Измена Анны Болейн королю Генриху VIII

– Слава сэру Джону! Здорово придумано! Да здравствует клуб Циников! – возликовала вся веселая компания. – Долой авторитеты! – засвистел кто-то за боковым столом, его свист подхватили остальные.

Сэр Джон помахал рукой, призывая к тишине:

– Внимание, джентльмены! Для начала позвольте предложить вам рассказ о заседании суда по делу королевы Анны.

– Ба! – вскричал гуляка, протестовавший против любых идей. – Откуда вы, порази меня Юпитер, можете знать о закрытом заседании суда? А, понимаю! Ведь наш сэр Джон удостоен чести завтракать с самим королем!

– Один раз, только один раз я завтракал с ним, – быстро возразил сэр Джон, переменившись в лице и бросив злой взгляд на гуляку. – Я – плохое блюдо к королевскому столу, от меня портится аппетит.

– Ну, так и радуйтесь, что вас не съедят! – оглушительно захохотал гуляка.

– Я и радуюсь! – подхватил сэр Джон. – Я не хочу быть среди тех, кого пережевали, переварили и исторгнули в клоаку двора! Однако же у меня есть хорошие знакомые среди господ золотарей, и они рассказывают мне о том, кто что ел минувшим днем.

– Фу, сэр Джон, вы, действительно, плохое блюдо! Вы и нам хотите испортить аппетит? – сморщился все тот же гуляка.

– Отбросьте брезгливость, дорогой сэр, если хотите быть членом нашего клуба, – с насмешливой назидательностью сказал ему сэр Джон. – Могут же обходиться без нее врачи, политики, проститутки, банкиры, деловые люди и золотари? Нам надо научиться у них делать свое дело, не морщась и не зажимая нос.

– Верно! Дайте же сказать сэру Джону! Говорите, сэр Джон! – закричали собутыльники. – И засуньте факел в горло тому, кто попытается вас перебить!

Краснолицый гуляка с шутливым испугом зажал рот руками, показывая, что будет молчать.

– Суд над королевой! – торжественно провозгласил сэр Джон. – Слушайте, верные подданные его величества, и ужасайтесь коварству королевы Анны! Слушайте и ужасайтесь сейчас, ибо завтра вам вообще запретят упоминать ее имя!.. Итак, – продолжал он, – обвинительное заключение составил сэр Хью на основании перехваченного письма королевы к другим заговорщикам. Сразу хочу отметить, что в этом процессе много загадок, и одна из самых больших – почему именно сэру Хью поручили написать обвинительное заключение? Возможно, его величество захотел избавиться от сэра Хью или наказать его за какую-то большую провинность: во всяком случае, надо признать, со всем уважением к нашему государю, что королю цивилизованной страны применять подобные пытки к своим подданным, – это чересчур жестоко! Лучше бы его величество распорядился поджарить сэра Хью на медленном огне, а заодно и судей, и обвиняемых, – клянусь святым Лаврентием, это было бы более гуманно по отношению к ним. Сам сэр Хью на суде не присутствовал: он слег от перенапряжения, сочинив злосчастное заключение; впрочем, доктора, разбирающиеся в болезнях мозга, уверяют, что сэр Хью, хотя и утратил безвозвратно большую часть своих умственных способностей, но все же сможет заниматься государственными делами…

Председательствовал на процессе сэр Гуго, а его помощником был сэр Джеймс. О, они оба выступили великолепно! Начнем с сэра Гуго… Ну, что можно сказать о сэре Гуго? Джентльмены, снимите ваши шляпы перед сэром Гуго! Наши деды были молоды, когда он уже заседал в парламенте. Сколько политиков с тех пор умерло, – кто своей смертью, а кто насильственным образом, – сколько правительств пало, сколько раз переизбирался парламент, а сэр Гуго все заседает и заседает в нем. Умер старый король, новый венчался на царствование, а сэр Гуго все заседает и заседает в парламенте. Король Генрих стал уже немолод, и королева Екатерина отправилась в изгнание и умерла, и новая королева появилась у нас, и ее обвинили в заговоре, но сэр Гуго все заседает и заседает в парламенте, – и, уверяю вас, он будет заседать там и тогда, когда нас с вами уже не будет на этой земле! Какую надо иметь неслыханную ловкость, какое тончайшее чутье, чтобы уловить все изменения в политике и приспособиться к ним! А все потому, что сэр Гуго никогда не изменял своим принципам, как верно подметил мой покойный дядюшка, а принципы эти сводятся к одному простому правилу: своя рубашка ближе к телу. Предлагаю избрать сэра Гуго почетным членом нашего клуба и выпить за великий принцип беспринципности!

– Виват сэру Гуго! – поддержала сэра Джона вся компания. – И выпьем за беспринципность!

– Виват! – осушил свой стакан сэр Джон. – Но, если позволите, я вернусь к суду над королевой.

– К дьяволу королеву! Выпьем! – перебил его краснолицый гуляка.

– Нет, нет, пусть сэр Джон доскажет! Черт возьми, дайте ему сказать! – зашикали на гуляку остальные собутыльники.

Тот проворчал что-то, и, запрокинув голову, выплеснул себе в глотку все содержимое своей большой глиняной кружки.

Сэр Джон с сомнением посмотрел на него, кашлянул и продолжил свою речь:

– Как я уже сказал, обвинительный документ против королевы был составлен на основании письма Анны к заговорщикам. Для того чтобы замаскировать свои преступные замыслы королева придала этому письму вид любовного послания и адресовала его своему кузену сэру Джорджу. Но суд обмануть ей не удалось: сэром Хью было неопровержимо доказано, что письмо Анна носило политический характер и было зашифрованным руководством к действию для заговорщиков. Сэр Хью доказал это в обвинительном заключении со всей очевидностью, не оставив никаких сомнений. Например, слова: «Я не могу без вас жить», – явно свидетельствуют о том, что королева торопит заговорщиков с осуществлением их планов. Она прямо-таки сгорает от нетерпения единолично занять престол. Об этом же говорит нам и следующая фраза Анны: «Вы можете упрекнуть меня за нескромность, но не за холодность». Как верно заключил сэр Хью, эта фраза свидетельствует о том, что королева горячо стремилась узурпировать власть, забыв о какой-либо сдержанности. Еще одна фраза: «Забудьте о моем муже, как забыла о нем я», – тут комментарии не требуются! И, наконец, как вам такое высказывание королевы: «Я не стану мучить вас бесполезными воспоминаниями о нашей общей слабости; давайте лучше решать, как нам быть теперь?» По справедливому предположению сэра Хью, среди заговорщиков, вероятно, были сомневающиеся в успехе, поэтому осуществление заговора было отложено, но королева требовала преодолеть сомнения и приступить к решительным действиям.

Таким образом, есть неоспоримые доказательства преступления королевы, – и с точки зрения закона они вполне достаточны, чтобы осудить ее. Преступный замысел королевы, кроме того, был подтвержден и показаниями самих обвиняемых; сэр Джордж, правда, начал было нести какую-то высокопарную чушь о божественных любовных чувствах, но сэр Гуго пригрозил ему пыткой, и тогда сэр Джордж признался, что участвовал в заговоре. Что же касается сэра Арчибальда, который наряду с королевой руководил заговорщиками, то он чистосердечно раскаялся в содеянном и просил только об одном: сохранить ему жизнь. Сэр Джеймс ответил на это, что сэр Арчибальд, повинный в столь тяжком преступлении, должен был бы умолять судей не о спасении своей жизни, а о том, чтобы его казнили как можно скорее, и избавили, тем самым, от позора и мучений нечистой совести.

Другие участники заговора также признали свою вину, одна лишь королева не пожелала последовать общему примеру. Она до конца продолжала настаивать на своей непричастности к каким бы то ни было умыслам против его величества. Разумеется, подобная неуступчивость настроила судей против Анны, и сэр Джеймс потребовал приговорить ее к публичному колесованию. Однако сэр Гуго посчитал, что достаточно будет простого обезглавливания; при этом он настоял, чтобы в протокол был внесен специальный пункт о принцессе Елизавете. Там сказано, что Елизавета не виновата в грехах матери и сохраняет все свои права. Ранее сэр Гуго столь же рьяно выступил в защиту принцессы Марии, поэтому теперь его прозвали «Покровителем принцесс». Удивительную заботу о королевских дочерях проявил сэр Гуго!

А что же государь, – спросите вы? Его величество, по слухам, вначале хотел утвердить приговор, предложенный сэром Джеймсом, но затем проявил милосердие и утвердил вердикт сэра Гуго. Таким образом, королева Анна будет без лишних мучений обезглавлена в Тауэре.

Сэр Джон замолчал. Приумолкли и его приятели за столом.

– Что вы заскучали, джентльмены? – сказал тогда сэр Джон. – Бросьте! Кому что на роду написано, то ему и будет! А королева… Что же, у нее своя судьба, она ее сама выбрала. Давайте выпьем за судьбу, джентльмены, – за судьбу, которую мы выбираем! – воскликнул он, поднимая стакан.

Эпилог

Веселый месяц май быстро развеял все печали. Король Генрих, много пивший в последнее время, вдруг как-то встряхнулся, приободрился, и его двор ожил вместе с ним. Воспоминания о казненной королеве поблекли и перестали волновать придворную знать, тем более что покойную многие недолюбливали. Дамы шептались между собой, что несчастному Генриху не повезло, как с первой женой, так и со второй. Вообще, женщины гораздо больше жалели сэра Джорджа, чем Анну; некоторые прямо обвиняли ее в гибели прекрасного молодого человека, наделенного замечательными талантами. Рассказывали, что перед казнью сэр Джордж прочел великолепное стихотворение собственного сочинения, в котором описывался нежный цветок, сожженный извержением вулкана в тот момент, когда этот цветок тянулся к другому нежному цветку. Текст стихотворения каким-то образом был передан одной из придворных дам; она тайком зачитала его своим приятельницам, и все они плакали, говоря: «Бедный, бедный сэр Джордж!»

Что же касается сэра Арчибальда и других заговорщиков, то их забыли настолько быстро, что когда некий заезжий провинциал подал на утверждение сэру Джеймсу бумагу о приобретении прав на земельный участок, подписанную еще сэром Арчибальдом, то сэр Джеймс с недоумением посмотрел на своих помощников, как бы прося напомнить ему, – а кто такой сэр Арчибальд?…

Дела в королевстве шли всё лучше и лучше, – никогда еще общество не было так тесно сплочено вокруг государя. Если и были недовольные, то их голоса тонули в общем благодарственном хоре, прославляющем Генриха.

Любовь народа, может быть, и встряхнула короля. Он вышел из тяжкого жизненного испытания заметно постаревшим, но дух его, в конце концов, превозмог лишения, и Генрих приказал устроить пышный праздник в своем загородном дворце. На праздник выехал весь королевский двор, а также гости из числа провинциального дворянства, сумевшие получить приглашения. С неделю продолжались непрерывные пиры, танцы, игры, фейерверки, мистерии, – и все на фоне незаконченных построек, больших гор строительного мусора, в грязи будущего парка. Из-за недостатка места для ночлега пристанищем многих дворян стали комнаты слуг во дворце; большой популярностью пользовались огромные каменные ступени в недоделанном каскаде фонтанов: на этих ступенях, устелив их тюфяками и закрывшись навесами от солнца и дождя, расположилось более сотни человек, – здесь было самое веселое место.

Генрих, морщась от приступов боли в ноге, старался поспеть повсюду: танцевал с дамами, лично запускал фейерверки, играл в мяч, составлял партию в карты, пел под лютню, вставлял реплики во время театральных представлений. Чувствуя одобрение короля, дворяне расшалились вовсю, так что к исходу третьего дня священнослужители вынуждены были покинуть праздник, прозванный ими Новыми Дионисиями. Вслед за священнослужителями уехали и наиболее благоразумные гости; но уж те, кто остались, долго потом вспоминали Новые Дионисии короля Генриха!

В предпоследний день праздника Генрих все время приглашал на танцы одну и ту же девицу. Она была ладно сложена и имела премиленькое личико с выражением то ли хитрости, то ли крайней наивности. Девица эта охотно шла танцевать с его величеством и хохотала до упада, слушая его комплименты и остроты. А Генрих, действительно, был в ударе: вспотевший, раскрасневшийся, задыхающийся от сильного сердцебиения, – он выделывал и выделывал танцевальные па, припадая на больную ногу. По странному совпадению девицу эту звали Анна. Здесь явно был виден знак судьбы: одна Анна ушла, пришла другая Анна!..

Вечером того же дня Генрих, смертельно уставший от танцев, распорядился позвать актеров, дабы те представили гостям очередное лицедейство. В соответствие с настроением публики, актеры решили показать пантомиму «Аполлон и Дафна».

Сцена для представления была устроена на нижней террасе дворца у основания каскада фонтанов; для короля здесь поставили кресло, он приказал поставить рядом второе для Анны. Дворяне, расположившиеся на верхней террасе и на ступенях каскада, смотрели с одинаковым интересом как на игру лицедеев, так и на заигрывание короля с молодой девицей.

Пантомима началась с выхода Аполлона. В сверкающей золотисто-белой одежде, с венком на голове он прогуливался по сцене туда и обратно, демонстрируя свое божественное величие и изящество телесных форм. Публика встретила его аплодисментами.

Вслед за Аполлоном на сцену вышел златокудрый мальчик, изображающий Эрота. Он вынул стрелу из колчана, висящего на бедре, вложил ее в тетиву лука и стал целиться в зрителей. Это вызвало у них взрыв восторга и массу фривольных шуток. Король наклонился к Анне и прошептал ей что-то, отчего уши у нее покраснели; она засмеялась, закрывая рот веером.

Между тем, Эрот нацелил лук на Аполлона. Тот всем своим видом изобразил крайнее возмущение и строго погрозил мальчишке пальцем. Тогда шаловливый Эрот отбежал на край сцены и спрятался там, присев и закрыв голову руками.

Появилась Дафна. Молодой актер, играющий роль нимфы, был чрезвычайно смазлив и строен, он пикантно выглядел в женской одежде, что вновь вызвало восторг публики. Дафна принялась танцевать под чудесную мелодичную музыку, разбрасывая цветы по сцене. Аполлон, однако, равнодушно взирал на этот танец и зевал от скуки.

Тут в дело вступил озорник Эрот. Он подкрался к Аполлону и выпустил в него стрелу с надетым на нее вместо наконечника красным атласным сердцем. Аполлон охнул, томно вздохнул, провел рукой по лицу, как бы отгоняя наваждение, и устремился к Дафне.

Она, испуганная этим внезапным порывом, задрожала. Для того чтобы успокоить ее и уверить в своей любви, Аполлон закружился вокруг нимфы, стараясь прикоснуться к ней. Дафна вроде бы стала поддаваться, но снова вмешался каверзный Эрот и всё испортил. Он пустил в нимфу стрелу с наконечником из парчового сердца холодного стального цвета.

Дафна застыла на мгновение, а после с возмущением оттолкнула от себя Аполлона и попыталась ускользнуть от него. Однако Аполлон продолжал ее преследовать, они суматошно забегали по сцене на забаву смеющемуся Эроту. Наконец, Дафна пала на колени и в мольбе протянула руки к небесам.

На сцене появились три статиста. Они своими плащами загородили Дафну от зрителей; когда же открыли, то на ней оказалось буро-зеленое покрывало с пришитыми листьями лавра, и в ладонях ее трепетали ветки этого благородного растения.

Аполлон, ошеломленный произошедшей с нимфой метаморфозой, изъявил признаки глубокой печали, с которыми покинул арену представления. За ним удалился отомщенный Эрот, а Дафну статисты подняли на свои плечи и унесли со сцены.

Бурные рукоплескания зрителей наградили игру актеров. К аплодисментам присоединился и король, а Анна хлопала так сильно, что у нее слетел перстень с пальца. Генрих, с трудом нагнувшись, поднял перстень, и сам одел его Анне, задержав ее руку в своей руке. Девушка вовсе не сопротивлялась этому, а напротив, поощрительно улыбнулась королю, показав ровные ряды жемчужных зубов.

После пантомимы придворные и гости его величества были поражены необыкновенным по зрелищности и продолжительности фейерверком, а затем состоялся прощальный ужин, продолжавшийся до утра; впрочем, король ушел из-за стола еще до полуночи, Анна ушла с ним.

* * *

Генрих снова заболел: праздники расстроили его здоровье, едва начавшее восстанавливаться после пережитых потрясений. Он никого не принимал; к нему в покои допускали только лекарей, хлопотавших над королем с утра до вечера. Дважды приходил с докладом сэр Джеймс и не удостоился аудиенции его величества; приходил за указаниями назначенный на должность Главного Королевского Судьи сэр Хью, – и его не пустили к государю. Исключение было сделано лишь для одного человека – мастера Хэнкса: король сам вызвал его, когда почувствовал себя лучше.

– Итак, докладывайте. Какая обстановка в стране? Все ли спокойно? Что наши враги за границей? – спрашивал Генрих деловитым голосом, нащупывая на столике рядом со своей кроватью стакан с теплым шафрановым вином.

– Обстановка в стране спокойная, никаких серьезных волнений нет и не предвидится, – монотонно докладывал Хэнкс. – Нашим врагам за границей не до нас, – у них в своем доме смута. Если бы император и папа не порвали с нами столь решительным образом, они, пожалуй, еще и помощи у нас попросили.

– Вот как? – рассеянно сказал Генрих, делая маленькие глотки из своего стакана.

Хэнкс терпеливо ждал дальнейших вопросов.

– А хорошую кашу мы с вами заварили, мастер Хэнкс, – долго ее придется расхлебывать! Удивительно, – ведь мы затеяли всю эту историю с реформами исключительно для того, чтобы я смог развестись с Екатериной и жениться на Анне. И вот, я добился своего, – и проиграл! – с горькой усмешкой произнес король. – Но дела моего королевства при этом, как ни странно, пошли в гору. То, чего мы опасались, не случилось, зато свершилось то, чего мы не ждали. Ах, Анна, Анна, чего тебе не хватало? Я так тебя любил!

Генрих облокотился на левую руку и тяжело задумался. Хэнкс молча стоял перед ним.

– Так, вы говорите, она умерла спокойно? – спросил король.

– Я уже не раз докладывал вашему величеству: ваша бывшая жена и наша бывшая королева Анна умерла без видимого волнения, со словами молитвы. Когда ее привели на место казни, она сказала: «Я прощаюсь с миром и от всего сердца прошу вас молиться за меня». После этого она упала на колени и до последнего повторяла: «Иисус, прими мою душу». Ее губы еще шевелились, когда все было кончено. Тело нашей бывшей королевы накрыли простыней и отнесли в дворцовую часовню. Потом ее положили в гроб, причем столяр ошибся в его изготовлении, так что отрубленная голова королевы едва поместилась в домовину, – отвечал Хэнкс и голос его был скучен.

– Со словами молитвы… – король поставил стакан на столик. – Гнусная шлюха! – вдруг закричал он. – Со словами молитвы! Нет, вы подумайте, какая святая великомученица! Блаженная Анна! Целомудренная Анна! Тьфу! Развратная тварь! Ее надо было жечь на медленном огне, рвать клещами ее поганую плоть! Зачем вы отговорили меня, черт возьми?! Умерла со словами молитвы!..

Хэнкс вздохнул и принялся разъяснять в десятый раз:

– Вы, ваше величество, не могли поступить со своей бывшей женой чересчур жестоко. Ваше величество – не варвар; мы – цивилизованная страна и должны показывать пример всему остальному миру. Наша бывшая королева Анна совершила тяжкое преступление: она пыталась свергнуть законную и данную от Бога власть вашего величества. Суд справедливо, на законных основаниях, приговорил за это нашу бывшую королеву к смерти. Такова наша политика.

– Политика, политика, политика! – с яростью повторил король. – Как мне надоела эта чертова политика! Из-за нее я не смог отомстить Анне так, как хотел, как требовала моя поруганная честь. Мерзкая шлюха умерла слишком легко, сознание этого жжет меня и не дает мне покоя. Знаете, я даже на того молодца… Ну, на того, который с Анной… Ну, на ее кузена, дьявол меня побери!.. Я даже на него не так злюсь, как на мою жену, проклятую гадину! В конце концов, мужчина всегда хочет женщину и ищет ту, которая доступна ему. Каждая женщина понимает это. Но одни женщины хранят себя, заботятся о своей душе и своем добром имени, а другие пускаются во все тяжкие. Ах, Анна, Анна, я думал, она не такая! Из-за нее я теперь не могу смотреть на мою дочь, на Елизавету, – слишком уж она напоминает мать!.. С чем я остался к концу жизни? Жены нет, моя старшая дочь Мария, хоть я и люблю ее, зла и некрасива, а младшая – порождение шлюхи.

Генрих достал откуда-то из-под кровати начатую бутылку бренди и наполнил свой опустошенный стакан.

– Мои эскулапы запрещают мне пить бренди, – пояснил король Хэнксу. – А мне без него не жить, лишь оно дает мне успокоение. Я читал, что сам великий Цельс признавал целебные свойства бренди и особенно рекомендовал употреблять его мужчинам.

– Бренди – славный напиток, ваше величество, – согласился Хэнкс.

– Вот, вот, вы меня понимаете! – обрадовался Генрих. – Выпейте со мной. Возьмите мензурку с ночного столика. Ту гадость, что в ней налита, выплесните в ночной горшок, я так всегда делаю. Держите бутылку, налейте себе бренди! Только немного, а то мне не дадут больше, эту-то бутылку с трудом выпросил у своего обер-лакея. Дожили! Королю, государю, правителю Англии – и не дают того, чего он хочет! Они утверждают, что мне стало плохо после праздников из-за несдержанности в пище и питье. Дураки! Меня доконали чулки с подвязками и узкий камзол! Ужасная у нас мода на мужскую одежду, просто ужасная, я не перестаю это повторять! И ведь не меняется, будь она трижды проклята, не меняется, – вот что страшно! Одно хорошо – гениталии не стеснены; наоборот, застой крови в ногах способствует ее усиленному обращению в паху. Результат потрясающий! На празднике я встретил прелестную юную девицу, которая мне весьма приглянулась. Вы не поверите, мастер Хэнкс, но ее имя – Анна! Каково совпадение, а? Эта девица – не кривляка и не ломака, она ответила мне симпатией, и перед отъездом мы провели с ней восхитительную ночь вдвоем. Я сделал пять атак, и она теряла сознание от наслаждения. Я не представлял, что еще способен на подобные любовные подвиги. Новая Анна мне очень нравится, – она молода, красива, проста и нежна. Вот я и подумал, – а не жениться ли мне на ней? Мне почему-то кажется, нет, я почти уверен, что она родит мне сына! Правда, она не очень умна, но зачем мне умная жена? У меня были две умные жены, – и я хлебнул с ними горя! Да и чем я рискую? После того как я выгнал Екатерину, которая любила меня, после того как я казнил Анну, которую я любил, – чем я рискую, женившись в третий раз? Как вы считаете, мастер Хэнкс, жениться мне на Анне-второй или нет?

– Как вы соизволите, ваше величество, – сказал Хэнкс и выпил свое бренди. – По моим данным, эта девица не представляет угрозы для государственной безопасности.

– А, так вы ее знаете? – король вопросительно посмотрел на Хэнкса.

– Естественно, – ответил тот. – Моя обязанность знать обо всех, кто приближается к вашей особе.

– Не представляет угрозы для государственной безопасности… Странно вы оцениваете особенности молоденьких девушек, – ухмыльнулся Генрих. – А если она тоже родит мне дочь, а не сына? А если у меня будут с ней какие-нибудь личные проблемы? Что тогда?

– Тогда? Вы разведетесь с ней, как с Екатериной, или казните ее, как Анну-первую, – невозмутимо сказал Хэнкс.

Король снова посмотрел на Хэнкса, пытаясь определить, не шутит ли он?

– Вы это серьезно? – спросил Генрих.

– Да, ваше величество. Почему нет? – бесстрастно ответил Хэнкс.

– Вы поистине удивительный человек, – король покачал головой. – Скажите, Хэнкс, у вас есть мечта? – спросил он через секунду, глядя ему в глаза.

– Да, ваше величество.

– Отройте мне ее.

– Я мечтаю увидеть конец света и Страшный Суд, – сказал Хэнкс; лицо его дрогнуло, и приняло на миг нечеловеческое, надмирное выражение.

Генрих с ужасом смотрел на своего начальника секретной службы и молчал.

– Вот мечта, которая обязательно исполнится, – пробормотал он, наконец.

– Кто знает, – криво улыбнулся мастер Хэнкс.

– Вы и в это не верите? – поразился Генрих.

– Кто знает, – повторил Хэнкс с уже обычным, замкнутым выражением лица.

– Но если будет последний Суд, то и вы ответите на нем за все свои прегрешения, – сказал Генрих, прищурившись, – И боюсь, что вам, мастер Хэнкс, будет уготовано место не в небесном граде Иерусалиме.

– Возможно, но уже за одно зрелище Страшного Суда я готов вечно гореть в аду. Оно того стоит, – сказал Хэнкс и прибавил: – Ваше величество.

– Ладно, Хэнкс. Налейте себе еще бренди, так и быть, – Генрих потупился и махнул рукой. – Пока еще не наступил Страшный Суд, давайте выпьем. И я женюсь на Анне номер два, а там посмотрим… Ваше здоровье, мастер Хэнкс!

– Ваше здоровье, ваше величество! – возразил Хэнкс.

– Спасибо. Выпьем!

– Женюсь, – сказал в заключение Генрих. – Женюсь обязательно. Три – хорошее число, и с третьей женой мне повезет. Женюсь и буду счастлив. Имею же я право на счастье, черт меня возьми!