Картошка и саксофон

Иди к черту. Считай, что я опять бегаю по улицам, прожигая панораму горящими глазами и прочее. Не звони мне. Ни сегодня, ни завтра, ни послезавтра…

Я сама тебе позвоню.

Крепко целую.

Твоя».

— …КАКОГО ЧЕРТА ТЫ ОПЯТЬ РЕФЛЕКСИРУЕШЬ?! ВТОРОЙ ЭТАЖ ПРОЛЕТЕЛИ, ТЫ ЧТО — БЕССМЕРТНЫЙ??????????

Этюд третий: Истукан. Драйв

— С ума взбеситься можно. Так прямо взял — и моргнул?

— Чтоб я сдох.

— Не нааадо… подыхать. А вот я попробую?

— Э! Не стоит.

— Да ладно, я одним глазком, — Ольга наморщила лоб и уставилась — одним глазком — в деревянные глаза деревянного истукана. С минуту покачивала головой вправо-влево, потом разочарованно заявила:

— Не хочет.

— Я пошутил.

— Тыыыы!

Большая, мягкая, якобы сердитая кошка прыгнула — я оказался на кушетке навзничь и укушенный.

— Ты все врал.

— Да.

— Не было никакого наваждения.

— Не было.

— И никаких джунглей не было.

— Никаких.

— И Африки никакой не было.

— Ее вообще не существует.

— Вот именно… что? Африка есть! Опять врешь?

— Нет.

— Она на карте нарисована!

— Это другая Африка. В которой я был, той не существует. Правда.

Танюха улыбнулась:

— Ну вас на фиг.

— Пральна. На фиг его.

— Да нет, я думаю — не врет. Состояние нужно особое.

— Ага. Травки хочешь?

Танюха молча слезла с дивана и подошла к истукановой морде. Эта морда мне снилась по ночам, в красном мороке вставала перед глазами, когда я был возбужден или рассержен. Я имел неосторожность посмотреть на нее (ох, уж этот апломб цивилизованного идиота!) два года назад. А ведь предупреждали старики: не надо…

— Не надо, Тань.

Она хмыкнула:

— Знаешь, что я думаю?.. Так ведь не бывает, чтобы только приобретать. Что-то находишь — что-то теряешь…

— Бывает! — заявила большая мягкая кошка. — Я вчера пятьдесят баксов нашла. На газоне. И не потеряла ничего.

— Не может быть! — я потянул зубами ее рукав. — Ты потеяла, пвошто ишо не жнаешь!

— …так вот: интересно, что мы потеряли, когда перестали быть каннибалами?

— Танькаа! Э, ну тебя, — Ольга задом, на четвереньках отползла в дальний конец дивана.

…Перед глазами у меня встала пляска тел, в ушах застучало сердце, во рту появился вкус крови, зашумело в голове…

…холодная вода в лицо.

Татьяна — с пустым стаканом в руке — смотрела мне в глаза. Изучающе так смотрела.

Не знаю, почему он выбрал меня.

Я только помню, что стоял над обрывом. Маленький осьминожек сердца рос, раздувался, раздвигал ребра, выбрасывал огненные щупальца, опутывал ими тело и пространство вокруг тела, хлестал воздух плетьми щупальцев, поджигал мозг, хватался за космос… Хотелось лететь и петь во все горло что-нибудь разухабистое, хотелось кого-нибудь убить — или умереть самому…

И когда я заглянул в глаза идола, то увидел в них свое отражение. В тот момент мы были чем-то одним… так мне казалось.

Мимикрия хищника, ожидающего жертву.

— А тепееерь! Я буду тебя топить, а ты будешь меня спасать.

— А может, наоборот?

— Нет. Я сказала, — Ольга опрокинула меня в бассейн. В горле — вода, во рту — мокрые волосы, я закашлялся, твердый прохладный сосок прикоснулся к щеке, пляска тел перед глазами, стук сердца в ушах, вкус крови во рту, в голове зашумело…

— Ааааа!

Ольга жмется в угол бассейна, глаза — по полтиннику.

— Ты…

На руках у Ольги — красные пятна. Выгибаясь, как кошка, большая мягкая кошка бочком выползает на бортик.

— Танька! Танькаааа!

И вот тут я протрезвел…

В саду Татьяны не было. Да я и не рассчитывал.

…Они не просто смотрели друг на друга. Они уже были друг другом — черноволосая девчонка и древний истукан.

Потом девчонка вздохнула полной грудью и исчезла.

Он тоже вздохнул, грубые борозды разгладились, деревянные веки прикрыли деревянные глаза…

Мы любим сентиментально. Как крокодилы. Мы ненавидим с нежностью иезуитов. Мы равнодушны до язвы, философичны до цирроза, мудры до маразма и жизнерадостны, как гниющий труп… пока осьминог внутри не зашевелится, пока не поднимется под самое горло бесшабашно-безбашенное желание летать и петь, убивать и быть убитым — болезненное желание быть живым…

Вы думаете — зачем я приволок это дерьмо с собой в Россию.

Так вот — я не брал его с собой.

Я бежал без оглядки, единожды ощутив на себе его взгляд.

Вот только он знал, куда я бегу. Он уже все обо мне знал.

Я всегда приглашаю по две девчонки. Мне так спокойнее.

Я не смотрю боевиков и триллеров. Порнушку тоже не смотрю.

Я стороной обхожу людей, которые мне несимпатичны. Не позволяю себе злиться.

Я ничего себе не позволяю.

Но выхожу на улицу — и вижу квадратные коробки домов.

Засыпаю — мне снятся стальные конструкции со множеством шпилей, на которые, как бабочки на булавки, насажены люди.

Просыпаюсь — шелест шин и капеж попсухи.

Включаю телевизор — улыбаются глянцевые лица телеведущих.

И мои изможденные мысли накрывает красной пеленой…

— Граждане пассажиры, при выходе из вагона не забывайте свои вещи. О вещах, забытых другими пассажирами, сообщайте…

Сообщить что ли? Да ну, лежит себе и лежит. Параноиками нас сделали. Черт с ней. Сами на конечной подберут…

Глядя в вагонное стекло, видишь три слоя мира одновременно.

Один слой — грязные разводы на стекле.

Второй — чернота тоннеля, что проносится мимо, летит в твое прошлое.

Третий — зеркальный, мир у тебя за спиной, в котором все как в жизни: мужик дрыхнет, развалившись, с открытым ртом; девчонка листает тетрадку; пожилая тетка что-то объясняет конопатому внуку, и…

…деревянный лик моего кошмара.

Уши? Взгляд? Тело? заливает полифония движения.

Хотя нет, это очертания кляксы на стекле, по форме похожи…

Клякса, похожая на череп.

Хотя нет… это он сам смотрит из тоннеля, оттуда, где будущее мимо поезда убегает в прошлое. Смотрит, и глаза его пульсируют, как тогда…

…грохот о вещах, забытых другими пассажирами…

Паника.

Нас было несколько человек. Откуда такая давка?

Падаю-затопчут-встаю. Нет — само встается.

Народ лезет наружу. Меня выносит наружу. Ударяюсь лбом о деревянный подбородок. Голова отскакивает, как футбольный мяч. То ли от истукана, то ли от моего тела. То ли его голова, то ли моя собственная. Отлетает прочь, как пробка от шампанского. Катится по тоннелю, люди спотыкаются об нее. Тело ползет за головой, тело впечатывают в стену, в ушах? глазах? на коже? — визг ополоумевшей вселенной. И я стою над обрывом, и мой космический осьминог втягивает щупальца, шипит, растекаясь по стене тоннеля, как масло по сковородке.

Короткое замыкание, что ли? Тело горит. Голову сплющивает чем-то. Космос рушится в бездну, на темнокожих голых стариков — космос сворачивается в клубок — космос коллапсирует.

Запах мускуса. Вкус крови. Небо в перламутровых брызгах. Сцены из прежних жизней.

Глаза истукана пульсируют, губы улыбаются.

Забирай меня! Забери меня… пожалуйста… я очень устал!

Смеется.