, сожрав первые три монеты, лишь после четвертой выдала порцию тепловатого Моки. Это хоть как-то позволило мне встретить испытания, которые сулил первый день.

А вот найти полковника оказалось намного сложнее. Никто из нас, вновь прибывших, разумеется, не знал, где находится командный пункт лагеря. «Старики», как оказалось, все еще «досыпали» на своих койках и ждали, когда мы позавтракаем и освободим столовую, чтобы потом спокойно поесть в тихой и опустевшей столовой. Я обратился с расспросами к двум аборигенам, вооруженным швабрами и ведрами, которым они явно не спешили найти применения. Они с готовностью начали мне что-то объяснять, но я так ничего и не понял, потому что мы говорили на разных языках — они не знали ни слова по-английски, а я даже не знал, на каком языке они лопочут. Наконец я забрел в самый дальний конец территории, прошел в какие-то ворота и вдруг оказался в зоне чудовищного зловония. Я снова услышал зловещие звуки: «Иа-а! И-а-а-а!» только теперь совсем рядом.

И тут тайна странных ночных звуков объяснилась до смешного просто. Я не увидел никаких загадочных машин, а всего лишь животных. Не тех, что обычно показывают в зоопарке или в виде чучел в музеях. Передо мной были обычные домашние животные, те, что некогда встречались на проселочных дорогах и городских мостовых, впряженными в тяжелые повозки. Дело в том, что, как оказалось, я забрел на скотный двор. Какое-то мгновенье я опасался, что не удержу в своем желудке тот глоток Моки, что так нелегко мне достался.

Когда я наконец нашел своего полковника, опоздав не менее чем на двадцать минут, я уже достаточно хорошо познакомился с отрезвляющими реалиями моей новой жизни.

Животные, издававшие столь напугавшие меня звуки, оказались всего-навсего ослами, были здесь и овцы, куры, даже лошади и быки. И все это тесно сбилось на дурнопахнущем грязном пространстве загона, двигалось, шумело, издавало звуки и вообще жило своей обособленной от всего жизнью.

Добравшись наконец до штабного корпуса, я уже понимал, что суровой кары за первое нарушение дисциплины не избежать. Но меня это уже не пугало. Я с удовольствием вдыхал чистый прохладный воздух, ибо здесь кондиционеры исправно работали, и ждал своей участи. Когда штаб-сержант, недовольно хмурясь, предупредил меня о гневе начальства, я готов был его расцеловать. Будь что будет, думал я. Здесь свежий воздух, не слышно рева ослов, а в углу я приметил автомат Моки-Кока.

Сержант оказался прав.

— Вы опоздали, Тарб, — услышал я недружелюбный голос, едва перешагнул порог. — Плохо начинаете, очень плохо. Но ничего другого от вас, рекламных деятелей, ждать не приходится. Все вы одинаковы.

В другом месте и в другое время я бы нашелся, что ответить. Но не здесь и не сейчас. Мне достаточно было одного взгляда, чтобы я прочел свое начальство, как открытую книгу: ветеран, грудь в орденских планках за Судан, Папуа — Новую Гвинею и Патагонию. Честно пройден весь путь от низшего чина до полковника, но за это время ничуть не утрачена привычная неприязнь рядового потребителя ко всем привилегированным сословиям.

Я проглотил готовые сорваться с языка слова и лишь промолвил:

— Виноват, м’эм.

В ее взгляде было столько же неприязни и отвращения, сколько было в моем, когда я глядел на ослов в загоне.

— Что прикажете делать с вами, Тарб? — она покачала головой, — На что вы годитесь, кроме того, что записано в вашем личном деле? Можете ли вы стать кашеваром, слесарем-водопроводчиком, на худой конец комендантом офицерского клуба?

— М’эм! — воскликнул я возмущенно. — Я специалист по рекламе. Специалист высшего класса!

— Были, — поправила она меня. — Сейчас вы просто офицер резерва, которому я должна найти какое-то применение.

— Но мой опыт!.. Работа по подготовке президентской кампании!

— Тарб, — устало промолвила моя начальница. — Это может и пригодилось бы где-нибудь в Пентагоне, но не у нас. Я должна выполнить то, что предписывается Уставом.

Она небрежно включила экран компьютера, нажала одну, другую клавишу, задержалась, глядя на экран, наконец облегченно вздохнула.

— Капеллан, — сказала она.

Я недоуменно глядел на нее.

— Я — капеллан? Да я никогда… я хочу сказать, что никогда не учился этому…

— А чему вы вообще учились, Тарб, — прервала она меня. — Работа нетрудная, вы ее быстро освоите при вашем-то опыте. Дадим вам помощника, и вам все объяснят. Здесь вы, по крайней мере, нанесете минимальный вред. А о предвыборной кампании забудьте. Иначе вами займется кое-кто другой.

Вот так началась моя служба в Резервных войсках. Я стал капелланом Третьего штабного батальона. Не так уж шикарно, но все же лучше, чем служба в пехотных частях. Мне был обещан помощник, и я его получил.

На необъятной груди штаб-сержанта Герти Мартельс красовались наградные ленточки за Кампучию. На мое приветствие по всей форме она ответила непозволительно небрежно, но зато широко улыбнулась.

— Доброе утро, лейтенант, — певуче произнесла она. — Добро пожаловать в наш Третий батальон.

Я тут же сообразил, что могу считать штаб-сержанта Герти Мартельс своим лучшим приобретением на новом поприще деятельности. Что касается выделенного мне помещения, то оно было грязным и запущенным. Как оказалось, здесь когда-то была прачечная мотеля. На опутанных трубами стенах остались следы потеков в тех местах, где стояли стиральные машины. Но здесь работал кондиционер, само здание мотеля было красивым, с фонтаном и тенистым двориком. Фонтаны тоже работали. Отсюда были выселены все резервисты, чтобы освободить здание для начальства.

Кондиционер был для меня все же не главным. Взор мой был прикован к автомату Моки-Кока, мрачно гудевшему в углу. Это означало, что Моки будет отныне холодным, как лед.

— Как вы догадались? — растроганно спросил я, и красивое в боевых шрамах лицо Герти снова осветилось подкупающей улыбкой.

— В обязанности помощника капеллана входит и это тоже, — ответила она, — Если лейтенанту угодно будет сесть, я отвечу на все его вопросы…

Но мне даже не пришлось их задавать. Штаб-сержант Мартельс лучше лейтенанта знала, что лейтенанту следует знать. Вот программа офицерского клуба, а это бланки увольнительных, которые следует заполнять и подписывать. На стене — интерком, по которому знакомый сержант, адъютант полковника, может вовремя предупредить о неожиданном визите начальства. Если лейтенанту не понравится еда в общей столовой, он может, сославшись на неотложные дела, не ходить туда в положенные часы, а перекусить в офицерской закусочной. В таких случаях лейтенант вправе, если захочет, пригласить туда и своего помощника.

Может ли этот рай земной сравниться с той бешеной гонкой, в состоянии которой я постоянно находился на Медисон-Авеню, подумал я про себя.

Нет, как оказалось, это не был рай. По ночам я продолжал мучиться от жары и духоты в казарме. Спасением должны были служить портативные вентиляторы, работающие на солнечных батарейках. Но пористые глинобитные стены, казалось, собирали в себя весь дневной жар пустыни, чтобы сполна отдать его нам ночью. К тому же нас жрали клопы и будил крик ослов. Иногда сон прогоняли мысли о Митци, так коварно отнявшей у меня любимую работу в агентстве «Таунтон, Гэтчуайлер и Шокен». В довершение ко всему солнце пустыни безжалостно иссушало мое тело, превращая в пар каждую каплю выпитого Моки со скоростью, намного превышающей ту, с которой я его поглощал. Я худел и слабел. Уже на второй день моего пребывания здесь Герти, взглянув на меня, с тревогой сказала:

— Лейтенант, вы слишком много работаете.

Это была, разумеется, ложь. За эти два дня лишь впервые, возможно, ко мне мог бы заглянуть сегодня за советом и утешением мой первый посетитель.

— Советую лейтенанту выдать себе увольнительную и отдохнуть денек.

— Увольнительную? Куда? — взъярился я. Не такие ли советы давала мне Митци на Венере? — Что ж, — сказал я, вслух размышляя над ее словами. — Может, лет через десять я и вправду пожалею, что не увидел здешних примечательностей. А вы не составите мне компанию?

Минут через двадцать мы с Герти тряслись по белой пыльной дороге на древнем четырехколесном педикебе с парусиновым верхом, направляясь в столицу края Урумчи. Нас с ревом и грохотом обгоняли военные грузовики, обдавая тучами пыли. Приятного было мало, ничего не скажешь. Мы почти не разговаривали не только потому, что она сидела впереди, а я сзади. Мешал кашель от лезущей в нос и горло горячей пыли. Наконец Герти догадалась вынуть марлевые повязки.

К счастью, ехать было недалеко. Городок ничего из себя не представлял. Вдоль главной улицы в два ряда были высажены деревья, но сейчас они стояли голыми. На земле кое-где лежали кучки опавших листьев. А так — ни травинки, ни цветочка. Десяток аборигенов в марлевых масках сметали сухие листья с голой земли. Казалось бы, пыли в городе и без того достаточно, но дворники энергично скребли метлами землю и поднимали такие тучи пыли, будто хотели заставить нас тут же повернуть обратно.