Древние. Возвышение

– Можешь зайти со мной в дом и выпить, сынок, – решительно сказал старик. – Это была тяжелая работа, ты просто спас меня, и самое меньшее, что я могу сделать, – это предложить в ответ свое гостеприимство. У тебя небось в глотке пересохло после всех этих перетаскиваний.

В обычной ситуации такое случайное приглашение раздразнило бы аппетит Элайджи, но сейчас ему даже в голову не пришло причинить Хьюго вред.

– С удовольствием зайду, – искренне согласился он, и они вместе двинулись к стоявшему в центре участка дому.

Уже стемнело, собирался дождь. Хьюго зажег свечи и расчистил от хлама грубо отесанный кухонный стол. Какие-то железяки, листы бумаги со списками и четкие, кропотливо выполненные чертежи были сметены в сторону, прежде чем Элайджа успел сообразить, что на них. Пришлось переключить внимание на толстые глиняные стаканы, которые поставил на их место хозяин дома.

В них оказался простой, но годный к употреблению напиток – несколько хуже виски, но значительно лучше самогона. Элайджа осторожно отхлебнул из своего стакана, а Хьюго единым духом ополовинил содержимое своего. При свете свечей он выглядел даже старше, чем сперва показалось Элайдже. Удивительно, что в таком преклонном возрасте он еще жил тут в полном одиночестве, содержа в надлежащем порядке и дом, и землю, да к тому же пытался носить тяжести.

– Это пойло не дает стареть, – сказал Хьюго, поднимая в качестве пояснения полупустой стакан.

Казалось, он следил за ходом мыслей Элайджи, словно тому не было нужды говорить вслух, чтобы быть понятым.

Бывало ли ему когда-нибудь так же легко с собственным отцом? Конечно, этот человек куда моложе Микаэля, но он гораздо старше, чем Микаэль был в те времена, когда Элайджа все еще оставался его любимым сыном, обычным человеческим ребенком. И все же в этом старике было что-то, напомнившее ему отца. Примерно так отцы и ведут себя с подросшими отпрысками, когда те уже выбрали свой жизненный путь. Невелик труд для Древнего вампира – бочки ворочать, но, кажется, Хьюго был не просто ему благодарен. У Элайджи сложилось ощущение, что старик им гордится.

– Вы давно тут живете? – вежливо спросил он, снова делая глоток из своего стакана.

– Да не меньше двадцати лет уже, – расплывчато ответил Хьюго. – Сейчас город ближе к моему порогу, чем был вначале. – Это прозвучало так, словно он не одобрял таких изменений.

– Я и сам люблю уединение, – заявил Элайджа. – На самом деле я ищу тут себе землю. Мои брат и сестра любят городскую ночную жизнь, но я думаю, нам было бы удобнее жить где-то в глуши, чтобы возвращаться в тихое место.

Хьюго отстраненно улыбнулся.

– Я всегда думал, что у меня будут дети, – внезапно сказал он, и Элайджа удивленно моргнул. – В моей жизни никогда толком не было места для семьи, – продолжал старик, – но, полагаю, какая-то часть человека никогда не перестает строить планы на будущее, как будто оно еще возможно.

Элайджа задался вопросом, что сказал бы на это Микаэль, считавший, что в том будущем, которое он хотел построить, определенно нет места его детям. Мечтал ли он о каких-то иных наследниках, или бессмертных со временем вообще перестают беспокоить подобные вопросы? Сам Элайджа всегда думал о будущем, хотя, возможно, иначе, чем Хьюго. Глядя в будущее, он всегда видел в нем себя.

– Семья – это благословение, – уклончиво пробормотал он, – но благословение может принимать разные формы.

Хьюго кивнул, снова наполнил свой стакан и выразительно протянул бутылку гостю, предлагая добавку. Элайджа, чей стакан все еще был почти полон, вежливо взял бутылку и долил себе несколько капель. Опыт говорил, что отказываться от угощения никогда нельзя. Нужно как минимум притвориться, что угощаешься.

– Подозреваю, меня изрядно благословили, – задумчиво ответил Хьюго. Покачав жидкость в своем стакане, он некоторое время смотрел в нее, а потом сделал еще один долгий глоток. – В работе я применял все свои таланты, создал и на всю жизнь сохранил хорошую репутацию и владею этим клочком земли с тех пор, когда тебя, верно, еще и на свете не было.

Элайджа был не склонен поправлять его в последнем пункте и вместо этого просто кивнул. Ему было ясно, что шестеренки в мозгу старика вращались без устали, и он подозревал: если подождать, Хьюго скажет больше. На миг стало тихо, а потом это предположение подтвердилось.

– У человека должен быть дом, который он может назвать своим. – Его низкий, сильный голос напоминал рык. – Плыть по течению противоестественно, семья там или нет.

Ну вот опять – «противоестественно». «Гадость».

– За это я выпью, – отозвался Элайджа и подкрепил свои слова действием. – Раз уж речь зашла, не подумывает ли кто-нибудь из ваших соседей продать дом? Когда мы попытались действовать по официальным каналам, у нас возникли кое-какие затруднения, поэтому мы готовы предложить хорошую цену тому, кто без промедлений и лишних формальностей подпишет купчую.

Морщины на лице Хьюго сложились в понимающую улыбку.

– Что, мой мальчик, начальство недолюбливает? В местной политике победителей не бывает, ну или, во всяком случае, они не побеждают надолго. Как ты думаешь, почему я тут осел? Я не имею дела с теми, кто не ценит мое время и мою работу, потому и предпочел такой путь.

– Думаю, мне есть чему у вас поучиться, – признал Элайджа.

Хьюго резко отодвинулся на своем стуле от стола. Встал, и Элайджа заметил, что старика шатает. Это было неожиданно. Хотя Хьюго и неоднократно прикладывался к своей чарочке, Элайдже казалось, что обычно он пьет не меньше. По идее, хозяин дома должен был бы привыкнуть к таким возлияниям, но, пересекая комнату, он качался, будто под ним была палуба корабля. Вернувшись с украшенной затейливой мозаикой деревянной шкатулкой, он молча поставил ее в центр стола, посередине между двумя стаканами, а потом с долгим вздохом открыл ее. Внутри оказались старые, пожелтевшие, бумаги. Элайджа уставился на них, не понимая, можно ли взять их в руки и поизучать.

– У меня есть дом, но я не особо-то в нем нуждаюсь. Тебе нужен дом, но у тебя его нет. – Хриплый голос Хьюго звучал грубовато, но его голубые глаза избегали взгляда Элайджи, словно он внезапно застеснялся. – Если угодно, походи по моим соседям, поищи, но, если хочешь, после моей смерти этот дом станет твоим. – Он извлек из одного из своих многочисленных карманов авторучку, и Элайджа впился в нее взглядом. Такие ручки с резервуаром для чернил, аккуратно спрятанным внутри металлического корпуса, были редкостью – еще одна интересная неожиданность, встретившаяся ему в этом скромном маленьком домике. Хьюго разложил бумаги перед собой и размашисто написал внизу каждой страницы свое имя. – Я долгое время не встречал человека, которого мне захотелось бы сделать своим наследником, – буркнул он, закончив, – но я даже сейчас не могу перестать думать о будущем. И вот он ты, явился…

Он умолк, по-прежнему не сводя глаз с лежащих перед ним бумаг. И Элайджа понял, что они одного поля ягода.

– Я почту за честь, – сказал он старику, – и буду очень вам благодарен. Вечно благодарен, – добавил он немного печально. Если Хьюго хочет, чтобы его дом и память о нем самом продолжали жить, он едва ли мог сделать лучший выбор. – Но я надеюсь, что пройдет еще много времени, прежде чем мы сможем воспользоваться вашим замечательным подарком. Я лучше стану навещать вас тут, и часто, если вы мне позволите.

Хьюго, улыбнувшись, тяжело опустился на стул, хоть вовсе не был грузным человеком.

– Мне бы тоже этого хотелось, – тихо сказал он, и его взгляд устремился вдаль, на что-то, чего не мог видеть Элайджа. В свете свечей его морщинистое лицо выглядело покрасневшим. – Но, думаю, время для посещений почти прошло. Хотя оно было таким радостным. И таким хорошим.

Элайджа, нахмурившись, снова уставился в свой стакан. Может быть, Хьюго болен? Может, он знает что-то о своей смерти, но предпочитает не делиться этим знанием? Взгляд Элайджи переместился на бумаги, которые лежали между ними на столе. Он приехал сюда с целью обзавестись землей, но сейчас, добившись успеха, был, скорее, глубоко опечален. Как ни сложно Микаэльсонам было закрепиться в Новом Орлеане, найти друга все равно еще сложнее.

– Тогда я использую все время, что еще осталось, – пообещал он.

На лице Хьюго появилась улыбка, он снова налил им из более чем наполовину опустошенной бутылки, и Элайджа в безмолвном тосте поднял свой стакан.

Их разговор затянулся за полночь. Чем больше проходило времени, тем длиннее становились паузы. Несколько раз Элайдже даже показалось, что Хьюго задремал. В такие моменты взгляд Элайджи бродил по комнате, подмечая мельчайшие детали. Он представлял, каково будет снова иметь свой собственный обжитой дом вроде этого. Потом старик взбадривался, и разговор возобновлялся. Щеки Хьюго неестественно раскраснелись, а мысли порой блуждали неведомо где, но, казалось, ему хотелось, чтобы вечер продолжался, а Элайджа был только рад ему в этом потворствовать.

Когда в конце концов снова наступила тишина, острый слух Элайджи сказал ему, что на сей раз она полнее, чем прежде. Начался и закончился дождь, снаружи стрекотали цикады и квакали лягушки-быки, вдалеке лениво плескалась река. Но в доме не раздавалось ни звука.

Хьюго Рей сидел на стуле, одной рукой сжимая стакан, но его глаза были пусты и безжизненны. Когда Элайджа в последний раз отвлекся, грудь старика перестала вздыматься. Он тихо и мирно ушел из жизни, находясь в своем доме и в обществе друга. Элайджа знал, что не многим людям так везет, но сейчас, собирая со стола бумаги и возвращаясь к своему коню, он ощущал, как грудь терзает боль сожаления.

Глава 9

Их атаковали на закате. Вначале раздались крики часовых, стоявших на страже у реки, а потом Ребекка услышала, как кричат те, что несли караул с западной стороны леса. Заходящее солнце превратило реку в сверкающую огненную ленту, которая слепила солдат, нарушая их линию обороны. Атакующие отлично выбрали время.

Они казались людьми, но Ребекка знала, что это не так: прошлой ночью тело мертвого оборотня вынесли из лагеря, а сегодня его стая явилась, чтобы отомстить. Военные, бросившиеся отбивать нападение, кричали Ребекке, чтобы она оставалась в палатке, Эрик, указав на нее, отдал какой-то приказ Феликсу. Крючконосый лейтенант немедленно выделил из толпы бегущих в бой людей четверых и велел им окружить Ребекку, сопроводить ее в палатку и охранять.

Она хотела сказать, что в этом нет необходимости, что скорее она сама их защитит, но не было смысла. Люди порой гибнут без всякой нужды, но так уж устроен мир. Вряд ли Ребекка сможет одновременно блюсти и свои, и их интересы, поэтому она терпеливо сидела в палатке, прислушиваясь к доносившимся со всех сторон ужасным звукам смерти.

К тому времени, когда снаружи окончательно стемнело, стало ясно, что самое жаркое сражение происходит у западной оконечности лагеря, и все ее охранники, исключая Феликса, поспешили туда. Лейтенант послал их снискать славу или смерть, но самому ему пришлось, выполняя приказ, остаться с ней.

Ребекка ощущала нетерпение. Вместо того чтобы сидеть в палатке, она могла бы многое сделать, если бы Феликс оставил ее в одиночестве. Сейчас, когда все внимание военных было сосредоточено на битве, она замечательно могла бы исследовать все запретные закоулки лагеря. Ребекку терзала мысль об ужасной участи оборотня, которого она облыжно обвинила, и ей нужно было понять, много ли знает Эрик. И, что еще важнее, каковы его намерения.

Ребекка множество раз бывала в той части палатки Эрика, что служила ему кабинетом, но сомневалась, что он проводит допросы и казнит преступников, сидя за своим полированным палисандровым столом. Может, у него есть какое-то тайное помещение, которое он от нее прячет? Раньше она предполагала, что в дальней части палатки капитан спит, но теперь у нее не было в этом уверенности. Сейчас самое время разведать, что к чему и какие еще секреты есть у Эрика.

Оборотень ничего не сказал во время допроса, но Эрик слишком уж умен. Он действительно во всех отношениях выдающийся человек: умный, щедрый, явно пользующийся уважением своих подчиненных, хоть и стал их командиром совсем недавно. К досаде Ребекки, те же качества, благодаря которым их совместное времяпрепровождение было таким приятным, делали его особенно опасным для нее и таких, как она. При иных обстоятельствах Ребекка могла бы влюбиться в подобного человека.

Эрик знал, чего он хочет от жизни, и как этого добиться, не прибегая к жестокости. Это отличало его от мужчин, которые окружали ее большую часть бесконечно длинной жизни. Когда Ребекка была честна с собой, она понимала, что ей трудно бороться с влечением к Эрику, несмотря даже на обоснованные подозрения относительно его деятельности. В глубине души она надеялась, что в его палатке не обнаружится ничего особенного, и тогда можно будет без страха дать волю растущему чувству… можно подумать, ей хоть раз с этим повезло!

Она выглянула в служившую входом щель, готовая пробежать через лагерь к палатке, где квартировал Эрик. Ее немедленно заметил Феликс, который ходил вокруг, неся караул, и, к несчастью, относился к этому со всей ответственностью. Что ж, раз он так старательно играет роль ее защитника, можно попытаться его использовать.

Ребекка одним пальцем поманила Феликса и, когда он подошел поближе, позволила себе наполниться силой принуждения.

– Сопроводите меня к палатке капитана, – приказала она. Голос ее звучал тихо, но пульсировал от магии. – У меня есть там дело, но никто не должен об этом знать.

Он нахмурился было, но потом лицо его неожиданно просветлело.

– Вы должны оставаться здесь, мадам, – возразил он. – У меня приказ.

Ребекка качнулась назад, потрясенная тем, что он смеет – способен – сопротивляться ей. Она даже и подумать не могла, что существуют люди, которые в силах противостоять магии Древних вампиров. Это казалось невозможным. Наверно, дело в ее собственных разыгравшихся нервах, решила она и попробовала еще раз, направив на Феликса исполненный волшебной силы взгляд и повторив свои требования.

– Сию минуту пойдем, – согласился Феликс, едва ворочая языком, словно и не спорил с ней раньше. Он осмотрелся по сторонам, чтобы убедиться, что никто на них не смотрит, взял ее за руку и повел за собой.

Они вместе пересекли лагерь, пригибаясь и держась у стен палаток. Вокруг никого не было, но Феликс очень серьезно отнесся к ее словам о том, что никто не должен их видеть. Иногда, когда ему мерещилось какое-то движение поблизости, он заслонял Ребекку своим телом.

Наконец Феликс остановился у входа в палатку Эрика. Лишившись цели, он выглядел потерянным.

– Охраняйте, – приказала она, снова прибегая к принуждению. Он дернулся, словно собираясь возразить, но она не оставила ему такой возможности, снова и снова применяя силу внушения, пока воля Феликса не оказалась окончательно подавлена. – Никого не впускайте, пока я не вернусь. – Непохоже, чтобы кто-то попытался проникнуть в палатку командира, но в самом худшем случае она хотя бы заранее услышит шум драки. Феликс не сможет объяснить, что он тут делает, и, наверно, будет производить впечатление сумасшедшего, но такое довольно часто случается даже с опытными офицерами. Его однополчане, конечно, удивятся, но вряд ли что-то заподозрят.

Ребекка опасливо приподняла полотняную дверь в палатку Эрика, украшенную изображением французских лилий. Там было пусто, но ей все равно показалось, будто нечто поджидает ее внутри.

Внешнее отделение, где был кабинет, выглядело точно так, как ей помнилось. Тут было темно, но благодаря своему обостренному зрению Ребекка прекрасно все видела. Ничто не вызывало подозрений, и ей захотелось, чтобы можно было оставить все как есть. Ребекке нравился Эрик, приходилось это признать, и у нее не было желания раскрывать его тайны. Раскрытые тайны обычно приводят к чьей-нибудь смерти. И вряд ли это будет ее собственная смерть.

Глубоко вздохнув и пробормотав проклятие, она нарочито резко отодвинула занавесь, отделяющую внутреннее помещение. И замерла.

Это вовсе не было спальней. Это также не было подобием храма или местом отдыха. Тут царила смерть. Полотняные стены были увешаны крестами и зеркалами, а с трех сторон стояли деревянные резные сундуки. На них громоздились колы, серебряные предметы, арбалеты с деревянными болтами и даже низки чеснока. Один из сундуков был завален пыльными книгами вперемежку с инструментами, названий которых она не знала и о назначении которых не могла догадаться. Ребекка осторожно подошла поближе и внимательно все изучила. Собранные здесь вещи предназначалась для того, чтобы ловить и убивать вампиров.

Только, поняла она со вздохом облегчения, все они никуда не годились. Некоторые книги на первый взгляд выглядели действительно опасными, но по большей части были не более чем сказками. Она чуть не рассмеялась в голос над одной, носящей претенциозное название «Мифы и Риальность о Чюдовищах, Извесных во Всиленной как Вампиры». Ребекка не заметила тут ничего, что могло бы причинить ей серьезный вред. В действительности ее задело лишь то, что эту комнату, посвященную уничтожению таких, как она, создал мужчина, который уже начал ей нравиться.

Ребекка почувствовала, как грудь сдавило тяжестью: ей пришлось признать, что доверять капитану Моке было ошибкой. Она больше не могла забавляться созерцанием его неуемного любопытства – только не перед лицом такой очевидной опасности. Что, если она совершенно ослепла от своего влечения к нему, а он манипулировал ею, в точности так же, как она намеревалась манипулировать им?

Ей пришлось признать, что, возможно, Эрик вовсе не был заинтересован бедной вдовушкой, а все это время подозревал об истинной природе Ребекки. Может, он приблизил ее, чтобы изучить возможные слабости? Руки дрожали, когда она перебирала жуткого вида артефакты в поисках чего-нибудь, способного причинить ей серьезный вред.

До сих пор Микаэльсоны были в равной мере удачливы и осторожны – и слухи о вампирах не просочились из Старого Света в Новый. Но Эрик недавно прибыл сюда из Франции и, по правде говоря, ничего не рассказывал о том, зачем приехал. Что на самом деле привело его в эти далекие заболоченные края? Что ему нужно – навести в этих беззаконных землях порядок к вящей славе короля Людовика или по чьему-то приказу напасть на след вампиров?

Взгляд упал на нечто знакомое, и Ребекка наклонилась, чтобы взять маленькое золотое кольцо с лазуритом, нанизанное на свисавшую с угла серебряного зеркальца цепочку. Оно было близнецом колечка, которое она сама носила на пальце. Насколько ей было известно, во всем свете существовало всего шесть «дневных» колец, они были драгоценными семейными реликвиями. Реликвиями ее семьи. Как одно из них тут очутилось? Было ли оно зачаровано, как те, что создала Эстер, или это всего лишь копия? Одно было очевидно: интерес Эрика к оккультизму вовсе не бессистемен, как она думала прежде. Капитан не просто охотился на «противоестественных чудовищ» – он точно знал, что именно ищет. И несмотря на то, что он вроде бы многое делал неправильно, у него также были по-настоящему опасные артефакты. Лазуритовый перстенек хоть и выглядел как милая безделушка, но он не был бы создан – и уж, конечно, не оказался бы тут – если бы не предназначался для пальца вампира.

Ребекка могла представить, как капитан крутит колечко в загрубевших руках, изучая его. Как он слоняется из угла в угол, стараясь собрать воедино куски мозаики. Как сосредоточенно сдвигаются его брови, какие сильные у него плечи под тонкой белой рубахой… Разозлившись на себя, она стиснула кольцо в кулаке.

Теперь стало очевидно, что она совсем не знала Эрика. Эта вдумчивая собранность, эта сосредоточенная сила… Ребекка не могла позволить себе испытывать влечение к этим качествам капитана – ведь именно они делали его хорошим убийцей вампиров.

Конечно, Эрик держал все это в тайне. И разумеется, Ребекка связалась именно с тем мужчиной, который был для нее опаснее всего. Эту ошибку она совершала снова и снова, и каждый раз, когда она думала, что теперь-то научилась выбирать с умом, выяснялось, что это не так. Ее сердце словно инстинктивно жаждало страданий и боли.

Она осторожно вернула кольцо точно на то же место, откуда взяла, и двинулась дальше, продолжая свои исследования.

У дальнего края сундука она чуть не споткнулась обо что-то, слегка возвышавшееся над ковром, удивленно посмотрела вниз и обнаружила нечто, являвшееся, вероятно, походной постелью Эрика. Она уже почти забыла, что, наверно, спит он тоже где-то здесь. Капитан не казался ей человеком, способным отдыхать в таком мрачном беспорядке. Он был серьезен, да, но вовсе не выглядел угрюмым меланхоликом.

На мгновение она увидела на этой белой подушке его темные, поседевшие на висках волосы, и на нее словно бы посмотрели вдумчивые ореховые глаза. Может, тут какое-то недоразумение, и интерес Эрика к вампирам вовсе не то, чем он кажется? Может, есть какое-то совершенно иное объяснение, и тогда они сумеют начать все заново, и между ними больше не будет лжи…

Она опустилась на одеяла, желая представить, как он просыпается тут по утрам. Зеркала и некоторые кресты, развешанные по стенам, блестели в мерцающем свете, и один из сундуков был так близко, что она могла, потянувшись, коснуться лежавших на нем странных инструментов. Вампиры первыми приходили на ум Эрику, когда он просыпался. Последней мыслью, с которой он засыпал, была мысль о вампирах. Несмотря на то что Ребекка лежала там, где Эрик проводил каждую ночь, на простынях, что хранили его запах, она не могла не признать: задача капитана заключается в том, чтобы убивать вампиров, а все остальное – армия, город, служение королю – не более чем дымовая завеса.

Ребекка встала, намереваясь выскользнуть отсюда и прокрасться в собственную палатку, когда ее взгляд привлекло какое-то несоответствие. На полу возле постели Эрика лежал какой-то предмет, и она подняла его. Это оказался замысловатый золотой медальон, открытый и с портретом внутри.

Изображенная на нем белокурая женщина была мила, и Ребекка с удивлением почувствовала, что в груди поднимается горячее чувство ревности. Это может быть мать Эрика или его сестра, напомнила она себе. К тому же это все равно не имело значения, потому что Эрику приказали пересечь океан для того, чтобы найти и уничтожить ее. Если женщина на портрете его жена, пусть оставит его себе, она не против.

Она осознала, что находится тут слишком долго. Ей было не слышно ни Феликса, ни звуков битвы. В результате этой экспедиции у нее появилось множество тем для размышления и, возможно, достаточно свидетельств, чтобы покинуть это место и вернуться с отчетом к братьям. В конце концов, она была окружена армией охотника на вампиров и не могла рисковать, продолжая шпионить, ведь за ней почти наверняка следят.

Но ей нужно было знать больше. Свидетельства навязчивой идеи Эрика тревожили, но, если она предположит, будто уже во всем разобралась, последствия могут быть ужасными. Если Ребекка допустит, чтобы ее братья пострадали оттого, что она не хотела верить… или Эрик пострадает оттого, что она поверила слишком легко… Вампиресса не могла так рисковать. Пока что она не скажет Элайдже и Клаусу о своих открытиях, но долг по отношению к ним велит разузнать все окончательно.

Ребекка разгладила одеяла и взбила подушку, постаравшись положить медальон точно так же, как он лежал – под тем же углом, но, возможно, чуть дальше от постели, чем когда она его нашла. Потом она пробралась через наружное отделение палатки, высунула голову и обнаружила, что Феликс все еще ее ждет. Хоть что-то идет так, как предполагалось.

– Феликс, – шепнула она, и он обернулся, готовый внимать, – теперь мы должны вернуться в мою палатку. – Она снова вложила в свой голос силу внушения. – Как только я там окажусь, вы забудете, что мы вообще выходили. Вы будете знать только, что выполняли приказ капитана и охраняли меня во время боя.

– Я всегда выполняю приказы, – любезно ответил Феликс, и Ребекка не сомневалась, что он уверен в своих словах.

Глава 10

Клаус жался к стене, ожидая признаков малейшего движения в саду. Это может быть Вивианн… или стая оборотней, которая вырвется из особняка, чтобы пообломать ему руки-ноги. В доме не было недостатка в свете и голосах, но снаружи уже около часа единственным источником движения был ветер.

Клаус в тысячный раз перечел зажатую в левой руке записку. Он находился в нужном месте и пришел раньше времени, а Вивианн запаздывала. Она попросила его о встрече в саду за бальной залой, где они впервые танцевали вместе. Встреча была назначена сегодня вечером. Сейчас. Где же она? Невольно его взгляд переместился к увитой виноградной лозой стене, где в ту ночь он попытался спрятать тело несчастной служанки. Но Соломон Наварро слишком быстро разузнал об этом маленьком инциденте, и Вивианн своими глазами видела доказательства. Если она собиралась мстить, ей едва ли удалось бы выбрать лучшее место… но в месть Клаус не верил. Он не сомневался, что завоевал ее в их прошлую ночную встречу – тогда он почувствовал, как смягчилась ее холодная, скептическая манера поведения. Вивианн захотелось доверять ему.

Конечно, она придет.

Он услышал, как кто-то мягко ступает по траве, и понял, что это не нападение из засады. Вивианн спешила к нему по лужайке, ее щеки пылали, а глаза сияли от каких-то неизвестных ему чувств. На тот миг этого было достаточно.

– Я рада вас видеть, – прошептала она, подойдя, и вопреки обещанию, которое он себе дал, – выждать, пока она перестанет колебаться, – Клаус не сумел сдержать улыбку.

Он не мог припомнить, когда в последний раз чувствовал что-либо подобное по отношению к женщине. Прошел век? Или больше? Она попросила о встрече, и вот она здесь… Если бы в этот миг за его спиной возник Микаэль с колом из белого дуба, Клаус умер бы счастливым. Но лучше, конечно, жить – жить в удивительном сиянии этой невероятной молодой женщины и знать, что способен завоевать ее.

– Я не мог не прийти, – шепнул он, и это было абсолютной правдой. До сегодняшнего вечера Клаус никогда не видел ее почерка, но немедленно опознал его. Ничто не могло удержать его от встречи, даже вполне вероятная возможность того, что все это было ловушкой. Но на самом деле он не верил в подобное всерьез. Это было не первое полуночное свидание Клауса с женщиной, и цель у всех этих свиданий обычно бывала одной и той же. Стрекотали сверчки, из-за ограды, увитой виноградом, доносился запах жимолости. Это было прекрасно.

– Мне нужно было снова вас увидеть, – выдохнула она тихо, и Клаусу сперва даже показалось, что он ослышался. Потом Вивианн подняла голову, серьезно посмотрела на него, и он понял, что не ошибся. – Я думала, что знала, каков вы, еще до нашей встречи, Никлаус Микаэльсон, – сказала она, – но из каждого нашего разговора я узнаю что-то новое. В вас есть глубина, и страсть, конечно, и своего рода честь, которую я не ожидала обнаружить. С каждым разом, когда я вижу вас, меня тянет к вам все сильнее, но нам никогда не быть вместе. Сейчас, узнав вас чуть лучше, я чувствую, что должна сказать вам это сама, прямо в лицо. Я попросила вас сегодня о встрече, чтобы убедить: вы должны отпустить меня.

Клаус обнаружил вдруг, что растерял все слова, и поэтому поцеловал ее вместо ответа. Его губы крепко прижались к теплым губам Вивианн, а его ладони нежно обхватили ее затылок. Она поцеловала его в ответ, неуверенно, но страстно, а потом отстранилась и опустила темную головку ему на грудь. Клаус чувствовал, как бьется ее сердце. Он мог бы простоять так весь остаток ночи, если бы она согласилась.

– Никлаус, я помолвлена, – напомнила Вивианн. Ее голос звучал несколько невнятно из-за воротника его сорочки, но его чуткий слух уловил, что она говорит растерянно и нерешительно. Потом она выпрямилась и провела рукой по лицу, словно желая стереть с него саму память о Клаусе. – Мне хотелось бы, чтобы все, о чем вы говорили тогда ночью, сбылось, но моя помолвка зашла уже слишком далеко. Я дала обещание и сделала это по доброй воле. У меня есть возможность принести людям вечный мир, а если я сейчас отступлюсь, начнется бойня. Сотни смертей с каждой стороны, и все из-за меня. Потому что я проявила слабость и потому что поставила собственные эгоистичные желания превыше жизней всех, кого я люблю.

Клауса встревожило, что она использует прошедшее время, говоря о нем, но у него не было чувства, что потеряна всякая надежда.

– Сегодня ночью нет нужды ничего решать, – мягко, но убедительно сказал он. – Вы еще не замужем, и у вас есть время на размышления.

– Дело не только в этом. – Вивианн не смотрела ему в глаза, и Клаус почувствовал укол страха. Почему она сказала о возможности принести людям вечный мир? Что именно она имеет в виду? Кажется, дело не в простом акте бракосочетания. Тут было что-то еще, что-то, о чем ему нужно было узнать.

– Расскажите мне, – настойчиво произнес он и ощутил ее дрожь.

– Они хотят изменить меня, – прошептала Вивианн. – Наварро. Они говорят, что меня воспитали ведьмой, поэтому я должна теперь в равной мере стать оборотнем.