Дети Ивана Соколова (Художник В. Орлов

И вот моя рука снова в Шуриной сильной, большой руке. Она крепко держит меня. Сколько «особых заданий» получала она каждый день! Всегда кого-то разыскивала, передавала приказы, со многими людьми говорила совсем тихо, вполголоса.

Шуру пропускали даже в штаб, помещавшийся глубоко под землей.

Как-то раз, только вышла она из штаба и угостила меня конфетой, снова завыли моторы германских самолетов. Я уже знал, что сейчас оторвутся от них черные точки…

К этому трудно привыкнуть. Хотелось хоть чем-нибудь прикрыть голову, даже ладонью.

Шура прыгнула в окоп и мне протянула руку. Смотрю — рядом с Шурой стоит седая женщина в мужском пиджаке. Она раньше нас в окопе укрылась. Говорит, что искала питательный пункт: никак за ним не угнаться — с места на место переводят.

В это время Шура высунулась из окопа и кому-то закричала:

— Сюда! Сюда!

И я увидел — бежит босая женщина с растрепанными волосами, прижимает к себе ребенка и не знает, где ей укрыться. Она обрадовалась голосу Шуры и подбежала к окопу. Шура взяла девочку. Женщина прыгнула и, увидев пожилую женщину, крикнула что есть силы:

— Мамочка, родная, я жива!

Мы даже про бомбежку забыли. А седая женщина точно захлебнулась, что-то хочет сказать и не может. А потом заплакала и спросила:

— Доченька, Варенька, как же ты осталась жива?! А Любочка как?

Тогда Шура передала ей Любочку, завернутую в обгоревшую кружевную накидку.

— А я вот в кармане туфельки припасла для Любочки, — сказала она, прижимая к себе девочку.

Ее дочь рассказала нам свою историю. Выехала она на пароходе, когда город еще был цел. Пароход шел вверх по Волге. Он недалеко ушел от Сталинграда. На него налетели гитлеровские летчики. Они потопили пароход и из пулеметов расстреливали людей. Много погибло женщин и детей. Только немногие спаслись чудом. Кормились сырыми мальками. Долго скитались, а вернулись в Сталинград — никого из родных не могли разыскать.

Зато теперь они были счастливы. Хоть в окопе, а сошлись чудом все вместе: бабушка, дочка и внучка Любочка.

Я был очень рад за них — ведь встречаются же родные.

Шура тут же стала уговаривать наших новых знакомых уехать с Любочкой на левый берег и объяснила, какой дорогой лучше выйти к переправе.

Мы первыми оставили окоп.

Теперь уже Шура больше не говорила, что мне пора за Волгу. А если кто при Шуре спрашивал о том, сколько мне лет, она отвечала таинственно: «Столько лет, столько и зим». Без нее я не стесняясь прибавлял себе годик, а то и два и три. Так чувствовал я себя безопасней, потому что никто не собирал мальчишек, которые были на несколько лет старше меня.

Ребята постарше возили с Волги бочки с водой, хлеб и сухари из пекарни; разносили листовки и приказы. Они, должно быть, чувствовали себя совсем большими, выполняя то, что раньше делали только взрослые.

Шура редко отпускала меня от себя. Если же я не сразу попадался ей на глаза, она сердилась и ругала: «Куда тебя черт носит?»

Как-то мы сидели рядом в столовой для детей, помещавшейся среди развалин. Сюда дети приходили из щелей и подвалов; больным же и раненым обед доставлялся «на дом» — в те щели и подвалы, где они лежали.

Мы уселись на камнях вблизи глубокой ямы. Миски со щами держали на коленях. В одной руке у меня была горбушка хлеба, а в другой — ложка. Только я поднес ложку ко рту, как она ударила меня по зубам. Это где-то совсем близко разорвался снаряд. Я покачнулся, но все же удержался на камне. Зато миска лежала у ног. Шура удержала миску, но все равно и ее щи перемешались с землей. А мне что-то в глаз попало. Я поднял миску, ну, думаю, пойдем за добавкой, а соринку потом вытащу. Только я так подумал, как миска вылетела из рук, меня обдало волной жаркого воздуха и подбросило.

Когда я очнулся, первым делом попробовал шевельнуть рукой. Казалось, меня кто связал или навалился сверху. Руки же словно застыли. Я втянул голову и только тогда сообразил, что не могу открыть глаза. Темно. Еще прошло какое-то время. Я осмелел и приподнял веки.

Гляжу — рядом со мной земля колышется, а затем и Шура показалась. Вытряхивает землю из-за воротника гимнастерки.

Только потом я сообразил, что мы закончили, наш обед в яме. Нас присыпало землей, недавно вырытой из этой ямы. Хотелось всего себя вытрясти.

Я посмотрел на Шуру. Ее лицо было совсем серым. Вот и пообедали!

Мы вылезли наверх. Я еще плохо соображал, где мы находимся, как услышал, что кто-то плачет.

Шура, как всегда, протянула мне руку, а я сказал ей:

— Слышишь, Оля!

Шура прислушалась и побежала. Я же не мог бежать: как назло, ноги меня не слушались. Пока я ковылял, Шура уже добежала. Она наклонилась над окровавленной девочкой, лежавшей на земле.

— Мама! Мама! — кричала девочка.

Нет, это была не Оля. Сестренка моя совсем светлая, а у этой девочки темные волосы. Я сказал:

— Спаси ее.

Шура подняла девочку и понесла ее. Я все время отставал. Шура спешила. Она донесла девочку до самой поликлиники.

Поликлиника размещалась среди развалин. Больные и раненые сидели на камнях, на кирпичных грудах, ожидая своей очереди.

Шура передала девочку невысокой женщине в белом халате.

Только я подошел, Шура говорит мне, показывая на камень:

— Садись, я и для тебя очередь заняла.

И сама села рядом. Я и не заметил, как в ее руке оказался маленький кусочек зеркала. Никогда не смотрелась, а теперь, вся напудренная серой пылью, не сводила с себя глаз. Она повернулась ко мне, широко раскрыв рот:

— Вот видишь, самые передние выбило. А я все хвасталась, что зубы никогда не болели, — сказала она и пригорюнилась. А потом будто опомнилась. — О чем это я? Тут головы летят, а я о зубах толкую, дура беззубая!

Когда дошла моя очередь, я спросил про девочку. Мне сказали, что ее отвезут в Красную слободу. Девочку будут лечить, девочка будет жить.

Мне тоже помогли в поликлинике. Женщина в белом халате прощупала все мои косточки, все мои ребрышки пересчитала. Она слушала меня, а я любовался ее халатом. В Сталинграде после бомбежки у нас стали другими не только здания и улицы, но и деревья в садах и трава. Другим стало даже небо, а халат такой же, как и раньше, когда мама стирала и гладила для госпиталя.

В поликлинике нам дали лекарство в большой бутылке. У нас в Сталинграде в такие бутылки в последнее время разливали горючую жидкость для гитлеровских танков. Нам же налили в нее целебную микстуру — для успокоения, после того как мы полетели вверх тормашками, — пить мне и Шуре три раза в день по столовой ложке. А где ложку достать?

Шура поручила мне таскать бутылку, но даже не вспомнила о ней, когда я оставил ее на подоконнике одного уцелевшего пустого дома.

В последние дни уже была слышна стрельба из автоматов, особенно со стороны вокзала. Как будто вдруг ни с того ни с сего сотни барабанщиков начинали выбивать дробь…

Фашисты рвались к центру города.

Глава пятая

ПОДРУГИ

На рассвете мы прошли Метизный и вышли к железнодорожному полотну, проложенному у Мамаева кургана.

Жили мы раньше среди гудков. То заводы смену гудят, то пароходы перекликаются на Волге, а совсем рядом, под самыми окнами, гудят паровозы, на стыках рельсов стучат колеса рабочих поездов, раздаются свистки составителей, лязгают буфера.

А теперь только снаряды и мины, сверля воздух, с протяжным воем проносились над нами.

По обе стороны рельсов мы видели людей — кто из укрытия выглянет, кто к туннелю спешит. Женщины с разной посудой в руках шли на бугор к роднику за водой.

Здесь оставались жители, уже давно перебравшиеся из своих небольших домишек у подножия Мамаева кургана в щели и блиндажи, за железнодорожное полотно.

Все то же «особое задание» привело сюда Шуру.

В одном из блиндажей мы задержались дольше обычного, вроде как на привале.

Вначале и здесь Шура уговаривала женщину, которая расчесывала гребнем свои пышные темные волосы, перебраться вместе с детьми за Волгу, где всем будет безопасней.

Женщина, назвавшая себя Феклой Егоровной, объяснила, что живет она здесь вместе с подругой, Александрой Павловной, которая теперь только спать приходит в блиндаж, а днем и ночью вывозит муку с мельницы, пожары тушит. У нее пропуск по всему городу.

Про себя же Фекла Егоровна рассказала, что она за детьми смотрит. А старший сын ее, Вовка, Александре Павловне помогает.

— Мы с Александрой сдружились. У меня два мальца, у ней две дочки.

Она заплетала свои густые волосы в косы, заплетала не торопясь и так же не спеша, тихим голосом возражала Шуре: мол, как же уезжать за Волгу, когда бомбят переправу, куда уезжать, когда все равно наши бойцы фашистов за Волгу не пустят и Сталинград не сдадут.

Фекла Егоровна хвалила блиндаж и говорила, что они запаслись зерном; бойцам, штаб которых в мясокомбинате, они не мешают, а даже наоборот, кому что сварят, кому постирают…

А блиндаж был действительно хорош и как-то прочно сколочен. Пахло сосной. Пол был устлан досками. На гвоздях висели кастрюли. И рядом с ними — часы-ходики.

Фекла Егоровна объяснила, что все это соорудил, обстругал и даже тяжелую дверь на петлях повесил муж Александры, плотник, фронтовик. После ранения дали ему отпуск для поправки, вот он незадолго до бомбежки в Сталинград приехал, но не пришлось ему в своем доме пожить («его отсюда видать»). Теперь блиндаж домом стал.

Я сидел на койке, сколоченной из досок. Подо мной был матрац из мешковины, набитый соломой. Я облокотился на подушку, и очень мне захотелось хоть на минуточку вытянуться и опустить голову…

— Уморился, — сказала Фекла Егоровна, взбила подушку, заставила улечься поудобней и даже покрыла мягким, пушистым платком.

Думал, полежу немножко, — только маленькие днем спят, а мне стыдно. Засыпал и слышал, как на такой же койке напротив и у дверей возились малыши. Потом я почему-то забыл все, что произошло недавно, и начал ждать, что сейчас подойдет мама — тогда можно будет и заснуть.

…Мне снилась баня, будто дяденька опять трет мне спину, потом открывается дверь и входит слон, садится на скамейку. Хоботом он пододвигает к себе шайку, опускает в нее ногу, достает еще одну шайку и опускает в нее другую ногу…

Я никак не мог оторвать голову от подушки; будто и просыпаюсь, а глаза не размыкаются. Слышу я, Шура спрашивает, а ей отвечает мужской голос.

Сколько сразу интересных названий! В каком-то Невеле их разгрузили, а потом он дрался под Великими Луками, отступал на Торопец, а ранило его под Андреаполем; из Кувшинова отвезли в Бологое, а оттуда санитарный поезд доставил в Иваново, а из Иванова, через Москву, вернулся он в Сталинград.

«Невель-Торопец», «Невель-Торопец», — повторял я про себя и снова начал засыпать, как вдруг койка подо мной зашаталась, и я полетел, но не вниз — меня подбросило чуть ли не под бревенчатый потолок.

Детишки притихли. Фекла Егоровна села рядом с ними. А Шура и дяденька в военном (я еще спросонок понял, что он и есть «плотник-фронтовик») стали у двери.

— Как в августе, — сказала Шура.

Я тоже выглянул из блиндажа. Фашистские бомбардировщики летели черной тучей. Уже многое научился я понимать в этом грохоте и треске.

Наши из-за Волги отвечали гитлеровцам.

Я стоял на ступеньках, когда увидел: к блиндажу бежит женщина в военной гимнастерке с засученными рукавами, подпоясанная широким- красноармейским ремнем, а за нею — длинноногий, худой мальчишка.

Я поскорей нырнул в блиндаж, чтобы дать им дорогу.

Это и были Александра Павловна и Вовка, старший сын Феклы Егоровны. Александра Павловна, вся раскрасневшаяся, потянулась за кружкой, отпила несколько глотков и передала кружку Вовке.

— Горит мельница, горит… И нашу телегу пере вернуло, лошадь убило; их автоматчики вперед лезут, до чего нахальные. Туда уж не пройти.

Шура посмотрела на меня. Я подумал: «Туда не пройти, а мы пройдем». Шура сказала необычно громко:

— Гена, ты останешься здесь. Это свои люди, тебя не обидят. Гена будет у вас пятым.

Фекла Егоровна даже пододвинулась на койке, где она сидела с детьми, — мол, занимай, Гена, свое место с левой стороны!

Только я хотел спросить Шуру, долго ли мне придется здесь ее ждать, как она сама сказала:

— Все узнаю — приду. Опять Олю будем искать. А ты от этих людей — никуда!

Шура хотела распрощаться со всеми; военный же остановил ее:

— Раз уж так, пойдем вместе. Документы при мне, пилотка на голове. Вот и вышел срок моему лечению.

Он быстро собрал кое-какие вещи — бритву, кисточку, даже сунул в вещевой мешок белую баночку с какой-то мазью.

— Дядя Ваня, а ты бей их, как я комаров в лесу, — посоветовал ему Вовка.

Фекла Егоровна все порывалась что-то сказать, но тетя Александра строго на нее посмотрела.

— Всё наспех, всё наспех. Ведь это не чай пить! — пробурчала Фекла Егоровна.

Уж как водится, все мы присели на койки и немного помолчали. А потом поднялись.

Военный поцеловал своих девчонок, Феклу Егоровну, Вовку и его братишку и меня заодно поцеловал прямо в лоб, а потом крепко — Александру Павловну.

Мне тоже было тяжело оттого, что Шура уходит из блиндажа без меня.

Я выглянул из блиндажа им вслед. Уже стемнело, и небо стало багрово-красным. Они шли в сторону заводов, к мясокомбинату (а там и «Красный Октябрь» рядом). Военный слегка прихрамывал, и Шура сдерживала свой шаг.

Только уселся я на койку, как тетя Александра Павловна накинулась на всех:

— Ну, чего приуныли? Марш умываться! — при казала она Вовке.

Я же посмотрел на ходики и вспомнил, что уже давно не заводил свои часы. Но ходики тоже стояли и даже сдвинулись набок. Я все же достал часы из сокровенного карманчика, который пришила как-то Шура с внутренней стороны моей рубашки. Достал и принялся заводить, поглядывая на Вовку.

— Покажи, — попросил он.

По случаю знакомства я дал Вовке подержать часы, а потом завел их и наугад поставил стрелки.

Вовка тоже поправил ходики и потянул гирьку. А потом наклонился ко мне и негромко, чтобы мать не слыхала, спросил:

— А это видел?