Российский колокол, 2015 № 1

Войдя в кабинет, императрица сухо здоровается, обводит взором портрет и неожиданно для Валентина Александровича говорит с небольшим акцентом:

– Надо ярче мундир и лицо строже.

Видно, что художника эти замечания коробят, но он старается оставаться невозмутимым.

Николай Александрович улыбается. Валентин Александрович молча отворачивается от полотна, подчеркивая, что он вовсе не придворный художник.

Понимая, что ее замечание осталось без внимания, императрица прощается и уходит.

Уход императрицы погружает кабинет в молчание. Пытаясь сгладить замешательство и продолжить налаженный контакт, Валентин Александрович произносит:

– Я, конечно, постараюсь закончить этот портрет… даже выдержу просьбы ее величества, но мне он все равно не нравится.

– Вы полагаете?

– Мне бы хотелось сделать второй ваш портрет, немного поменьше по размеру… Именно для вашей жены.

– Интересное предложение.

– Мне кажется, ваше величество, этот второй портрет поможет ей… вас глубже понять.

– Вы так думаете?

– Осмелюсь заметить, что Александра Федоровна, как многие женщины, очень категорична… Она, видимо, не представляет, что художник отдает своей картине душу…

– Я вас прекрасно понимаю, Валентин Александрович.

– Ведь если не услышишь что-то сверху, картина будет пуста…

– Это вы прекрасно сказали… В творчестве должно быть что-то божественное…

– Помните, ваше величество, я уже говорил, что картину делают чувства, а это всегда что-то новое…

– Да, я согласен… В некоторых картинах настолько яркие чувства, что видится даже… невообразимое… Меня поразил у Третьякова «Демон»… Это, кажется, художник Врубель?

– Да, ваше величество. Мы вместе начинали учиться живописи. Это художник от бога.

– Я слышал, что он и скульптор оригинальный?..

– Оригинален во всем, ваше величество… Крупные мазки, немного небрежно, неясно, а в целом – полная гамма оттенков чувств…

– Да, неповторимая красота…

– У нас, как вы правильно заметили, все больше на слуху западные импрессионисты: Матисс, Моне, Ренуар… А Врубель, пожалуй, посильней.

– Вот видите…

– Только яркие чувства сжигают здоровье этого художника.

– А что, он болен?

– Одолевают нервные приступы… Видимо, частое проявление чувств… тоже непросто.

После непродолжительного молчания Валентин Александрович произносит:

– Я думал, что у нас сегодня последний сеанс, но если вы согласитесь на второй портрет, который я буду использовать в качестве этюда… будем продолжать.

– Я согласен… Вы сказали, что этот меньший портрет будет написан для Александры Федоровны?

– Я буду стараться, чтобы он понравился вашей супруге.

– Надеюсь на вашу проницательность… Хотя немного прямолинейный характер Александры Федоровны вам не пришелся по душе…

– Ваше величество, мне приходилось знать и писать многих женщин… Наши мужские души слишком грубы, чтобы понять эти тонкие, нежные создания, и в то же время они могут быть всякими.

– На самом деле в женщине намного больше любви… и они мудрее по жизни… и достойны большей власти над нами…

– Нам, ваше величество, трудно их понять и что они в большей степени любят в нас.

– Да, это загадка… Они могут возвысить или погубить, причем совершенно не осознавая этого… А что вам кажется, как художнику, на этот счет?

– Мой глаз подсказывает, что они больше всего любят состояние мужского восхищения собственной красотой… И обожают эту власть… А если пойти еще глубже… они обожают власть и в нас в ее любых проявлениях…

– Это интересно… Они мудрее во власти… Ведь недаром Екатерину величают Великою.

– По-моему, ваше величество, Екатерина скорее исключение… Она любила и воспитывала сильных мужчин, которые помогали ей оставаться истинной женщиной в реализации власти. А женское начало, действительно, более стойкое и уверенное в жизни…

Николай Александрович уловил упрек и, видимо, внутренне с ним согласился. Художнику от этих слов остается лишь невинная улыбка.

Именно с этой улыбкой Николай Александрович заканчивает сеанс, снимает шотландский китель и накидывает на себя легкую тужурку Преображенского полка, садится в раздумье с едва заметной грустью за стол и кладет на него руки.

Молниеносно в этом жесте государя Валентин Александрович ловит все то настоящее, что так долго искал. Он быстро берет в руки карандаш и легким росчерком набрасывает на бумагу этот целостный облик с сомкнутыми руками и необыкновенным взглядом царя. Долгий кропотливый поиск не пропал даром: портрет вобрал в себя черты предельной гармонии.

На следующий сеанс Валентин Александрович приходит с новым небольшим полотном и по рисунку маслом быстро пишет небольшой портрет императора в тужурке.

Написанный удивительно легкой и свободной кистью, маленький портрет царю очень нравится. Валентину Александровичу он тоже импонирует. По проявлению чувств он сильный и насыщенный. Несомненно, этот этюд можно считать отдельной работой.

Поскольку царица иногда заходит в мастерскую и пытается давать советы по ходу исполнения «дела», художник получает согласие государя не показывать его Александре Федоровне до поры до времени, как бы готовя сюрприз императрице.

Доброжелательная атмосфера на сеансах продолжается и раскрепощает обоих. Николай Александрович чувствует, что художник уже не так критичен к строгому заказному портрету и с интересом спрашивает:

– А каково все-таки отношение к главному портрету… Вы же поставите свое имя под ним?

– Среди классических портретов хотелось бы быть ближе к Карлу Брюллову.

Произведя несколько мазков, Валентин Александрович с улыбкой добавляет:

– Если бы, ваше величество, он был жив, только он бы сделал все так, как желает Александра Федоровна.

– Брюллов, действительно, велик и привлекает своей яркостью…

– У него необыкновенно живые краски… просто зависть берет.

– А что же у вас?

– Мои серы или коричневы, государь, как сапоги, – внося последние детали в портрет, шутит художник.

Оба доброжелательно глядят друг на друга.

И вот уже закончен основной портрет Николая II в форме полковника шотландских Серых Драгун, но сеансы продолжаются. Александра Федоровна, всерьез заинтересовавшись этим обстоятельством, поднимается в верхний кабинет, когда ее совсем не ждали.

Мужчины чувствуют себя застигнутыми врасплох. В этот момент Валентин Александрович наносил последний мазок на маленький портрет государя.

Императрица с целью разрядить неудобство появления доброжелательно произносит:

– Хорош шотландский портрет.

– А по-моему, плох… Вот посмотрите, какой прекрасный портрет мы написали для вас, – показывая на маленький портрет, произносит художник.

Александра Федоровна подходит к портрету ближе, внимательно смотрит, молчит и, наконец, произносит:

– Вы нарисовали то, что губит. Он здесь в мире каких-то своих фантазий… Ник, пожалуйста, посмотри на меня…

Она берет из ящика с красками кисть и обращается к художнику:

– Прежде всего, уберите руки, зачем они здесь… взгляд слишком усталый… давайте поднимем выше брови и взгляд в сторону…

При всем спокойствии Валентина Александровича кровь ударяет ему в лицо:

– Так вы, государыня, лучше сами уж и пишите… а я… готов отказаться от авторства…

Валентин Александрович кладет в руки Александры Федоровны палитру, как бы предлагая сделать поправки, и жестом показывает, что собственно он теперь ни при чем.

Николай Александрович по-детски смеется, что крайне возмущает императрицу, которая была уже готова топнуть ногой, но, спохватившись, недовольная сценой, твердым шагом резко удаляется из мастерской. Николай Александрович быстро выходит следом за ней, но вскоре возвращается и закуривает. Ему были бы приятны извинения от художника в отношении императрицы, но он понимает Валентина Александровича и воздерживается от замечаний.

Валентин Александрович в силу своего характера не видит оснований для каких-либо извинений. Он уверен, что скорее благоволил и даже сочувствовал государю. Художник быстро запаковывает малый портрет, чтобы унести с собой и вставить в раму.

Несмотря ни на что, прощаясь, они пожимают друг другу руки, как друзья.

Николай II с 1894 года является покровителем шотландских Серых Драгун, и его законченный портрет кисти Валентина Серова в форме полковника Royal Scots Greys в качестве дара был отправлен в Великобританию, в штаб полка, и помещен в Эдинбургский замок, где он находится по сей день и остается воинской святыней. Этот портрет закрыт для публичных показов и не упоминается ни в одном из художественных каталогов.

Меньший портрет государя в тужурке Преображенского полка был поставлен в покоях императрицы, и в октябре 17-го года во время захвата Зимнего дворца толпа матросов уничтожила полотно, оставив на месте глаз пропоротые штыком дыры.

Опасаясь, что императрица захочет «поправить» меньший портрет, художник сделал сразу же его авторскую копию, которая

3

уцелела до наших дней и, находясь в частном собрании, выставляется на международных и национальных выставках.

Этот небольшой портрет является шедевром Серова и отличается необыкновенной схожестью и лучшим изображением последнего Романова. Существуют суждения, что художник якобы польстил государю, но это неправда, так как Валентин Александрович был прежде всего мастером своего дела и очень искренним человеком.

Константин Коровин позднее напишет: «Серов первый из художников уловил и запечатлел на полотне мягкость, интеллигентность и вместе с тем слабость императора…»

P.S.

Портрет Николая II написан в 1900 году, в начале нового века и периода огромных надежд для России.

Но спустя пять лет Российская империя содрогнется от неожиданных событий, которые после 12-летнего цикла приведут ее к краху: в январе император послушает своего брата Николая Николаевича и отдаст приказ о расстреле мирной демонстрации (одной из причин этого события будет появление при дворе Григория Распутина), в мае этого же года после разгрома русской эскадры в Цусимском сражении будет подписано унизительное соглашение с Японией, потом в 1914-м начнется Первая мировая, неудачи в которой через три года подтолкнут страну к буржуазной революции[3], отречению Николая II от престола и, наконец, после переворота приведут к трагической гибели всей его семьи в 1918-м.

Личность Распутина удивительно органично впишется в судьбу Николая II.

Русский малообразованный мужик, видящий и понимающий мелочность интриг приближенных министров и царского двора, в одночасье станет политиком. О нем написано много, и в том числе – немало откровенного вранья. Факты говорят о том, что Распутин стал жертвой зависти несостоятельных высокопоставленных особ, ненавидящих простой русский народ. Хотя в его поведении присутствова-

ли элементы авантюризма и самонадеянности, Распутин всегда оставался настоящим христианином, не злобным, умеющим прощать, открытым для любого человека и беспокоящимся за судьбу России.

Николай II будет потрясен его убийством. Трагически царь воспримет и завещание Распутина, основные положения которого окажутся глубоко пророческими:

«…Если меня убьют нанятые убийцы, русские крестьяне, мои братья, то тебе, русский царь, некого опасаться… Если же меня убьют бояре и дворяне, твои родственники, то они не смогут отмыть свои руки. Они оставят Россию. Братья восстанут против братьев, и будут убивать друг друга и не будет больше в стране дворянства… и ни один из твоей семьи не проживет дольше двух лет…» [4]

Валентин Александрович Серов еще десятилетие будет покорять современников своими полотнами. Истинный искатель новых форм в живописи, мастер театральных образов, костюмов, композиций, он будет увлеченным сподвижником Дягилева в реализации неожиданных по художественному мастерству русских спектаклей в Европе и до конца своих дней останется человеком хрустально чистой души.

Художник скоропостижно скончается от сердечного приступа в 1911 году в расцвете творческих сил и будет похоронен в присутствии огромного числа сподвижников, друзей и многочисленных поклонников на кладбище Донского монастыря рядом с Николаем Васильевичем Гоголем.

Дмитрий Долгов

Кандидат экономических наук, доцент кафедры менеджмента и экономики образования МордГПИ им. М.Е. Евсевьева. В свободное от работы время занимается творчеством.

Разрешение

1. Строили дом

Строили деревянный дом. Обычный сруб начали строить обычные мужики. Была деревня небольшого размера. Одна улица, весьма длинная, но одна. Когда стоишь у одного конца улицы, не видно было другого. Казалось, что все нормально.

Место было самым обычным. Жить там собирались четверо человек. Ничего не было на первый взгляд необычного. Самым настоящим было место. На нем росла серая трава, и была осень. Казалось, что все будет нормально.

Когда выбираешь, где дом строить, на место нужно тоже обращать внимание.

Здесь же жители деревни были весьма молоды. Так получилось. Никто не имел никакого понятия о доме, кто его строит, а о месте тем более никто ничего не знал, да и не мог знать.

А было вот что. Много лет назад на территории, где затевалась стройка, стояла ветхая избушка. Она была довольно крепкой когда-то. Но со временем подряхлела и разрушилась.