Вельяминовы - Дорога на восток. Книга вторая

Мишель восхищенно подергал ее за руку: «Папа по таким камням лазил, мама Тео, чтобы его сорвать, я даже глаза закрыл от страха».

-Месье Корнель, - она покраснела.

-У меня веревка была, - пробурчал Федор и подтолкнул Мишеля к двери: «Беги руки мыть,  сказочник». Мальчик вскинул лукавые, голубые глаза: «Вы друг друга должны по имени называть, раз вы мои родители. А то неправильно получается, - он рассмеялся: «А что на ужин?»

-То, что не доели за обедом, - весело отозвалась женщина. Приложив цветок к щеке, она тихо проговорила: «Спасибо вам, месье Корнель».

Они ушли в дом. Федор все стоял, видя перед собой ее черные, большие глаза, обрамленные тяжелыми, пушистыми ресницами, слыша ее прерывистое дыхание, любуясь зардевшимися, смуглыми щеками.

Он сидел на пороге сарая, затягиваясь трубкой, изредка прикладываясь к оловянной фляжке. «И, правда, хорошая, - пробормотал Федор. Водка  пахла травами,  миндалем, и оставляла на языке сладковато-горький, тревожный вкус.

Федор услышал какой-то шорох. Знакомый голос требовательно сказал: «Дайте-ка». Она опустилась поодаль. Отпив, вернув ему фляжку, Тео коротко рассмеялась: «Как наша, грушевая. Кальвадос в деревянных бочках держат, у него из-за этого привкус есть. А тут, - Федор, в свете трубки, увидел, как она улыбается, - тут чистая водка. Спасибо, месье Корнель».

-Говорят, - сам не зная зачем, сказал он, - что эти сливы, дамасские, сюда, в Европу, привезли крестоносцы.  Мадемуазель Бенджаман, - он почувствовал, что краснеет, - вы не волнуйтесь. Через неделю мы уже в Женеве будем, там хорошие комнаты снимем…

-Месье Корнель, - ее голос был низким, страстным, почти гневным, - неужели вы думаете, что мне это важно? Я до двух лет в бараке жила, с другими неграми, до семнадцати - рабыней была. Я и готовить могу, и полы мыть…, Все это ерунда, - Тео поднялась,  и он тут же встал.

-Мишель счастлив, - тихо продолжила она. «Вы же не видели, месье Корнель, каким он в Париже был, бедное дитя. Жить с этим чудовищем под одной крышей…, -Тео поморщилась. «А теперь маленький знает, что у него есть семья, настоящая…, Я только за это обязана  благодарить вас, месье Корнель, до конца дней моих».

-Это мое сердце бьется, - понял Федор. «Господи, какая она красивая, так бы век на нее и смотрел».

В свете  звезд ее глаза отливали золотом, темные волосы, заплетенные в тяжелые косы, падали ниже талии.

Он ощутил прикосновение ее руки. Федор вздрогнул: «Не надо, мадемуазель Бенджаман. Я прошу вас, не надо. Не надо ничего делать из жалости. Пусть все остается, как было, - он склонил голову и добавил: «Доброй вам ночи».

Дверь сарая закрылась. Тео все стояла посреди двора, стягивая на груди шаль,  чувствуя на губах сладкий, сливовый вкус.

Ему снились телеги, наполненные людьми, толпа на площади, вороны, что кружились над эшафотом. Тяжелый, серый нож гильотины упал вниз, голова покатилась на мокрые доски, и он услышал пронзительный, жалобный крик: «Нет! Нет!». Шел дождь, поливая головы людей, в окровавленном сене корчилась какая-то женщина. Белокурый, коротко стриженый ребенок, подняв голову, показывая ее Федору, горько сказал: «Не успеешь».

-Нет, нет…, - пробормотал он и услышал, совсем рядом, шепот: «Не надо, не надо…Я здесь…». У нее были прохладные, ласковые, длинные пальцы. «Не надо, месье Корнель, - она обняла его и покачала - как мать ребенка. «Я здесь, я с вами…»

-Как вы…, - Федор отстранился. Она поставила на земляной пол свечу, в оловянном подсвечнике и мимолетно улыбнулась: «Я не могла спать, месье Корнель. Расскажите мне, - Тео коснулась его плеча. Она была в одной холщовой, длинной рубашке и накинутой на плечи шали. Волосы падали вниз, окутывая ее темным плащом.

Он потянулся за кувшином с водой и Тео велела: «Дайте». Она сама налила ему воды. Федор вздохнул: «Этот сон…, Я его уже видел, много раз…».

Тео слушала. Потом она, на мгновение, опустив веки: «Я уверена, они выберутся. Вы же спасли нас, месье Корнель, а ведь во сне я вам тоже говорила: «Не успеешь». А вы успели».

-Все еще розами пахнет, - вздохнул Федор. «Мадемуазель Бенджаман…- он отвел глаза, - я же вам говорил, не надо…, Если вы из благодарности…

-Молчи, - велела она. Наклонившись, Тео стала целовать его лицо, - закрыв глаза, будто слепая, ощупывая пальцами его руку.

-Молчи, молчи…- ее голос надломился. «Господи, какой дурак…, Тогда, в январе, этот мерзавец принес мне голову Франсуа, вместе с иконой, и сказал, что ты погиб. Я не верила, ни на мгновение не верила, не могла поверить…, Господи, как я плакала тогда. Потом, на следующей неделе, я увидела белую розу, среди тех цветов, что мне доставили. И я сказала - Господи, спасибо тебе, он жив. И я поняла, -  она замолчала, и, справившись с собой, продолжила, - поняла, что живу, потому что у меня есть ты, Теодор. Так что молчи, и дай мне сделать то, что надо было сделать пятнадцать лет назад, - Тео приникла к нему. Он, все еще не веря, осторожно обнимая ее, чувствуя ее тепло, шепнул: «Я не могу, не могу, любовь моя…, Так нельзя, ты не все знаешь…»

-Ты мне расскажешь, - яростно, сквозь зубы, отозвалась она, срывая с себя рубашку, отбрасывая шаль. «Только потом, потом, Теодор…»

Она знала, знала, что будет именно так. «Как долго я ждала, - подумала Тео, вдыхая запах свежего дерева, леса, прижимая его к себе, говоря что-то ласковое, неразборчивое, нежное. «Господи, спасибо тебе, спасибо, я никуда, никуда его больше не отпущу».

-На тебя больно смотреть, - шептал он, - как на солнце. Ты вся светишься, любовь моя, ты вся сияешь, …Я не могу, не могу больше ждать, пожалуйста….

Она вцепилась руками в сено, комкая его, откинув назад голову, и увидела перед собой небо – просторное небо, огромное, без конца и края. Она летела, подчиняясь ветру, отдавшись на его волю, а потом, смеясь, почувствовала, что может управлять стихией - одним движением руки.

-Так оно и будет, - еще успел сказать себе Федор. «Когда мы станем властелинами небес. Когда человек оторвется от земли, и увидит перед собой другие миры».

Свеча опрокинулась на земляной пол, и, зашипев, потухла. Не осталось ничего вокруг, кроме их шепота, их дыхания, кроме крупных, ярких звезд, что светили в маленькое оконце сарая.

Потом она лежала, прижавшись к нему, чувствуя его руки, что гладили ее тело - везде, до самого последнего уголка. Тео рассмеялась: «Можешь мне не говорить, Теодор. Ты собирался устроить нас в Вене и потом уехать в Россию».

-Откуда ты…, - удивился Федор. Тео, приподнявшись, приложила палец к его губам: «Я видела твои глаза, когда мы еще лесами шли, и ты Мишелю рассказывал о, - она сказала это слово по-русски, - тайге. И потом, - Тео потерлась щекой о его щеку, - я тебя пятнадцать лет знаю, Теодор. Я все замечаю».

Он не мог оторвать руки от стройной, горячей спины, и повел ее ниже - туда, где все было гладким и жарким, круглым, нежным, туда, где были длинные, смуглые ноги, и кончики ее волос щекотали ему пальцы.

-Правильно, - мрачно сказал Федор. «Поэтому вы…ты…- он запнулся. Тео ласково шепнула: «У меня имя есть. Тео. Так меня и называй. А я тебя - Теодор. Федор, - шепнула она. «Ты же меня учил русскому, немного, я помню».

Тео  скользнула вниз. Подняв голову, она лукаво попросила: «Продолжай, я вся внимание. Хотя здесь есть, чем полюбоваться, конечно, - он ощутил ласковое, долгое прикосновение и попросил: «Еще!»

-Ты хотел что-то сказать, - напомнила Тео.

-И скажу, - упрямо повторил он. «Вы с Мишелем останетесь в Австрии, а я поеду в Россию. Мы, разумеется, перед этим повенчаемся. Если ты хочешь, Тео, - торопливо, почти испуганно добавил Федор.

-А вдруг не хочет? - мимолетно подумал он. «Господи, почему я такой дурак? Вдруг она откажет?»

-Дурак, - подтвердила Тео, наклонившись, положив его руки на большую, тяжелую грудь. «Ни в какой Вене мы не останемся. Ты нас заберешь домой. Она нежно, медленно поцеловала его. «Наш дом, Теодор, там, где ты. И венчаться мы будем дома, разумеется».

-Ты не понимаешь, - жалобно сказал Федор. «Это Россия,  ты там ничего не знаешь. Меня могут посадить в крепость, сослать…»

-Америка тоже часто кажется странной, приезжим, - рассудительно заметила Тео, устраиваясь на нем, обнимая его. «Потом все привыкают. И я привыкну. Буду тебя ждать, или поеду за тобой, туда, куда тебя сошлют, вот и все».

-Но зачем, ты ведь можешь быть актрисой, в Вене, - еще успел сказать Федор. «Зачем тебе это…»

Она закрыла ему рот поцелуем. «Затем, что я тебя люблю. Затем, что ты наш с Мишелем дом. И так будет всегда».

Мишель проснулся от какого-то шороха. Потерев глаза, мальчик зевнул: «Папа!». В комнате было темно, и он услышал, как зажигают свечу. Отец взял его на руки и осторожно перенес в маленькую кроватку. «Так правильно, - радостно подумал Мишель. «Папа и мама должны быть вместе. Утром проснусь и еще с ними полежу».

Он закрыл глаза и задремал. Они все стояли, держа друг друга за руки, глядя на спокойное лицо ребенка. Потом Тео, задув свечу, оказавшись у него в объятьях, услышала ласковый, смешливый голос: «Наконец-то я посплю, как положено, любовь моя, на кровати».

Федор лежал, гладя ее по голове, чувствуя ровное, нежное тепло ее тела, а потом и сам заснул - положив ей голову на плечо, не выпуская ее  мягкой ладони.

Надоедливый, мелкий дождь поливал серые булыжники площади Революции, над толпой парили, кружились вороны. Кто-то крикнул: «Мертвечину чуют!»

Мокрое, темное дерево эшафота блестело капельками воды, дул резкий, холодный северный ветер. Телеги въехали на площадь, солдаты Национальной Гвардии забили  в барабаны. Невидный человечек в черном сюртуке,  стоя у края эшафота, хрипло крича, стал читать приговор Трибунала.

-Сорок человек сегодня, -  Робеспьер закутался в темный плащ с трехцветной кокардой.

-Молодец, - он потрепал по плечу прокурора Революционного Трибунала, Фукье-Тенвиля. «Как я тебя и учил - сваливай всех в кучу и проводи по одному обвинению. Сегодня, например, английские шпионы».  Они стояли на балконе отеля де Крийон, оглядывая толпу.

Фукье-Тенвиль помялся и неохотно заметил:

-Это произведет плохое впечатление, Максимилиан, - он кивнул на укрытую холстом телегу, что стояла позади других. «На площади много женщин, сам знаешь, они могут повести себя непредсказуемо. Как на процессе австриячки. Если они увидят, что мы гильотинируем роженицу…»

-Она притворяется, - холодно сказал Робеспьер. «Это же волчица, без сердца, без души. Ей показали мужа, -  ты сам помнишь, в каком он был виде, - у нее даже в лице ничего не дрогнуло. И слова не вымолвила. Я ей сказал: «Мадам, в ваших силах прекратить его страдания». Даже глазом не моргнула. И этот, Экзетер, - Робеспьер выругался, - молчал, как будто он из камня сделан. Нашли их дочь?»

-Ищут, - прокурор пожал плечами. «Ты сам знаешь, что такое Париж, Максимилиан, тут спрятаться легче легкого. Два года эта парочка у нас под самым носом жила, в десяти минутах ходьбы от Тампля, а мы и не знали.  В трущобы, сам знаешь, мало охотников, забираться. Насчет жены Экзетера - акушерка ее вчера осматривала, после приговора Трибунала. Сказала, что не выживет. Даже римляне не казнили беременных. Тем более, - прокурор покашлял, - рожающих.

-А мы будем, и хватит об этом, - жестко отозвался Робеспьер, махнув белым платком.

Джон почувствовал грубые руки солдат на своих плечах. Вылезая из телеги, он обернулся. Из-под холста доносились слабые, еле слышные стоны. «Девочка моя, - горько подумал он. «Господи, нет мне прощения, как я мог…, Надо было их с Элизой отправить домой, давно еще. А теперь и Марта умрет, и маленький…, Рано, так рано. Он не выживет».

Он вспомнил бледное, без кровинки, с искусанными губами, лицо жены, синяки под глазами, окровавленное платье. Она еле стояла на ногах, поддерживаемая солдатами, согнувшись, мотая растрепанной головой. «Ваша светлость, - вкрадчиво сказал Робеспьер, - право, не надо молчать. Расскажите нам все, и мы отпустим вашу жену».

Марта с усилием подняла голову, заплывшие, зеленые глаза распахнулись. Она зашевелила губами. «Я тебя люблю, - прочел Джон. «Я тоже, - ответил он. Потом ее увели, и он услышал крик из коридора: «Больно, Господи, как больно!».

-Она рожает, - сказал Робеспьер, вычищая кровь из-под ногтей. Джон, отвернувшись, подумал: «Нет мне прощения, нет».

Ступени эшафота были скользкими.  Он, подойдя к гильотине, увидел, как холст на телеге зашевелился.  Мокрый от дождя чепец сбился, ее голова была коротко острижена. Джон, опускаясь на колени, посмотрел в ее огромные, наполненные мукой глаза.

-Прости меня, - зашевелились его губы. Марта подняла худую, в синяках руку и медленно перекрестила его.

-Дети, - попросил он, кладя голову на грубое дерево, чувствуя, как руки палача разрывают ему рубашку. «Джон, Джо, Элиза…, Пусть выживут, пусть будут счастливы». Джон бросил взгляд вниз и заметил худого, белобрысого мальчишку, в порванной, испачканной суконной блузе, что затаился в толпе.

-Опасно же, - успел подумать Джон. «Пусть уходит, моя доченька, нельзя ей тут быть…Марта…, - он почувствовал холодный воздух на своей шее и услышал лязг  ножа. Мальчишка, зажав рукой рот, смотря на голову, что упала на доски эшафота, велел себе: «Нельзя! Нельзя кричать! Папа, Господи, нет, нет, я не верю…»

Мертвые, светло-голубые глаза подернулись пеленой дождя. Уборщик, подняв голову, швырнул ее вниз, на телегу, где лежали тела казненных людей.

-Вставай, - услышала Марта голос сверху. Вцепившись руками в борта телеги, извиваясь в окровавленном сене, она подумала: «Вот и все. И маленький не выживет, четвертый  день схватки. Когда меня та акушерка осматривала, я почти без памяти была…Больно, как больно…, Джон, Господи, упокой душу его.  Пусть Элиза спасется, пожалуйста, пусть доберется до семьи».

Она попыталась подняться. Стоя на четвереньках, крича, кусая губы, Марта услышала ропот толпы.

 -Звери! - завизжала какая-то торговка. «Да что же вы делаете, мерзавцы, она же родит сейчас!  Господь вас накажет!»

-Отпустите бедную женщину, - поддержал ее кто-то из ремесленников, - она же на ногах стоять не может!

-Звери! Ублюдки! - кричала толпа, камень ударился в эшафот, откуда-то сзади в солдат полетели комки грязи. Фукье-Тенвиль, злобно кусая губы, прошипел: «Я тебе говорил, Максимилиан, сейчас начнется бунт. Нельзя недооценивать женщин. Или прикажешь стрелять по безоружной толпе? Вряд ли это произведет хорошее впечатление».

-Звери! - надрывалась толпа, окружившая телегу. «Пощады, пощады!». Марта рухнула в сено и зарычала - все тело, будто выворачивалось наизнанку. Голова была горячей, тяжелая боль билась в висках. Она, обессилено закрыв глаза, попросила: «Позаботься о Элизе, Господи».

Худой мальчишка, пробравшись через толпу, нырнул под телегу и ловко ощупал окровавленный подол платья. Мать лежала без памяти, с раздвинутыми ногами. Элиза приказала себе: «Не смей, не смей плакать».  Темная, почти черная кровь лилась на влажное от дождя сено.

Она вырвала кольцо из подола. Подергав за рукав одного из солдат, девочка  разжала худую ладошку. «Это алмаз, - свистящим шепотом сказала Элиза, вспомнив, что ей говорила мать. «Индийский, из Голконды, он такой один на всей земле. Дайте нам уйти».

Эшафот содрогался под градом камней, толпа выла. Солдат, переглянувшись с другими, показав им кольцо, кивнул. Элиза с трудом стащила мать с телеги, - та даже не открыла глаз. Поддерживая ее, девочка пропала за спинами людей.

-Максимилиан! - прокурор вцепился в перила балкона. «Мы сейчас доведем дело до смуты, ты этого хочешь? Чтобы пролилась кровь рабочих?».

Робеспьер выругался и крикнул: «Остановить казнь!»

Толпа выдохнула и расступилась. Робеспьер, увидев пустую, со скомканным холстом телегу, повернувшись к Фукье-Тенвилю, процедил сквозь зубы:

-А теперь ищи эту волчицу по всей Франции, мой дорогой прокурор революционного Трибунала! Надеюсь, ты рад - осужденная на казнь английская шпионка сбежала с эшафота!

-Максимилиан, она все равно умрет…, - растерянно ответил Фукье-Тенвиль.

-О нет, - сказал Робеспьер, вынув из кармана плаща белый платок, замахав им.  Опять зазвучала барабанная дробь. Робеспьер холодно добавил:

-Такие люди, как она - никогда не умирают, поверь моему слову. Только все равно, - добавил он, подумав, - пусть ее оставят в списке тех, кого сегодня гильотинировали. Незачем поддерживать слухи о том, что она жива.

Чья-то голова покатилась с эшафота, толпа забурлила, крича: «Смерть шпионам!». Робеспьер, усмехнулся: «Как видишь, мой друг - их милосердие недолговечно».

В низкой, темной каморке горела свеча, удушливо пахло кровью, какими-то травами - горький, отчаянный запах смерти. Элиза сидела, подобрав под себя ноги, держа  холодную, влажную руку матери.

Дверь стукнула. Старая женщина, войдя в комнату, устало вздохнула: «Отнесла, куда ты просила. В те рвы, на кладбище Мадлен, куда трупы казненных сбрасывают. Пусть Господь его призрит. Мы же крестили его, пусть и мертвый был».

-Маленький, какой он был маленький, - вспомнила Элиза. «Мадам Ришар сказала - он давно умер, несколько дней назад, поэтому мама  сейчас тоже  умирает. Мама, мамочка….- она потянулась и сняла тусклый, маленький крестик с ледяной шеи матери.

-Вот, - сказала девочка, поднимаясь. «Возьмите, мадам Ришар, за труды. У меня больше нет ничего. Он золотой, - добавила Элиза.

-Еще чего придумала, - проворчала старуха. Забрав крестик, акушерка  застегнула цепочку на шее Элизы.

-Туда, на кладбище Мадлен, по ночам кюре приходят,  е, кто не боится - помолятся за души твоего отца и брата. И мать твою туда же отнесем, как…, - мадам Ришар не закончила. Элиза, вытерев слезы, всхлипнула: «Я  с ней буду, пока…, - он присела обратно и ласково погладила короткие, бронзовые волосы, все в холодном поту.

-Вандея, - вспомнилал Элиза, нащупав пистолет в кармане своей блузы. «Так будет правильно. Вандея». Она прилегла рядом с матерью, - та даже не застонала, только прерывисто, слабо дыша. Закрыв глаза, девочка попросила: «Господи, пусть мамочка не страдает. И упокой души папы и братика, дай им приют в сени присутствия твоего».

Элиза приникла щекой к худому плечу матери. Девочка застыла, так и держа ее за руку.

Марта плыла. Там, наверху, была буря, хлестал ливень, огромные валы разбивались о камни, ветер разметал обломки корабля. Под водой, было тихо. Она, набрав воздуха, погружалась все дальше. «Холодно, как холодно, - подумала женщина, стуча зубами, глядя на темную пропасть перед ней.

-С ума сошла, - раздался в ее голове  чей-то бесцеремонный голос. Она была похожа на русалку, - подумала Марта, - с мокрыми, распущенными по спине волосами.  «Вон отсюда, - женщина сильными руками толкнула ее наверх.

-Так зачем? – вздохнула Марта. «Джона нет больше…, Зачем все это?»

-А дети? - изумилась женщина. У нее были чистые, большие, цвета травы глаза. «У тебя двое, дорогая моя, тебе их вырастить надо. Так что поднимайся наверх, не придумывай».

Марта увидела у себя над головой неверный, слабый свет солнца. «А вы? - она протянула руку.

Женщина чуть улыбнулась. «Там мой муж, - сказала она, показывая вниз. «На него мачта сломанная упала, он ранен, плыть не может. Он в каюте, там воздух есть, попытаюсь его вытащить. Чтобы я тебя тут больше не видела, - женщина, нырнув, пропала в толще воды.

Марта посмотрела ей вслед. Выдохнув, она стала подниматься наверх.