Сад

10

Жизнь шла в борьбе с жестокой природой, с невежеством, с ограниченными и косными людьми. Немало испытаний выпало на долю Дорогина в гражданскую войну. Но он умолчал об этом, оставив рассказ до другого раза.

После победы над колчаковцами и интервентами в газетах и журналах стали появляться статьи о сибирском садоводе. На выставках ему присуждали премии. В доме чуть ни все простенки заняли дипломы и почётные грамоты. Всё, что было взращено в саду, Дорогины в «год великого перелома» внесли в колхоз. И у Трофима теперь не было нужды разрываться между садом и пашней. Все силы он отдавал любимому делу.

Председателем колхоза в то время был токарь с Балтийского завода. Десятью годами раньше, во время боевых схваток с деникинцами довелось ему побывать в городе Козлове, на зелёном полуострове, где тысячи новых плодовых деревьев были выращены, созданы старым русским садоводом.

— Дадим тебе от колхоза научную командировку туда, — сказал председатель, покорённый мечтой о больших садах, под небом Сибири. — Достигай, браток!..

Ранним июльским утром Дорогин на пароме переплыл речку Лесной Воронеж и вошёл в сад на зелёном полуострове. Вот она обетованная земля! Вот деревья, пробуждённые к жизни мудростью человека. Отсюда яблонька под именем Ермак отправилась завоёвывать Сибирь и проложила путь-дорогу для своих сестёр. Отсюда приходили ободряющие письма, посылки с семенами и саженцами.

Десятка полтора посетителей прибыли раньше Дорогина. Они нетерпеливо и насторожённо посматривали на крыльцо двухэтажного дома: выйдет ли сегодня старик?

Позволит ли ему здоровье? Возьмёт ли на прогулку по саду?..

И вот он появился. Высокий, угловатый, сухой от недугов. Белый пиджак обвис, сваливался с плеч. Широкие поля лёгкой шляпы кидали тень на лицо, иссечённое морщинами, как земля в засуху. Старик шёл, опираясь на трость.

— Ну, собрались? На прогулку? — спросил резко, неприветливо. За долгую жизнь ему надоели любопытствующие бездельники.

Посетители, кивая головами, перебивали один другого:

— Да, да… Посмотреть… Полюбопытствовать…

— Приобщиться… Как почитатели и поклонники…

— Поклонники?.. Я не принадлежу к женскому полу, Нe девка. Не молодая вдова… — ворчал старик, поворачиваясь к дорожке в сад. — Видите ли, на прогулку явились… — повторил он и, помолчав, помягче объявил. — Возьму, если кто по делу…

— Я — по делу. — Дорогин шагнул вперёд всех. — По ермаковой тропе — сюда.

Учитель и ученик стояли лицом к лицу, оглядывая друг друга. У ученика борода — во всю грудь, на голове — копна волос.

— По командировке колхоза… — добавил он.

— А-а! — в глазах учителя загорелись огоньки, улыбка, как светлая дождевая вода в полях, залила морщины на помолодевшем лице. — Догадываюсь: сибиряк! Дорогин? Трофим? Если я не запамятовал. А отчество… Писал на конвертах, но не помню.

— Батьку моего, Иван Владимирович, звали Тимофеем.

— Вот ведь как — Тимофеевича забыл. А когда-то тебе посылал свою яблоню Ермак Тимофеевич!.. Так, говоришь, ермакова тропа привела? Славно! Пойдём, Трофим, пойдём. Рассказывай про сибирские сады.

Они двинулись по дорожке среди деревьев. За Мичуриным бежала маленькая пушистая собачка, похожая на рукавицу-мохнашку. Над головами кружились воробьи. Старики не замечали их. Дорогин рассказывал, как ведут и как чувствуют себя яблони Мичурина в условиях Сибири. Иван Владимирович время от времени останавливался у дерева и говорил с доброй мягкой улыбкой:

— Вот оно «незаконнорождённое». Мать всего поколения… — и вспоминал, как он вызвал к жизни это дерево, как отдавал на воспитание другим яблоням, добиваясь новых нужных ему качеств.

Они сели отдохнуть на скамью. Воробьи опустились на землю, чирикали и подпрыгивали.

— Сейчас, сейчас… — Мичурин одну руку запустил в карман, другой указал на старого воробья с темнокоричневыми перьями, как бы взъерошенными на голове. — Это — давний друг! Всегда сопровождает меня. Самый бойкий!.. — Бросил птицам горсть пшена. — Клюйте! Работайте!

Потом повернулся к гостю и переспросил:

— Так, говоришь, по научной командировке из колхоза? Славно! Вот они, настоящие хозяева земли! Каждый колхозник — опытник, преобразователь. И будущность естественных наук — в колхозах, в совхозах. А у вашей Сибири — большое будущее. Придёт время — вам позавидуют южане. И саженцы плодовых деревьев начнуть завозить с севера на юг, как зимостойкие.

Отдохнув, они опять пошли по саду. К дому вернулись только через три часа.

— Пойдём обедать, — пригласил Мичурин гостя.

А к чаю — варенье из чёрной рябины. Попробуешь, домой увезёшь. — И шутливо упрекнул. — Какой же ты сибиряк: не куришь! Я угостил бы тебя своим табачком…

…Трофим Тимофеевич прожил на зелёном полуострове четыре дня. И все эти дни учитель и ученик не расставались. На прощанье Мичурин долго пожимал руку Дорогина:

— Иди, Трофим, через все трудности. Вперёд и вперёд. Не сгибай головы. Добивайся своего!

Глава третья

1

Сергея Макаровича Забалуева, председателя колхоза «Колос Октября», в те дни не было дома. Шаров, не дожидаясь его, завёл разговор с полевыми бригадирами о посадке лесных полос. Стариков расспрашивал о берёзовых колках, на их памяти истреблённых порубщиками да любителями весенних палов. Всё это могло пригодиться для диссертации.

Сергей Макарович вернулся из города поздно ночью, когда буран начал утихать, и утром, узнав, что в колхозе гостит Шаров, раньше обычного пришёл в контору. Плечистый и массивный, с круглой головой, похожей на белый арбуз, Забалуев, одетый в чёрную гимнастёрку, сидел за тонконогим столом, казалось готовым рассыпаться под тяжестью толстых рук. На столе не было ни книг, ни бумаг, и одинокая запылённая чернильница выглядела случайной.

Створчатые двери кабинета то и дело открывались, и на пороге показывались бригадиры и звеньевые, доярки и охотники, кузнецы и сеновозы. Они садились на узкие скамейки и скрипучие табуретки. Всего каких-то три дня председателя не было дома, а у всех накопились дела к нему, Всем нужен он! Сергей Макарович коротко говорил — кому что делать сегодня. Ему нравилось, что с ним не спорили, что, как будто, все были довольны его ответами и распоряжениями. Хорошо и спокойно начался день. И всё шло бы тихо, если бы не рассказы о Шарове. Хорош гость! В чужом колхозе развёл агитацию! И за что? За лесные полосы!

— Ишь, какой прыткий! Выдумщик! — Забалуев стучал по столу кулаком, будто кувалдой по наковальне, и чернильница, вздрагивая, отодвигалась от него. — Не изволил подождать меня. Председателя! Не терпелось горячей голове…

Сергей Макарович долго не мог успокоиться и громче обычного говорил о своих успехах и о своём опыте старого хлебороба, у которого следовало многому поучиться.

Колхозники выходили один за другим, и кабинет постепенно опустел.

К приходу Шарова Забалуев «перекипел» и почувствовал, что, до поры до времени, сможет удержаться от резких упрёков.

С гостем пришёл Никита Огнев. Сергей Макарович покосился на бригадира: уже успели подружиться! Рыбак рыбака видит издалека! Оба любят советы давать: вот так да этак! А он в них не нуждается.

По долгу гостеприимства Забалуев встал; подаваясь вперёд широкой грудью, упёрся левой ручищей в стол, а правой, как клещами, стиснул мягкую руку гостя.

— С победой!.. С благополучным возвращением!.. — гремел басом. — А не переменился ты. Верно! Какой был, такой и есть. Ну, рад за тебя, рад.

— Вы тоже почти не изменились.

— Ну-у, что ты! — Сергей Макарович тронул голову, выбритую до блеска. — Парикмахеры помогают. А через три дня у меня тут будет седая стерня.

Гостю Забалуев указал на табуретку возле стола, а сам, не садясь, начал рассказывать:

— Жарко нам, тыловикам, досталось тут. Ой, как жарко! Оставались одни бабы, старики да малые ребята… По моему характеру — лучше бы на фронт. С винтовкой в руках! В штыки! Или на коне — с шашкой на врага! А мне сказали: «Здесь обеспечивай!..»

Он подкреплял слова внушительными жестами. На его груди покачивались ордена и медали. Шаров знал: орден боевого Красного Знамени — за ликвидацию бандитских гнёзд в горах во время гражданской войны, «Знак Почёта» — награда последних лет.

— За хлеб получил! — Сергей Макарович тронул пальцами орден. — Представляли к Трудовому, а дали «Знак». И то на весь район — два ордена: мне да секретарю райкома. Остальным — медали.

— Знаю. — Павел Прохорович пристально посмотрел в кругленькие, глубоко запрятанные под нависшими дугами бровей, серые глаза Сергея Макаровича. — Я горжусь, что наша Катерина Савельевна получила медаль «За трудовую доблесть».

Катерина Бабкина во время войны заменила Шарова на посту председателя колхоза. Огнев многое слышал о Бабкиной и теперь, покрутив головой, заметил:

— Тут кто-то проморгал. Катерине Савельевне за одну гидростанцию следовало дать орден.

Забалуев сел и, сложив руки на стол, буркнул:

— По хлебосдаче, понимаешь, не дотянула.

— Но по другим статьям всех обогнала, — не унимался Огнев. — Я бы на твоём месте вопрос поставил в крае.

— А думаешь, я не говорил? — Сергей Макарович стукнул себя кулаком в грудь. — Да, может, она потому и в списке удержалась, что я замолвил…

Собеседники молчали.

Забалуев встал, вразвалку вышел из-за стола и, кивнув головой на двери, пригласил Шарова.

— Пойдём завтракать. У меня старуха пельмени стряпает. Пойдём, пойдём, — потянул за рукав; в сторону Огнева буркнул: —и ты, бригадир, приходи. За компанью.

Идя рядом с Шаровым, посетовал:

— Живём в одном районе, а друг у друга в гостях не бывали.

— Я — за дружбу, — отозвался Павел Прохорович.

— Вот и хорошо! Приезжай с жёнкой Новый год встречать. Затвердили?

— Благодарю. Но…

— Вот всегда так! Я, как говорится, иду навстречу, а ко мне — затылком…

— Мы направим делегацию.

— И на том спасибо. Мы тоже в долгу не останемся.

— Я мог бы съездить, — вызвался Огнев. — Мне, как бригадиру…

— Правление обсудит, — оборвал Забалуев и вернулся к разговору о празднике. — Первый раз после войны встречаем Новый год. Надо его уважить по-хорошему. И поглядим, у кого будет веселее! — Расхохотавшись, добавил: — У кого, как говорится, люди будут бровями пол подметать!

Шаров больше не проронил ни слова. И Огнев тоже замолчал. Светлые, как овсяная солома, туго закрученные усы его недовольно пошевеливались.

2

По дороге Сергей Макарович вспомнил, что не поинтересовался боевыми успехами гостя, хотя бы для вежливости, и теперь, у себя в доме, стал расспрашивать:

— Ну, как воевал? До каких мест дошёл?

— До самого Берлина, — сдержанно ответил Шаров.

— До Берлина?! Вот это здорово! Есть чем похвалиться! Ишь, сколько наград наполучал! Две, три, четыре… — Сергей Макарович подсчитывал ленточки. — Этак, чтобы все ордена и медали вывесить, тебе груди не хватит!..

Гость осматривал горницу. В переднем углу — большой, потемневший от времени, портрет Карла Маркса, засиженный мухами. Под портретом, казавшимся одиноким в этой комнате, как бы придавленным низким потолком из чёрных плах, на треугольном столике — голубой патефон.

— Премия за хлеб! Мы каждый год первыми выполняли план! Из всех первыми!.. Можно завести пластинку — хор Пятницкого. Я люблю проголосные песни! Ой, люблю!

— Как-нибудь в другой раз, — отговорил его Шаров и перекинул взгляд на громоздкий чёрный комод, на котором стояла гармошка с перламутровыми ладами.

— Сына ждёт! — объяснил Забалуев. — Семён-то у меня — первейший гармонист! Не слыхал?

— Не доводилось.

— Ну как же! На смотрах самодеятельной художественности выступал! Да-а!..

Сергей Макарович опять принялся расспрашивать гостя: в каком он звании демобилизовался? Какую зарплату получал в армии? Наверно, можно было и не думать о возвращении в деревню?

Шаров сказал, что не мог оставаться в кадрах — колхозники ждали его и писали ему едва ли не чаще, чем жена.

— Катерина Бабкина, наверно, строчила письма? От председательской должности хотела поскорее освободиться, хомут сбросить.

— Другие тоже писали. О жизни колхоза я знал всё. Бывало, в блиндаже закрою глаза и вижу: возят землю на плотину, ставят столбы на улицах, подвешивают провода!.. Когда получил сообщение: «Дали свет!» — товарищи меня поздравляли горячее, чем с первым орденом. Я вам скажу — письмо читали по всей дивизии! В армейской газете напечатали! Листовкой оттиснули и сбрасывали в немецкие тылы, чтобы русские люди могли прочитать: в такую войну в далёкой Сибири закончили строительство колхозной гидростанции!..

Сергей Макарович не поддержал разговора, — опасался, что его упрекнут: в Глядене всё ещё нет света.

Шаров рассказал о своих планах: Луговатка и Будённовский выселок совместно построят на Жерновке вторую гидростанцию. Это недалеко от полей «Колоса Октября». Мощности хватит и для трёх колхозов. А строить общими силами — легче и быстрее.

— Хорошо! — подхватил Огнев. — Нам бы присоединиться.

— Ишь-ты какой! — покосился Забалуев на бригадира и повернулся к гостю. — Зачем нам электричество на пашне? Учётчики, ежели им надо, с лампами повечеруют…

— На токах моторы поставите, чтобы крутили веялки.

— Ну-у, нет. Несподручно это. Нет. Да и лишняя трата денег… Осень придёт — из города народ пришлют на подработку зерна… Вот в село нам свет надобен. Бабы, язви их в душу, заели меня: давай и давай! Теперь мужиков натравят. Но мы смекалистые — возьмём от городской сети. Никаких хлопот и забот… И тебе не советую зря силы убивать. Послушай меня. Не советую! Недавно проезжали инженеры — ищут на реке место для постройки громадной гидростанции, вроде Днепростроя!

— А где? Выше или ниже устья Жерновки?

— Кажись, выше.

— Отлично! Я вам скажу, подпора в Жерновке не будет. Нашей гидростанции не помешает.

— Пошевели мозгами — нет резона тратиться на постройку. Нет!

— Государство строит гидростанции на больших реках, а маленькие речки обуздать — наше дело. Так мы постепенно зарегулируем все стоки. Вот резон!

— Ишь, какой богач выискался!.. Я тебе по-дружески говорю: в корню мало ходил, берёшь сразу с места вскачь, как молодой жеребёнок. Скоро запалишься. Ой, запалишься! Ты прикинь всё.

— Я прикидываю. Еду в город, чтобы посоветоваться…

Сергей Макарович вышел в кухню, и разговор продолжался без него. Шаров говорил, что, по его предположению, лучшим место для постройки плотины должны оказаться берега возле Бабьего камешка.

— Погоди, погоди, — остановил его Забалуев, вернувшийся с бутылками в руках. — Ежели ты запрёшь Жерновку возле Бабьего камешка — вода бросится вверх по Язевому логу. Так я понимаю?