Идеология суверенитета. От имитации к подлинности

Вообще снимать фильмы с позиций «исторической правды» там положено только немцам, потому что они народ наказанный.

Все это отражает один известный, но постоянно упускаемый исторический факт: в России, в силу понятных исторических причин, о которых здесь говорить не будем, никогда не было лояльной стране политической элиты. Российская легитимная власть легитимна постольку, поскольку обращается к народу через голову элит и обязана держать их в страхе и укороте. Если власть проявляет слабину, элиты в борьбе за свои политические привилегии нападают на власть, выхватывают ее, при этом власть теряет легитимность, то есть всякую лояльность со стороны народа. И элиты эти обращаются к внешнему врагу для защиты от собственного народа.

Это, кстати, общая механика всех русских Смут.

При этом носителем, дистрибутором «мягкой силы» могут быть лояльные своей стране элиты. Потому, прежде чем мы начнем оперировать нашей «мягкой силой», надо бы попытаться создать какие-то лояльные элиты на месте нынешних продажных, компрадорских и русофобских.

Вот для этого-то внутреннего применения сила и нужна. В первую очередь. И сила не столько мягкая, сколько вполне жесткая. Та, что обычно называется политической волей.

В словосочетании «мягкая сила», конечно же, слово «сила» — ключевое. Сила может приобретать различные формы, в том числе и сколь угодно «мягкие», от этого сущность и природа этой субстанции нисколько не меняются.

«Сила» — это такой инструмент политики, который позволяет установить отношения власти (управления) между тем, кто применяет «силу», и тем, кто подвергается ее воздействию. Ведь недаром в английском языке и сила, и власть не просто синонимы, они даже обозначаются одним словом power. Это очень существенно, поскольку всегда следует помнить, что в пространстве истории и культуры язык «говорит нами», а не «мы говорим на языке».

Таким образом, «мягкая сила» — это всего лишь одна из форм просто «силы», то есть один из способов установления властных (управляющих) отношений между субъектами. Мы сознательно не будем в этом материале рассматривать отличия «власти» и «управления», поскольку для разговора о «силе» и любых ее превращенных формах это непринципиально.

Различить «мягкую силу» и «обычную жесткую силу» всегда очень трудно. Например, куда отнести угрозу применения силы? А если еще эта угроза прямо не сформулирована, но оба субъекта взаимодействия прекрасно осознают, что она существует? Ответить на этот вопрос можно через рассмотрение содержания «мягкой и жесткой сил».

Жесткая сила

За «жесткой силой», как правило, скрывается то, что удобнее называть русским словом «мощь» (в английском это опять же не различается и находится внутри все того же power). Мощь армии, мощь ресурсов (в том числе и человеческих), мощь индустрии и экономики в целом. Применение (или угроза применения) этого комплекса или отдельных его элементов составляет содержание «жесткой силы». В политике (международной политике) эта форма силы являлась (и уверен, до сего дня является) основной формой установления отношений между субъектами. Это понимали прекрасно и в Древнем Риме, и позже, понимают это и в наши дни.

Квинтэссенцией этого осознания является выражение, приписываемое кардиналу Ришелье: Ultima ratio regum — «Последний довод короля», — отчеканенное на пушках, которые, по разумению великого кардинала, и являлись таковым последним «доводом» в политических (в том числе международных) спорах.

Вообще применение силы в качестве решающего аргумента для установления отношений власти является европейской нормой. Для американцев, например, достижение необходимых результатов с применением силы — это часть образа жизни, закрепленная в афоризмах и прочей «народной мудрости». «Добрым словом и пистолетом можно добиться гораздо большего, чем только одним добрым словом», — говаривал известный деятель из города Чикаго. А в широко известном романе Марио Пьюзо его персонаж дон Корлеоне формулировал ту же мысль, но несколько другими словами: «Я сделаю ему предложение, от которого он не сможет отказаться». Как правило, если предложение не принималось, следовало применение силы. Таким образом, физическое воздействие или угроза такового являются важнейшим и основным содержанием «силы» («жесткой силы»).

Пространство идеального

Содержание «мягкой силы», как правило, не материально и не имеет физической сущности. Или, по меньшей мере, материальное в ней занимает сугубо вторичное и подчиненное значение. Содержание «мягкой силы» принадлежит пространству идеального. Собственно, это и есть идеи и представления (в т. ч. культурные), формирующие ценности, цели и приоритеты в жизни и деятельности людей, оказывающие управляющее воздействие на поведение людей через стандарты, нормы и образцы — в конечном счете, и задающие тот или иной образ жизни.

Тот, кто формирует идеалы и может передать (навязать) эти идеалы другому, получает власть (управление) над тем, кто эти идеалы принял и сформировал свой образ жизни в соответствии с ними. Возможность трансляции содержания во многом определяется уровнем и качеством этого содержания. Это должны быть идеальные конструкции масштаба цивилизационного проекта — по меньшей мере, они должны быть соразмерны такой претензии.

Содержанием «мягкой силы» являются конструкции, создающиеся в пространстве культуры, философии и идеологии, и, в конечном счете, именно они формируют человеческое мировоззрение. Для реализации таких конструкций в качестве «мягкой силы» важнейшим институтом является институт веры. Необходимо, чтобы люди верили в эти конструкции или верили им.

Образцы применения

История европейской цивилизации знает не так уж много примеров реализации «мягкой силы». Предельными формами «мягкой силы» являются как минимум две мировые религии — христианство и ислам, а также конкурировавшая с ними на протяжении последних 300 лет общеевропейская вера в науку, «светские веры» XIX–XX веков в коммунизм и либеральную демократию. Кстати, нацизм формой «мягкой силы» не является, поскольку не предполагает равного инкорпорирования неофитов. Когда предметом веры является расовое превосходство властвующих, то оно может быть доказано только путем физической реализации данного превосходства, и никак иначе. Какая уж тут «мягкая сила». Так что неправы те, кто пытается ставить на «одну доску» фашистский нацизм и коммунизм. Это либо от безграмотности, либо, скорее, от злонамеренности.

После Второй мировой войны Советский Союз обладал обоими компонентами (формами) силы. Победоносная Советская армия и признаваемое во всем мире звание победителя фашизма и спасителя человечества делали Советский Союз невероятно привлекательным. Всеобщие равные права, которые оставались к тому времени еще только мечтой для многих и многих живущих на Западе, категорическое неприятие расизма и национализма, большой объем социальных гарантий также были существенной частью «мягкой силы» СССР. Расширение социалистического лагеря осуществлялось не только штыками и танками, но во многом благодаря идеологии, реальной привлекательности для массового сознания советского образа жизни — а если уж не самого конкретного образа жизни, то, во всяком случае, благодаря тем ценностям и идеологемам, на основе которых он был сформирован. За всем этим содержанием в качестве управляющей надстройки стояла «светская вера» в коммунизм — светлое будущее для всего человечества.

«Жесткая сила» против СССР не сработала. Германский нацизм, попытавшийся установить над нами власть с помощью «жесткой силы», потерпел сокрушительное поражение. Американцам тоже не удалось запугать Советский Союз атомными бомбардировками Хиросимы и Нагасаки. Тем более что своя атомная «дубина» у нас появилась довольно быстро, и благополучный исход «жестко силового» подчинения СССР перестал быть очевидным.

Поэтому объявленная Западом холодная война на самом деле представляет собой программу формирования и применения против СССР так называемой «мягкой силы». В ходе этой войны была сконструирована на основе тщательной рефлексии марксистско-советского проекта новая «светская вера» — вера в либеральную демократию. Эта вера должна была стать исторической конкурентной альтернативой советскому проекту и его идеологемам.

Она, эта новая вера в Свободу, до сих пор является основанием и основным содержанием американской «мягкой силы». Эта вера уже сильно изношена и девальвирована реальной деятельностью США в роли мирового гегемона после распада СССР. Либеральная демократия теряет свою привлекательность с каждым днем по мере разворачивания системного цивилизационного кризиса. Пока она еще работает, но с каждым днем будет работать все хуже и хуже, поскольку «разрыв» между исторической практикой и провозглашаемой идеологией будет порождать рефлексию не только философскую, но и массовую.

То, что США и их союзники вынуждены все чаще применять в геополитике обычную «жесткую силу» (часто с контрпродуктивным результатом), говорит о том, что содержание «мягкой силы» уже не дает должного эффекта. Тем не менее, либерально-демократический проект как основное содержание западной «мягкой силы» пока еще остается действующим и, к сожалению, безальтернативным.

Россия в поисках твердой мягкости

Сегодня концепция «мягкой силы» стала одной из составляющих нашей внешнеполитической доктрины. Это активно, но не очень продуктивно обсуждается. Есть даже структура, призванная реализовывать эту концепцию, — «Россотрудничество». Поскольку сущность «мягкой силы» определяется ее содержанием, то логичным будет вопрос: какие именно идеальные конструкции, ценности, цели, нормы и образцы будут продвигаться в качестве инструментов установления отношений с нашими контрагентами по мировой геополитике? Без содержательного ответа на этот вопрос вся деятельность «Россотрудничества» будет как минимум безрезультатной.

Что мы хотим передать другим народам и странам? Чему мы хотим их научить? Какие идеологии, формирующие образ жизни, мы собираемся транслировать? Какие цивилизационные стандарты мы хотим создать и передать? Если мы просто принимаем западный образ жизни, вливаемся в «семью цивилизованных народов», то никакой «мягкой силы» у нас не будет. Эта либерально-демократическая «мягкая сила» уже находится у других, так же, как и мы, исторически принадлежащих к Средиземноморской цивилизации, и пока что она еще работает. И будет еще по историческим меркам довольно долго работать (пусть и плохо), если не создать ей достойной конкурентоспособной альтернативы.

Формально мне могут ответить, что структура «Россотрудничества» отвечает лишь за организацию «каналов трансляции». Хорошо. Но кто тогда отвечает за содержание? Министерство культуры? Институт философии РАН? Или, может, у нас есть партийные институты, аналогичные демократическому и республиканскому в США? Кто, как и почему будет критиковать современную геополитическую ситуацию? Какие продукты культурного производства (кино, театр, телевидение) будут работать на укрепление позиций России, а не представлять на Западе и в СНГ нашу страну в качестве убогой и неполноценной с чудовищной историей, как это происходит сегодня? Откуда такие продукты возьмутся, и почему? Какие рецепты предложит Россия для борьбы с мировым кризисом (поскольку он сегодня будет определять практически все содержание геополитики)?

Вопросы в большой степени риторические — по крайней мере, в рамках анализа ситуации. Список этих вопросов далеко не полон и составлен не в порядке их значимости. В то же время эти вопросы более чем принципиальны и в рамках проекта деятельности «Россотрудничества», и тем более в рамках реализации новой внешнеполитической доктрины. Без ответа на эти вопросы высока вероятность получить очередной фиктивно-демонстративный продукт. Такой вполне себе мягкий.

«Однако», 24.02.2013, 03.03.2013

На пятилетие осетинского конфликта: четыре стратегических вывода

О стратегических последствиях конфликта в Южной Осетии можно было говорить сразу и даже до него. Ничего не изменилось — изменилось только понимание, потому что история многое подтвердила. То, что ваш покорный слуга говорил 5 лет назад, сейчас разделяет гораздо большее число людей (во всяком случае, в экспертном сообществе).

По пунктам.

Первое: тогда и сейчас. Необходимо подчеркнуть, что непосредственная реакция на акцию Саакашвили была абсолютно верной. То есть Россия не просто поступила правильно — это был единственно возможный способ реакции. Россия выполнила гласно, публично и в соответствии с международным правом взятые на себя обязательства. Эти обязательства заключались в том, что Россия гарантировала недопущение решения проблемы силовым путём. Она обязана была это сделать. В случае, если бы мы умылись и воздержались от такой реакции, Россия перестала бы быть субъектом истории, субъектом мировой политики со всеми вытекающими отсюда последствиями — вплоть до неизбежной ликвидации суверенитета.

Собственно, в этом и был смысл конфликта. Мы прекрасно понимаем, что никакой Саакашвили не мог принять решение фактически о нападении на Россию. Саакашвили — сателлит, полностью контролируемый и оплачиваемый своими американскими хозяевами. Да, он рвался вперёд, он не совсем адекватен, он, безусловно, авантюрист и так далее. Но — он сидел на американской цепи, и спустить его с цепи мог только хозяин, Саакашвили цепью не распоряжался. Поэтому мы должны понимать, что это ещё раз в значительной степени подчёркивает акт политической воли, который Россия совершила, потому что и политическое руководство наше прекрасно понимало, что мы в качестве противника имеем не Грузию. И в этом смысле совершенно справедливо утверждение, что мы с грузинами не воевали. В данном случае грузины работали как американский штрафбат — это была разведка боем. Они проверяли нас на вшивость, проверили, и, кстати, это в дальнейшем имело чрезвычайно серьёзные, фундаментальные последствия для американских отношений с Россией. Безусловно, позитивные для нас. Это что непосредственно касается действия.

Второе. Реальными геополитическими последствиями конфликта — в том числе и официального признания Россией независимости Южной Осетии и Абхазии — были де-факто признание Южной Осетии и Абхазии протекторатом России (я имею в виду признание со стороны наших противников) и де-факто признание нами Грузии как американского протектората. Я хочу заметить, что даже нынешняя ситуация, нормализация российско-грузинских отношений, которая, как неоднократно я уже говорил, является по всем признакам российско-американской сделкой, — эта сделка включает в себя признание Россией американских интересов в Грузии. Если мы возьмём ситуацию накануне, то Абхазия и Осетия и так де-факто, в общем, признавались российским протекторатом. Де-факто, не де-юре, конечно. Но Россия ни в коей мере не считала Грузию американским протекторатом, а считала её традиционной зоной своих особых стратегических интересов.

То есть, в принципе, с геополитической точки зрения — это проигрыш. Проигрыш этот связан с отсутствием выстроенной, обеспеченной, содержательной и материальной политики России на постсоветском пространстве, в том числе и в Закавказье. То есть Россия практически демонтировала возможности свои (я не имею в виду военные возможности: они были, мы могли спокойно войти в Тбилиси и фактически сменить правящий там режим), она демонтировала политические возможности участия во внутригрузинской политике.

Поэтому можно сказать, что правильно, с точки зрения России, было бы принуждение Грузии не к миру, а к территориальному единству. Но понятно, что любое принуждение Грузии к территориальному единству связано с изменением политической парадигмы грузинской политики. Потому что единая Грузия может существовать только в контексте России. Никогда не существовала единая Грузия, сейчас не существует и существовать не будет без прямого российского протектората в той или иной форме, а форма — вопрос отдельный.

Третье. Признание независимости было единственным реально политически возможным для российского руководства способом в рамках правового режима гарантировать безопасность Абхазии и Южной Осетии в создавшихся условиях. Других реально очевидных возможностей не было. Это вынужденный шаг. Но при этом мы должны понять, что карликовые псевдогосударства создают колоссальные проблемы, причём не только стране-создателю, соседям или ещё кому-то — они в первую очередь создают проблемы себе. И я, с глубочайшим уважением относясь и к югоосетинам, и к абхазам и уважая их борьбу, их способность отстоять свою землю, своё существование как народов, хочу сказать, что существование в виде псевдогосударства, которое лишено всяких возможностей самостоятельного воспроизводства себя как государства и как социума, — оно абсолютно развращает. И это наша вина, потому что мы создали условия, при которых этот псевдосуверенитет начинает восприниматься элитами как инструмент решения каких-то своих проблем и задач, в том числе зачастую и в ущерб России.

Давайте честно. Никакой независимой Осетии и Абхазии быть не должно, как и многих других карликовых образований, — это всегда марионетки. Это всё равно что Палестинское государство, извините меня за сравнение, которое никогда не сможет существовать как самостоятельный субъект, а всегда будет объектом манипулирования со стороны разных сил. Я уж не говорю про Израиль — это отдельная проблема, не совсем связанная с вышеизложенным.

И наконец, четвёртое: чем дальше, тем больше. Понятно, что всё, что сейчас существует на Кавказе, в Закавказье, вообще в околороссийском пространстве, является паллиативом. Это промежуточная ситуация, которая не может сохраняться долго: она сама по себе потенциально нестабильна, она сама по себе потенциально уязвима и она должна развиваться либо к восстановлению единства постсоветского пространства — то есть исторического российского пространства, восстановлению полноценного имперского организма, — либо к уничтожению России. Уничтожению России как субъекта.

Вполне возможно существование каких-то территорий, административно-территориальных образований, одно из которых будет носить название Россия, но исторически к России это не будет иметь уже никакого отношения — ни в каком смысле: ни в территориальном, ни в историческом, ни в культурном, ни в этническом даже.

«Однако», 08.08.13

Русское чудо. Выученные и невыученные уроки истории

День народного единства — 4 ноября — праздник, над которым принято насмехаться и издеваться у нашей креативной элиты, по причине отсутствия веры, мозга и системного гуманитарного образования. Это праздник чудесного спасения практически сгинувшей, распавшейся, развалившейся страны, в которой все воевали против всех, жгли и грабили друг друга, в Кремле — поляки, а в каждом мало-мальски поселении — свой самозванец. Чудо спасения подчёркивается тем, что это праздник почитания иконы Казанской Божьей Матери, имеющей прямое очевидное отношение к его свершению.

Вот этот механизм избавления от Смуты, для которого необходимо Чудо, и есть повторяющийся, раз за разом воспроизводимый алгоритм русской истории. Русское православное сакральное государство, наследовавшее Византии и впитавшее в себя ордынскую управленческую традицию, выносило свой тип отношений с народом и элитами: государство легитимно тогда, когда оно, обращаясь к народу, «укорачивает» элиты, заставляет их работать на общий державный интерес. Когда и если государство ослабевает, элиты начинают добиваться политических прав, по сути, привилегий для себя, гарантий от «укорота». Когда и если они добиваются этого, государство теряет легитимность, потому что с народом так не договаривались. Политическая революция, как замечал Василий Ключевский, переходит в социальную, то есть истребление высших классов низшими, элиты обращаются за помощью и гарантиями защиты к внешнему врагу, разрушая государство. Для восстановления которого и необходимо Чудо. То есть нравственное мировоззренческое религиозное отрезвление страны. Таков механизм всех трёх русских смут. В первую Смуту вера, нравственные и религиозные скрепы сработали, и потому случилось Чудо. А во вторую все эти скрепы рухнули, и потому случилась неизбежная резня. То есть механизмом восстановления государства стала резня. В третью Смуту мы сохраняем шансы и на то, и на другое. Потому что государство наше будет всё равно восстановлено любой ценой. Но при этом не хотелось бы, чтобы эта цена была совсем «любая».

Есть ещё один механизм в новой русской истории, являющийся приобретением нашей исторической эволюции, точнее, петровских реформ. Западнообразный культурный слой был жёстко и искусственно имплантирован в Россию с разрушением традиций, уклада, всего строя — «синкретизма» национальной жизни в рамках форсированной принудительной модернизации. При всех проблемах и последствиях для развития страны эта модернизация представляется всё-таки необходимой (хотя о её формах можно поспорить). Поскольку с выходом России в пространство европейской политики вопрос стоял о сохранении России как субъекта этой политики или о превращении в объект, то есть, по сути, утрате самостоятельной государственности. Вот этот культурный слой, в дальнейшем воспроизводимый, и стал постоянной проблемой, «занозой» русской истории, унаследовав традиционное отношение допетровских элит к государству и прибавив к ним принципиальное «родовое» западничество.

Этот «культурный» слой и является в значительной своей части носителем той самой русофобии, о которой пишут авторы «Русского урока истории». Русофобии, которая является патологическим отражением ненависти к единственной в мире стране, которая не была покорена, побеждена, то есть «оцивилизована» в единственной доступной Западу манере. Поэтому эта страна не может считаться цивилизованной и подлежит неизбежному «оцивилизовыванию». Вот эту патологическую идеологию «недоевропейскости», «недоцивилизованности» России и разделяет известная часть западнического «культурного» слоя, превращая его раз за разом в «пятую колонну», инструмент в руках врагов России, её мировоззренческих и геополитических конкурентов. Этот слой, на современном этапе российской истории именуемый креаклами, и является самой серьёзной угрозой существованию России. Потому что победить её «снаружи» не удавалось никогда.

А изнутри… Это и есть, наверное, главный урок русской истории. Как обычно, невыученный.

«Однако» 8.10.2013.

Наша исключительность. Расстановка точек над модной темой По поводу популярной темы об американской исключительности, неосторожно поднятой Обамой

На самом деле идея мессианского предназначения Америки была заложена ещё отцами-основателями. Это, можно сказать, американская государствообразующая идеология.

«Мы должны помнить, что будем, как град, стоящий на верху горы, и взоры всех людей будут устремлены на нас», — писал Джон Уинтроп, лидер группы английских пуритан, высадившихся в Массачусетсе в 1630 году.

«Некоторые нации, можно сказать, рождены для власти, другие достигают её или пытаются сделать это. Только о Соединённых Штатах будет справедливым заявить, что власть возложена на них», — писал спустя 325 лет Джон Фостер Даллес, госсекретарь США.

Заметьте, божественная санкция осталась. Притом что санкционирующий всю эту историю американский бог радикально перестроился. Пуританский образец света и совершенства — такого совершенства, ради которого можно физически уничтожить не только его врагов, но и всех, кто случайно попался под руку, — претерпел за последующие годы такие изменения, что отцам-основателям в страшном сне не снились. Тем не менее, этот идол по-прежнему требует человеческих жертвоприношений.

«Продвижение свободы требует сначала сдерживания, а затем и ликвидации противостоящих ей сил, будь то отдельные лица, движения или режимы», — заявил в 2002 году Майкл Макфол, ныне посол США в России.

Надо заметить, что у нынешнего президента Обамы меньше всего охоты повторять эти американские мантры. Бедный Обама вынужден отбиваться и заискивать перед наседающими на него мессианцами, устроившими ему сейчас вот, например, бюджетный кризис (природа и последствия которого — отдельная тема. Здесь можно сказать только, что, конечно, сейчас Обаме дадут напечатать ещё денег. Но при этом — поизмывавшись по максимуму).

Если серьёзно, тут впервые, может быть, за долгие годы политические разногласия в Америке носят такой глобальный мировоззренческий характер. Обама как раз и пытается вернуть американцев домой к своим реальным проблемам. Хотя бы оттуда, откуда ему позволит обязанность нести невыносимое, в том числе и для бюджета, бремя глобального американского лидерства. На самом деле это, кстати, борьба не только против Обамы, но и внутри самого Обамы. И ненавидят его за саму возможность этой борьбы. Потому что никакой такой борьбы внутри Маккейна или, например, дамочки Клинтон в принципе быть не может.

Удастся ли Обаме вернуть Америку домой, сказать сложно. Но можно сказать одно: если это не удастся, Америка надорвётся под тяжестью своей миссии, как надорвался и рухнул СССР. Притом что миссия эта в нынешнем виде ничего, кроме исключительной самонадеянности и исключительного цинизма, под собой не имеет.

…На самом деле мы тоже исключительные. Наша исключительность в том, что мы единственная страна, которая не была покорена — насильно «оцивилизована» — западными миссионерами. Наша исключительность в том, что мы остаёмся, по сути, единственными открыто отстаивающими базовые европейские христианские ценности. Наша исключительность в том, что мы всех таких «исключительных» видели в одном месте.

«Однако, 03.10.13

С Россией американцам придётся сложнее

Что ждёт Россию? Изменится ли мир до неузнаваемости? Грозит ли нам экспорт «цветной» революции? Удастся ли домодернизировать страну? Что будет с оппозицией при «новом» Путине? На эти и другие вопросы «АиФ» ответил известный тележурналист, публицист и политолог Михаил Леонтьев.

Кишка тонка?

«АиФ»: — Михаил Владимирович, все ждут конца света: то ли большая война, то ли вторая волна кризиса скоро нас всех накроет. И мы будем жить совсем в другом мире…

М. Л.: — Изменится ли мир до неузнаваемости? Если коротко: да. Идёт смена эпох, большой слом старого мироустройства. Однако мир ещё постоит. А вот Россия может перестать существовать. Она давно бы распалась, если бы не события почти чудесного свойства. На них основано моё глубокое убеждение, что страна выдержит всемирную ломку. Она устояла не так давно в гораздо более критической ситуации благодаря пробудившемуся инстинкту самосохранения.

Вспомните, как в 1996-м мы имели на руках видимость страны, симулякр государства, которое капитулировало перед кучкой обыкновенных бандитов этнического окраса, впоследствии объявивших себя ваххабитами. Пока Россия свободно падала в пропасть, исправить ничего было нельзя. Да и как, если общество считает болезнь счастьем? Точно, как в анекдоте: «Больной, вы страдаете извращениями!» — «Что вы, доктор, я ими наслаждаюсь…» Извращения обычно кончаются плохо. Наслаждение закончилось ударом о дно пропасти: Югославия — дефолт внешнеполитический, Хасавюрт — дефолт внутриполитический. И, собственно, дефолт экономический. Только ударившись о дно, страна очнулась. Путин 1999-го — это спрос на доктора. Но реанимация — процесс деликатный. Принцип врача: не навреди. Нужна эволюция, а Путин — идеальный эволюционер. Но ресурс спокойного выздоравливания исчерпался лет за 5–6. А кризис стал удобным поводом, чтобы не заниматься никакой стратегией, а просто выживать кто как может.

«АиФ»: — Однако, есть ли у Путина свой «план Маршалла», чтобы восстановить страну так же, как поднимали Европу после Второй мировой войны и разрухи?

М. Л.: — План Маршалла был не европейский, а американский. У Путина нет заокеанского плана, чтобы поднять Россию с колен, типа японского или китайского. У него должен быть русский план. В чём он? Послевоенную модернизацию индустрии европейских стран осуществили путём внешних инвестиций. В Японию, Германию, Италию и Францию влили колоссальные иностранные капиталы, — и всё под американским колпаком. Но с нами так не выйдет: страну сначала пришлось бы разрезать на удобоваримые куски. Я вообще не верю, что внешний инвестор может установить над Россией политический контроль. Кишка тонка, ручки коротки. Даже если и удалось бы: кому нужна расчленённая Россия? Это объект, абсолютно непредсказуемый с точки зрения рациональной политической воли. Хуже Африки. Оно им надо? Новейшая программа модернизации России тоже отчасти предполагает, что откуда-то извне вдруг появятся инвестиции в немыслимых масштабах, а для этого мы будем улучшать инвестиционный климат. Звучит неплохо, но в условиях, когда экономические перспективы ухудшаются, а многие инвесторы вывозят из России капиталы, спасая свой бизнес, всё это не работает. Запад нам не поможет. Надежда только на отечественные источники. Решающая масса инвестиций должна быть изыскана внутри страны, как и во время прежних русских модернизаций — при Сталине и Петре Первом. Пресловутые «25 миллионов рабочих мест», о которых говорил Путин, может дать только реиндустриализация. И, кстати, та же наша программа вооружений, необходимая не только для обороны. Это и есть единственная на сегодня антикризисная программа и основа для модернизации страны. Люди, не замечающие этого, либо не хотят ничего видеть, либо у них другая задача — выть на Луну.

«АиФ»: — Пойдут ли оппозиции впрок деньги, которые ей выделяет «на демократию» американский Конгресс?

М. Л.: — Это всего лишь прямые госвложения США в косвенную поддержку «цветной» революции. Американцы честны, когда говорят: «Мы финансируем не партии, а неправительственные организации». Мол, ребята, мы поддерживаем демократию, свободные выборы. А вы что, против свободных выборов?.. Но за этой легальной частью айсберга скрываются гораздо более крупные теневые вливания.

С Россией, конечно, им придётся посложнее, чем с Украиной. У нас нет такой свободы антигосударственной деятельности, как в других постсоветских странах. Там внешний хозяин добился для себя полной свободы действий. В чём суть «оранжевых» революций? Там и власть и оппозиция финансируются из одного источника. В России не так.

Чем отличалась «оранжевая» масса на майдане? В обычной толпе нет бойцов — пехоты, разбитой на пятёрки и десятки, которую готовят годами с помощью этих самых «неправительственных структур». У нас всё это под контролем, во вменяемом состоянии. В России предатели, занимающиеся откровенно подрывной деятельностью, не разгуливают с удостоверениями-«непроверяйками», ограждающими их от любой ответственности.

Градус ненависти

«АиФ»: — Что будет с несогласными при «новом» Путине?

М. Л.: — Если власть устоит, оппозиция может и дальше оставаться тем же цирком шапито. В противном случае эта публика будет эффективным инструментом расшатывания стабильности. Для кого? Конечно, не для себя. Сейчас принято умиляться: ах, на улицы вышли не нищие, ограбленные коммунистические старушки и ветераны, а солидные люди с айфонами и пекинесами, средний класс, которому есть что терять.

Да, эта масса может послужить инструментом «цветочного» переворота. Страна беременна насилием и социальным взрывом. Советское понятие справедливости не отмерло. Оно просто оторвалось от реальности… В результате градус ненависти в народе высок. В 91-м при всей радикальности переворота гражданской войны не случилось, поскольку страна была социально однородна. Ресурс для сноса власти оказался достаточным, а для гражданской войны — нет. Вспомните тот же «опереточный» путч. Сейчас всё изменилось кардинально. Почему у Ходорковского нет перспектив? Потому что в глазах обычных людей он — клоп, насосавшийся народной крови. Как, собственно, и Прохоров, и все остальные.

«АиФ»: — Рискнёт ли власть выпустить Ходорковского?

М. Л.: — Почему бы и нет? Как заметил Дмитрий Медведев, у нас любят «улавливать сигналы». Это надо сделать так, чтобы всё было считано как сигнал силы, а не слабости. Но, еслиХодорковский всё-таки выйдет, участь его незавидна. Пока он сидел, на авансцене появилось слишком много всякой агрессивной шушеры, которая не уступит ему своё место под солнцем оппозиции. Его сожрут. Пока у него ореол сидельца, он им неопасен и даже полезен. Они больше всех заинтересованы, чтобы Ходор сидел вечно. Но, как только он появится на воле, раздастся такой хруст костей! Вы только взгляните на эти рожи: наглые, как тараканы, голодные, не имеющие даже элементарного политического опыта и не нуждающиеся в нём. Есть спрос на свежатину: чем меньше «несогласные» укоренены в политике, тем более они сейчас популярны.

«АиФ»: — Ждать ли массовых столкновений мигрантов с полицией по примеру Парижа?

М. Л.: — Мигранты как консолидированная сила — это несерьёзно. Кого считать мигрантами? Северокавказских граждан России или среднеазиатских гастарбайтеров? Что-то я не видел больших групп чеченцев или дагестанцев, занятых тяжёлым неквалифицированным трудом на стройках в Центральной России. Надо вырыть канаву — зовём таджиков. С чего бы это? Но в любом случае национальный шовинизм Россию убьёт, будь то шовинизм скинхедов либо кого-то другого. Готовность нанести 25 ножевых ранений незнакомому узбеку и занятие демагогией о маленьком уютном европейском доме для русского народа мало чем отличаются друг от друга. Это всё в одну лузу — идеальная форма для раскачивания страны.

«АиФ»: — Что впереди: застой или бунт?

М. Л.: — Хотелось бы немножечко позастояться. Однако у нас уже нет ресурса для застоя. Не до жиру. Прос…ли всё. А теперь требуем от людей сделать невозможное — рывок из положения лёжа. Поднять страну на дыбы в хорошем смысле. Мы, конечно, сможем и это, но только если предельно напряжём все оставшиеся силы.

Источник: aif.ru 30.05.2013

К годовщине инаугурации

Начнём с того, что сама идея «подводить итоги» в годовщину, — абсолютно продукт импортных медийных технологий. И, собственно, не факт, что 100 дней или год — это дата, к которой какие-то итоги должны быть готовы.

Разве что «болотным» забава. Так уж получилось, что «болотные» приспособили свой день радости и скорби как раз к инаугурации. Теперь у них есть стопудовый повод каждый год подводить свои итоги и стенать по «узникам 6 мая».

«Дети! Папа не для того повесился, чтобы вы на нём качались, а для того, чтобы в доме было тихо», — вот, в некотором смысле, синтез того, что можно по существу сформулировать к этой принудительной дате.

Начнём с конца — с «болотных». Президент действительно вернулся для того, чтобы в доме стало тихо, — и в доме стало тихо. И «болотная» движуха в годовщину — просто констатация того, что с этой задачей на сегодняшний день в нынешнем контексте Путин справляется. Стопроцентно. То есть Россия по-прежнему после известных «смутных времён» имеет возможность пользоваться завидным преимуществом политической стабильности. Это чуть ли не единственное преимущество на сегодняшний день, но оно дорогого стоит.

Другое дело, что ресурс этого преимущества ограничен достаточно жёсткими рамками глобальной экономической конъюнктуры. От которой мы, как известно, зависим, и зависимость от которой нам так и не удалось уменьшить, и никаких реальных и конкретных программ уменьшения такой зависимости, как известно, у нас нет. Впрочем, как известно, их нет ни у кого не свете. И это может нас в некоторой степени оправдывать, но ни в какой степени не может успокоить.

Собственно, обрыдло уже всё это повторять раз за разом, а больше, на самом деле, и сказать-то нечего. Ну вот не исполнило правительство президентские указы от 7 мая прошлого года. Есть подозрение, что оно их даже не читало. И что? Сильно это навредило экономической политике, которой всё равно не имеется?

Возвращаясь к анекдоту. Путин, пойдя на новый срок, в первую очередь, конечно, решал задачу восстановления этой самой политической стабильности. Никакого другого реального способа и никакого другого реального человека, годного для этого, у нас год назад не было, как нет и сейчас.

Однако — и это самое главное — кандидат Путин, а потом и президент Путин сформулировал достаточно ясно вызовы и угрозы, на которые страна и он должны ответить. Вызовы сформулированы, а ответов на них до сих пор нет. Единственный вопрос: этих ответов ещё нет или их никто не ищет? Ответа на этот вопрос тоже нет.

А в остальном всё, в общем и целом, удивительно спокойно. Точно в соответствии с «папиным» замыслом.

«Однако», 08.05.13

Битва за Арктику: остановить Россию уже не удастся