Вельяминовы - Дорога на восток. Книга вторая

Мишель увидел, как отец уходит, проталкиваясь через толпу. Мальчик облегченно подумал: «Папа вернулся. Теперь все будет хорошо. Все, все будет хорошо».

Федор вышел на паперть собора. Свернув за угол, пройдя через мост, он добрался до острова Сен-Луи. Тут было тихо.  Федор, оглянувшись, сняв шапку,  вытер пот со лба. Сена текла мимо, - серая, широкая.  Над рекой кричали чайки, золотые листья  деревьев лежали на булыжниках. День был туманным, зябким.  Он, чиркнув кресалом, закурил:

-Через две недели. Нет, пока я жив - такого не будет. А меня - он усмехнулся, - ранили, но легко. Я  уже через десять дней и поднялся. Вот и хорошо, мадемуазель Бенджаман и Мишелю я живым нужен.

Он выбросил окурок в Сену и быстрым шагом пошел на север, к трущобам вокруг рынка.

В очаге весело горел огонь, пахло наваристым, мясным супом и хорошим табаком. На грубом, чисто выскобленном деревянном столе стояло глиняное блюдо с устрицами.

Джон разлил по бокалам белое бордо. Федор, попробовав, кивнул: «Отличное. Когда мы Самюр брали,  там такое анжуйское нам вынесли, что я подобного и не пробовал никогда. Розовое. Прямо бочки на улицу выкатывали, не поверишь».

Герцог поставил на стол горшок с супом. Выложив ложки, он присел напротив. «Хорошо выглядишь, - заметил Федор, принимаясь за еду. «Хромаешь только». Джон развел руками: «Тут уже ничего не поделаешь. Хотя, куда мне надо, я дойду. Так ты в Вандею возвращаться не будешь? - он зорко взглянул на Федора.

Тот отложил хлеб: «Де Шаретт меня отпустил. Не хотел, конечно. Говорил, что и в лесах от меня польза будет, но сам посуди - если не я, то кто отсюда мадемуазель Бенджаман вызволит? Не оставлять же ее и Мишеля на произвол судьбы, недостойно это. Довезу их до Вены, а сам в Россию поеду».

-Теодор! - строго сказал герцог. «Ты, никак, с ума сошел».

Голубые, в рыжих ресницах глаза тоскливо взглянули на него.

-Ты не понимаешь, - тихо сказал Федор. «Я почти два десятка лет по свету скитаюсь. Я и раньше хотел..., - он прервался. Закрыв глаза, он тихо добавил: «Я же там родился, Джон».

Федор вспомнил бесконечные пространства вандейских лесов, запах мха, высокие, уходящие в голубое небо сосны, обросшие мхом, старые бревна гати, что вела через болото и голос кого-то из повстанцев: «Если так на север держать,  то нашими лесами можно через всю Бретань пройти, и никого не встретить».

Он лежал, закинув руки за голову, смотря на крупные, яркие августовские звезды и, наконец, сказал себе: «Пусть в крепость посадят, Федор Петрович. Пусть сошлют. Все же дальше России не отправят. А она, - Федор вздохнул, - пусть будет спокойна и счастлива, вот что. Она и маленький. Делай что должно, как говорится, а потом - будь что будет».

Джон помолчал. Наконец, потянувшись, герцог положил ему руку на плечо: «Я понимаю. Я тоже, - он неожиданно замялся, - иногда думаю, - пусть Маленький Джон  дальше работает, а я уеду с Мартой в Оксфордшир, буду в саду возиться. Не так уж много мне осталось».

-Ты всех нас переживешь, - хмыкнул Федор. «Шестой десяток тебе, и ребенка ждете. А я так и умру - холостым и бездетным. Давай, - он стал хлебать суп, - рассказывай, что ты придумал».

Выслушав, он повертел в руках оловянную вилку: «Королеву, значит, так спасти и не удастся? Я знаю, вы там планировали что-то, в сентябре.  Даже до наших лесов дошло».

Джон оглянулся на дверь, и сочно выругался:

-Если бы нам с Мартой это поручили, мы бы все сделали, уверяю тебя. Но граф Прованский, он же - регент, - решил по-другому. Два десятка человек на эшафот отправились, а ее величество  перевели из Тампля в Консьержери, хотя Марта и там ее отыскала, конечно.  Нанялась полы мыть. Так что, - он горько вздохнул, - нам хотя бы Луи-Шарля вывезти в Англию…Граф Прованский обещал, что на западной заставе будет стоять наш человек.  Меня с ребенком выпустят из города. У нас и пароль есть, и отзыв.

-Вы там осторожней, - буркнул Федор, - граф Прованский уже регент. Как бы он не стал в короли метить.

-Что ты, - Джон начал убирать со стола, - это же его племянник, маленький мальчик. Луи-Шарль уже отца потерял, и вот-вот - круглым сиротой останется. Все будет хорошо.

Федор потянулся за пером и бумагой и быстро что-то начертил:

-Чтобы поправить карету так, как ты хочешь - день потребуется. Еще хорошо, что они все одинаковые, подмены не заметят. Порох я у Антуана достану.  Его совсем немного надо, только чтобы охрана испугалась. Может, - он поднял глаза, - мне остаться? Пока вы мальчика на запад не вывезете?

Джон покачал головой:

-Так даже лучше будет. Робеспьер примется за поиски мадемуазель Бенджаман, и забудет о маленьком Луи-Шарле. Это нам только на руку. Симон откажется от опекунства, ребенка перевезут обратно в Тампль, но по пути  вмешаемся мы. Сделай бомбу, поправь, -  Джон улыбнулся, - карету, и  спасай гордость французской сцены, вместе с Мишелем.

-Хорошо, - недовольно хмыкнул Федор, поднимаясь, наклонив голову.

-Потолки тут низкие, - рассмеялся он, и пожал Джону руку: «Тогда присылай мне записку в трактир, когда карету найдешь. Я пока бомбой займусь. Из трущоб выходить не буду,  обещаю - он вздохнул. Джон,  глядя на него, заметил: «И правильно. Незачем тебе жизнью рисковать, как сегодня, в соборе Парижской Богоматери».

Федор покраснел, и, что-то пробормотав - вышел. Он пробирался по узким, плохо освещенным улицам.  Прислонившись к стене, у какой-то подворотни, он  посмотрел на небо. Луна плыла над Парижем, - яркая, полная луна.  Федор увидел темные пятна на ее поверхности и улыбнулся:

-Никакие это не моря, конечно. Там нет воды, нет атмосферы. А вот на Марсе - может быть. Интересно бы посмотреть на тамошние камни. Сиди Мохаммед покойный мне рассказывал об этом камне, которому в Мекке поклоняются - хаджар аль-асвад. Наверняка, метеорит. Вот бы с ним повозиться в лаборатории. Господи, да о чем это я? - спохватился Федор.

Он закурил и медленно пошел к трактиру. Федор выпил стакан вина, и пошутил с хозяином. Только растянувшись на охапке соломы наверху, на чердаке, он увидел Тео. Она шла по разоренной, горящей равнине, держа на руках Мишеля. Элиза и еще один ребенок, - «мальчик», - понял Федор, - сидели на телеге, запряженной понурой кобылой.

Тео обернулась. Мишель протянул к нему ручки: «Папа!»

-Я здесь, - Федор заворочался, - здесь, милый мой. 

-Не успеешь, - безразлично сказала Тео, отворачиваясь,  подгоняя лошадь. Они исчезли в сизом дыму. Федор,  проснувшись, долго лежал, глядя в маленькое, чердачное окно,  где сияла, переливалась луна.

-Успею, - приказал он себе.  «Должен успеть».

.

Маленькая женщина в потрепанном платье сильными руками отжала тряпку. Опустившись на колени, она стала мыть пол. Камера была большой, холодной, скудно обставленной. В полуоткрытое, забранное решеткой окно врывался зябкий ветер с реки.

Заключенная, что сидела на деревянной скамье, - в простой, серой юбке, с коротко стриженой, укрытой чепцом головой,  все перебирала тонкими пальцами розарий. Потом, она сглотнула: «Марта…, Марта..., как они там?»

-Хорошо, - еле слышно отозвалась женщина. «Вы не волнуйтесь, ваше величество, Элиза моя теперь в Тампле, я ее прачкой определила. Как раз принцессу Марию-Терезу и мадам Элизабет обстирывает. Те записки, что вы передаете - она в чистое белье кладет. С ними все в порядке, они вместе, в камере. Они вашу дочку не тронут».

-А маленький? - перехваченным голосом спросила королева. «Не обижают его эти Симоны, Марта? Он же дитя еще совсем, восемь лет..., Сижу тут и все время об этом думаю..., - она опустила изящную голову в ладони.

Марта взглянула на дверь камеры. Подвинув ведро ближе к лавке, она взяла женщину за руку. «Не обижают, - ласково сказала Марта. «Они люди простые, неграмотные, но добрые, ваше величество. Мадам Симон о нем заботится, но, - Марта улыбнулась, - Луи-Шарлю недолго с ними  жить осталось. А что его показания на вашем суде читали - так им никто не поверил. Робеспьер сам их написал, чтобы вас оболгать».

-Такая мерзость, - вздохнула королева. «Я же мать, какая мать такое со своим сыном сделает. Там были женщины, простые, они и то стали кричать: «Не бывает такого! Не черните вдову Капета, мы сами матери, мы этого не позволим. Марта...- она закусила губы: «Марта…, Я прошу тебя, прошу ...Только чтобы они выжили..., - королева расплакалась. Марта, обняв ее, покачав, шепнула: «Не надо, не надо, ваше величество..., Все будет хорошо».

Мария-Антуанетта  положила ладонь на ее чуть выступающий живот, и улыбнулась, сквозь слезы: «А ты - будь счастлив, маленький, слышишь?»

Дитя заворочалось, и Марта поняла: «Господи, завтра ее казнят. Сейчас с Элизой встретимся, пойдем в церковь, остались же еще те, что не закрыли. Хоть помолимся».

-Не ходите туда завтра, - будто услышав ее, попросила королева. «Не надо. Просто потом скажите Луи-Шарлю, как его в Англию привезете, скажите ему..., - она прервалась и подышала, - что мы с его отцом смотрим на него, с небес.  Пусть растет хорошим мальчиком, пусть станет достойным королем...»

Женщина разрыдалась, вытирая лицо рукавом платья.  Марта, обняв ее, просто сидела, шепча что-то нежное, успокаивающее. Наконец, королева, перекрестила ее: «Господи, только бы все получилось. Иди, милая, иди. Элиза, наверное, ждет уже. Я тут, - она помолчала, - помолюсь».

Уже на пороге, вынося ведро, Марта оглянулась - Мария-Антуанетта сидела, зажав в руках четки, смотря на простое, темного дерева распятие на каменной стене.

Элиза, в грубом шерстяном плаще и чепце, ждала мать у ворот Консьержери, ежась от ветра, пряча покрасневшие руки в карманы.

Они пошли рядом и Марта еле слышно сказала: «Как только папа и дядя Теодор все закончат, я тебе волосы обстригу. Одежда Луи тебе впору будет, ты у нас невысокая и худенькая. В Тампле, я тебя из камеры выведу, так, что ничего не бойся».

-Я не боюсь, мамочка, - Элиза, на мгновение, прижалась к ней. «А мы потом  в Вандею отправимся, да? А почему нам там нельзя остаться? Дядя Теодор рассказывал, как они воюют, так интересно! Папа же остается. Мы ведь обе хорошо стреляем».

-Маленькому, - вздохнула Марта, - вряд ли понравится, если я буду стрелять, дорогая моя. Мы возьмем Луи-Шарля и с рыбаками доберемся до Англии. А потом и папа приедет. Пойдем, - Марта кивнула на бедную часовенку, - помолимся за ее величество, видишь, соборы и большие церкви они разорили, а эти - оставили пока.

-Приедет, - сказала себе Марта, опускаясь на колени перед распятием. «Все будет хорошо, маленький родится, в Англии, а Джон приедет. Господи, - она вздохнула, - я прошу тебя, пусть наши дети будут счастливы, пусть они не знают ни горя, ни страданий. Пусть не проливается больше кровь невинных людей, на этой земле».

Дверь была распахнута. Марта, подняв голову, увидела солнечный луч, что лежал на грубых, каменных плитах пола. Она повернулась - тучи рассеялись, небо было голубым, высоким, осенним и женщина подумала: «Все  получится. Не может, не получится. Теодор увезет Тео и Мишеля, мы доберемся до Вандеи,  Лавуазье, наконец, уедет из Парижа  куда-нибудь в горы и Констанцу заберет. А я Тедди увижу. Бедный мой мальчик, как расставались - ему тринадцать лет было. Совсем взрослый сейчас. Уже и вернулся из Америки, наверное».

Элиза подобралась к ней поближе, и шепнула: «Я справлюсь, вы не волнуйтесь».

-Мы все справимся, - поправила ее Марта, и помолчала: «Если что..., Крестик с меня сними. Это наш, родовой, пусть у тебя будет. А кольцо в подол юбки зашито».

-Мама! - почти испуганно сказала Элиза.

-Это я так, на всякий случай, - усмехнулась мать. «Пошли, купим лука, сыра - у нас сегодня дядя Теодор  и месье Лавуазье обедают, бомбу принесут, - Марта увидела восхищенные  глаза Элизы и строго добавила: «Трогать ее, разумеется, не надо, дорогая моя».

-Мама! - заныла девочка.

-Одним пальцем, и чтобы они это видели, - сдалась мать. Они, так и держась за руки, пошли к рынку.

Сена медленно текла на север - широкая, серая, волнующаяся под легким ветром. Лавуазье вытащил еще одну рыбу.  Укладывая ее в деревянное ведро, он сказал Констанце, что сидела рядом, обхватив колени руками:

-Совершенно не о чем волноваться, Конни. Я через  неделю  уже и вернусь. Деньги у тебя есть, кладовая полна. Сиди, пиши свою книгу. Первые главы вышли отлично, оторваться невозможно.

Она положила голову - с отросшими, темного золота волосами ему на плечо и робко спросила: «А зачем тебе в Комитет Общественного Спасения?»

-Не знаю, - развел руками Лавуазье.

-Письмо пришло, лично от Робеспьера - хотят меня видеть. Может быть, им пришла в голову очередная бредовая идея переустройства Арсенала, а может быть, где-то в провинции арестовали какого-то несчастного натуралиста, и они хотят услышать - важна ли его научная деятельность, или нет. Разумеется, она  важна, - Лавуазье отстранился от нее.  Поправив воображаемое пенсне, он сварливым голосом заметил: «Конечно, этот человек незаменим для будущей Франции. Те, кто держит его в тюрьме, сами могут считаться преступниками».

-Ты там осторожней, - Констанца потерлась щекой о его руку, - не лезь на рожон.

-Приходится, - усмехнулся Лавуазье, - не позволять же им рубить головы направо и налево. Пошли, - он провел губами по белой щеке, - сейчас зажарим рыбу, поедим, и отправимся в постель.

-Днем? – удивилась Констанца, беря ведро, и тут же выдохнула: «Антуан...»

-А я хочу, - усмехнулся Лавуазье, обнимая ее. «Днем, вечером и ночью. И еще раз ночью. И еще раз утром - но это когда я приеду».

Она почувствовала его крепкую руку  на своем плече. Посмотрев на птиц, что летели над Сеной, Констанца услышала его голос: «И вообще - собирайся-ка ты. Мари-Анн поедет в провинцию, у нее там дом, родительский, а мы с тобой на запад отправимся».

-Наконец-то, -  Констанца  улыбнулась и шепнула: «А как? Разве тебя выпустят из Парижа?»

-Можно подумать, - усмехнулся Лавуазье, - что я собираюсь у кого-то спрашивать позволения. Уйдем в рабочей одежде, нас и не заметит никто. Тем более, - он поцеловал мягкую прядь волос, - они ищут рыжую, в мужской одежде, а ты у меня теперь светленькая, и в платье.

-А потом? - вдруг, хотела спросить Констанца. «Что потом, Антуан?». Но вместо этого она только наклонилась, и подняла с деревянного, старого причала золотой лист дуба.

-Не светленькая, - ответила Констанца, - а вот как этот  лист. Золотая.

Лавуазье шепнул ей что-то на ухо.  Девушка сердито ответила: «Все равно никто, кроме тебя этого не видит, и не увидит».

-А мне так даже больше нравится, - заметил мужчина. Они пошли к маленькому, беленому домику, что стоял у самой реки.

Одеваясь, глядя на Констанцу, - девушка сидела, обнаженная, скрестив ноги, затягиваясь сигаркой, Лавуазье  спросил: «О чем думаешь, месье Констан?»

-О том, как я тебя люблю, - ее темные глаза заиграли смехом. Констанца велела: «Иди сюда». Она отложила свой блокнот. Поставив на пол глиняную пепельницу, встав на колени, девушка взяла его лицо в ладони.

-Я буду ждать тебя, - просто сказала Констанца. «Если что…»

-Не будет никакого «что», - Лавуазье поцеловал ее, испачканные, чернилами пальцы. «Помогу Теодору с его проектом, - он рассмеялся, - увижусь с этими бездельниками в Комитете и поедем с тобой в Вандею. А там что-нибудь придумаем».

Он уходил по дорожке, покрытой золотыми листьями. Констанца, в одной короткой, холщовой рубашке, стояла на пороге, грызя крепкое, спелое яблоко.

-Она вся, - будто осень, -  нежно сказал себе Лавуазье. «И почему все так любят весну? Осенью гораздо лучше думается». Девушка сорвалась с места, и, как была, босиком, побежала к нему.

-Я тебя люблю, - сказала Констанца. «Тебя одного, Антуан. Люблю и буду ждать».

Он прислонился виском к ее щеке, чувствуя свежее, легкое дыхание, слыша, как бьется ее сердце. «Я тоже, Конни, - он улыбнулся и перекрестил ее: «Наклонись-ка». Она послушно опустила голову. Лавуазье, поцеловав ее, велел: «И не грусти. Напиши к моему приезду еще две главы».

-Напишу три, - независимо отозвалась девушка. Она долго махала лодке, идущей вверх по течению Сены. Пробежав по холодной траве, Констанца вернулась в дом. Постель была разбросана. Она, вдохнув его запах, прижала к щеке подушку.

-Кофе, - строго сказала себе Констанца. «Покурить. Заняться главой о марше голодных на Версаль. Не смей! На следующей неделе ты его увидишь, и вы уйдете в Вандею. А потом вы всегда, всегда будете вместе».

Она так и стояла, застыв, с подушкой в руках, чувствуя, крупные, быстрые слезы у себя на лице. Констанца вздохнула. Всхлипнув, успокоившись , она стала убираться.

Ночь была холодной, на крыше дома дул пронзительный ветер. Лавуазье, подышал на руки: «Все готово.  Миль пятьдесят вы пролетите, а больше вам и не надо».

Оболочка наполненного водородом шара, привязанного к трубе, чуть покачивалась. «За три дня все сюда из Арсенала перетащили, - вспомнил Федор, - собирать уже по ночам пришлось. Еще хорошо, что Робеспьер чердак здешний под охрану не поставил»

-Да мы раньше приземлимся,  а там уже я придумаю что-нибудь.  На юго-восток полетим, поближе к горам, - Федор перегнулся вниз и поглядел на подъезд дома: «Робеспьер, как с утра уехал, так и не появлялся, вот и хорошо. Мадемуазель Бенджаман удивится, меня увидев, но ведь она знает, что я жив - цветы ей доставляли, каждую неделю. Так дальше и будет продолжаться.  По дороге я найду какие-нибудь клумбы, а в Вене с лавочником договорюсь».

-Я уверен, - бодро сказал Лавуазье, проверяя веревки, - что у вас все получится. Компас взял?

-А как же, - Федор похлопал себя по карману и вздохнул: «Я буду осторожен, все-таки  есть опасность пожара.  Пилатр де Розье так погиб, бедный, когда его шар загорелся.  Так и не повторил путешествие Бланшара, не перелетел из Кале в Дувр».

Федор пригладил рыжие волосы и усмехнулся: «Побрился зачем-то с утра. Когда она последний раз меня видела, я был в сюртуке итальянского сукна  и рубашке шелковой, с запонками  этими, бирюзовыми, что мне Сиди Мохаммед подарил. А теперь - санкюлот санкюлотом. Хотя сабля при мне, - он положил руку на эфес и нащупал пальцами острые грани сапфиров.

-Говоря о Бланшаре, который вовремя уехал в Америку  и там теперь летает, - усмешливо сказал Лавуазье, - в корзине два парашюта, по его заветам. Тоже шелковые. Я надеюсь, что они вам не пригодятся. И вот еще что, - он порылся в своей суме, - вчера днем смастерил, у  себя в лаборатории. Много ты ими рулить не будешь, но пригодится.

Федор принял ручной пропеллер: «Спасибо. Если бы машину Уатта сюда приспособить…, - он похлопал рукой по корзине.

Лавуазье посмотрел на темное, затянутое тучами небо: «Мы с тобой были дураки. И  Бланшар дурак». Он, почти на ощупь, стал что-то набрасывать в тетради. В разрывах облаков показалась бледная луна, и Федор посмотрел на рисунок: «Погибший Менье был прав, конечно».

Лавуазье поморщился, как от боли.

-Отличный математик, инженер  - зачем он только воевать пошел? Ты помнишь, в Mémoiresurl’équilibredesmachinesaérostatiques он представлял рисунки летательной машины  в виде эллипса? Сюда, - карандаш быстро чертил, - под хвостовое оперение можно поставить хоть десять машин Уатта, на угле. И оснастить эту машину рулем. Тогда станут возможны регулярные полеты по Европе..., - Лавуазье прервался и, почесал в голове: «Ладно. Это все потом, в деревне. Мы с Констанцей в Вандею уезжаем».

-Давно пора, - Федор смотрел на редкие фонари, что освещали мост на остров Ситэ. «Тогда я тебе блокнот верну, с той таблицей...»

-Не надо, - Антуан отвел его руку. «Пусть у тебя останется. И пусть..., - он помолчал, - пусть у вас все будет хорошо».