Семейщина

— Есть и выкуп! — перехватывая красу, крикнул Зуда. — Дружки, разливайте девкам по маленькой!

Отдавая красу, девки тихо запричитали:

Сколько да красотой да любовалася При родимой ли своей матушке!

— Вот она, краса! — размахивая яркой лентой, орал Зуда. Девичьи голоса печально соглашались:

Отлетела девья краса За горы, горы высокие…

Девкам подали по чарке вина, а в придачу Зуда положил на стол пять целковых звонким серебром.

Приехавших усадили за стол. Максима тиснули рядом с Секлетиньей в передний угол под божницу.

Все ели, пили, кричали, а жених и невеста, оба смущенные, красные, прятали от людей глаза, не смели ни на кого взглянуть, ничего не брали в рот, — до венчания, по обычаю, грех скоромиться.

Когда стемнело, Авдей и Пистимея благословили жениха и невесту иконой и караваем, отправили в церковь, где их ждал Ипат Ипатыч…

После венчания бурным потоком хлынуло веселье в избу Дементея Иваныча. Весь Кандабай сбежался поглядеть, как пируют Дементеевы на свадьбе своего большака…

Сменила Секлетинья девический платочек-косынку на праздничную кичку-лодочку из желтого, с цветами, платка, — навсегда уж, до смерти, обрядила голову в бабий наряд.

Семь дней и семь ночей кипела и бурлила гулянка, ночной морозный воздух раздирали раскатистые песни, крики перепившихся мужиков и баб…

Красивой, статной, прямой, как аккуратная молодая сосенка, вошла Секлетинья в новый для нее дом. Вошла молчаливо-застенчивой и работящей, как ее муж-хозяин, — словно добрая судьба позаботилась свести их друг с другом.

Без надсадных забот, без глупого шального веселья поползла по кочкам дней их молодая тихая жизнь…

Через два года Максима забрили в солдаты.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

1

Сползая под гору серокрышими домишками в три кривых улицы, в теснине крутых сопок приютился Петровский завод. Оползень улиц обрывается на берегу овального, в версту длиною, заводского пруда. У его плотины стремительно ревет поток, ниспадающий в огороженный частоколом широченный двор, где в небо вытянулась высокая, — издали кажется, вровень с сопками, — кирпичная труба. Она высится над поселком, как маяк в пустыне мохнатых бесконечных лесов и всегда лениво дымит грязным дымом. Угольная пыль, оседающая на верхних ярусах кирпича, вычернила в вышине за многие десятилетия несмываемое копотное ожерелье. По ночам над трубою вспыхивают искры, — и пропадают в черной выси, а рядом, пониже, над головою домны пляшет косматое пламя.

Завод тих и ленив, как дым из его трубы, спокоен — как сопки вокруг: ни лязга, ни стука, ни железного громыханья, ни суетни и криков людских. Лишь подойдя вплотную, услышишь приглушенный воркотливый шум огня, сливающийся с ревом воды у Запруды.

Стар завод: над заводской конторой прокопченная временем желтая вывеска, и на ней — 1789 год.

В царствование лиходейки Екатерины, пригнавшей семейщину в забайкальские горы и степи, раздули здесь, у руды, первый горн. Но не семейские сделали это, не они оседали по склону сопки возле пруда. Заводские вербовались из ссыльных, из каторжан, из бродячей мастеровщины. Это они, отпетые и безвестные, выкопали пруд, сложили печь, вывели трубу, начали возить руду на таратайках за двадцать верст. И стал завод плавить чугун, и пошли по базарам железные печные дверки, разная утварь — тяжелые горшки, могильные кресты и плиты, а для бурят — буддийские саженные боги и вершковые боженята. Утварь делалась грубо, топорно, выпускалась в малом количестве и среди населения не славилась. Зато широкой и печальной известностью пользовалось главное изделие завода — тюремные кандалы. Ими снабжал он нерчинские сереброплавильные заводы и рудники, где работали каторжане. Да и на самом Петровском заводе многие мастеровые гремели у печей и горнов кандалами собственного изготовления. В кандальном звоне Сибири забайкальские, петровские кандалы слышались не реже уральских, присылаемых издалека.

Помимо кандалов и всякой утвари Петровский завод выпускал всевозможный рабочий инструмент для тех же нерчинских рудников — ломы, кайлы, лопаты. Так на кандалах и лопатах и выезжал завод долгие десятилетия. Родившись в первый год великой французской революции, петровские кандалы пережили многих царей — и русских, и французских, и всяких.

Видал завод у своих горнов и царевых именитых опальников — декабристов. Случалось это, однако, довольно редко: ссыльные декабристы-дворяне постоянно нанимали за себя отработчиков из каторжан-мужиков. Сюда, в Петровский Завод, были сосланы второстепенные участники декабрьского восстания, — главных вожаков царь Николай Палкин повесил или упрятал в каторжные тюрьмы Восточного Забайкалья. Там декабристы страдали и работали наравне с остальными каторжанами. «Во глубине сибирских руд храните гордое терпенье», — писал им Пушкин. Здесь же, в Петровске, они пользовались относительной свободой, хотя и жили в остроге, подчиненные особому коменданту генералу Лепарскому, специально к ним приставленному, писали воспоминания, просвещали народ.

Некоторые из декабристов жили здесь до конца дней своих, и хоронили их на общем кладбище — за церковью на голом бугорочке. До сих пор петровчане с уважением останавливаются перед скромной могилой Ивана Ивановича Горбачевского, — другие, к сожалению, неизвестны. До сих пор высится над прудом большая церковь, выстроенная на деньги ссыльных декабристов. На кладбище, перед церковью, на высоком холме, стоит склеп с часовенкой и большой чугунный крест. В склепе похоронена Александра Григорьевна Муравьева, жена автора декабристской конституции Никиты Михайловича Муравьева, две ее дочери и младенец Натальи Дмитриевны, жены опального генерала Михаила Александровича Фонвизина, племянника знаменитого драматурга, — той самой Натальи Дмитриевны, с которой великий поэт писал в «Онегине» образ Татьяны. Отбывавший в Петровском Заводе каторгу художник Поджио, итальянец по происхождению, нарисовал в память Муравьевой на внутренней стене часовенки мадонну с ребенком на руках.

На вершине высокой горбатой сопки, в щербине сосен, гвардейский офицер-каторжанин Михаил Сергеевич Лунин поставил видимый издалека деревянный крест. Обшитый белой жестью, он горит в солнечные дни ослепительным серебром. Круто бежит к тому кресту заросшая буйным сосняком дорожка-просека. По этой дорожке декабристы часто взбирались на самую макушку. И до сих пор петроване любят совершать туда прогулки и зовут ту сопку Лунинской.

Пришлый люд оседал вокруг домны крепко, строил избы, заводил птицу, овец, коровенок, а также коней — руду возить.

Не перекипела, однако, каторжанская бродяжья, кровь… Худая молва шла о мастеровщине в семейских, да и несемейских, окрестных деревнях: воры, пьяницы… поножовщина и разбой по ночам. Оставаясь в Заводе на ночлег, мужик опасался высовываться за ворота постоялого двора, крестился и шептал:

— Варначьё… помилуй бог! Спать не доведется, — кабы коня не увели…

Гуляла мастеровщина буйно и безрассудно, — чужой под руку не попадайся. Зимою на скованном сорокаградусными морозами звонком пруду заводские парни шли стенка на стенку, — кому руки вывертывали, кому голову клюшкой проламывали.

Самые обыкновенные слова петровские жители выговаривала куда как чудно:

— Делат… знат… прыгат…

— Одно слово — петроване, посельга, варначье отродье! — насмехались над заводскими меж собою семейские.

2

В ту пору, когда провели чугунку и мимо Завода загремели поезда, — похлеще жизнь закрутилась. Народу на базаре стало куда гуще, — начали люди из дальних мест за мукой, за кожами, за скотом и маслом наезжать. И двинулась семейщина обозами на базар… Один за другим вырастали постоялые дворы, невесть откуда зачастил на петровский базар купеческий торговый народ.

В ту самую пору и поселились в Заводе читинские купцы Кельманы, а за ними потянулись и другие торгаши сибирские — десятками семей — на легкий торговый заработок… понастроили лавок, понавезли для семейских мужиков и для мастеровщины всякого что ни на есть товару.

Юркие купчики зашмыгали по деревням, перехватывали возы на дорогах, кадками скупали желтое, со слезою, масло, грибы, сотнями пятериков везли муку, мороженые бараньи туши, тулуны кедровых орехов… в иных деревнях пооткрывали лавки, сажали торговать своих людей. Забирались они и в улусы, к бурятам.

Торговля у Кельманов с годами завертелась бойкая. Уж многие села были опутаны цепкой паутиной агентов, задатков, контрактов, заманчивых обещаний. Сам старик Кельман — седой, носатый, жилистый — безвыходно сидел с дочками в заводской лавке на людном базарном месте, а деревенскими делами заворачивал старшой его сын Мосей, — толстый, с жирных перстов будто сало каплет, голова волосатая, бородой зарос от самых ушей: бриться некогда, замотался в разъездах. Борода у Мосея густая-прегустая — не продерешь, но не мужицкая, не свисает от губ, не растет волос книзу, а по щекам и подбородку будто мхом стелется.

Зашевелилось и начальство, заставило мужиков дороги меж деревень ладить. Тракт потянулся от Завода на Харауз, а там раздваивался: один пошел через Никольское на Хонхолой, на Мухоршибирь, на Заган, под самую Кяхту, до Чикоя, до границы, другой от Харауза повернул влево на Обор и через заимку Ивана Финогеныча — на Малету, Олентуй, Муравли, через семейские большие деревни, через вертлявую речку Хилок — ей же не видно ни конца, ни краю, в нее же и Обор бежит. В Урлуке оба тракта сомкнулись в многоверстное проезжее кольцо. По тому кольцу в обе стороны зашныряли купчишки, семейские, чикойцы, потянулись буряты в островерхих шапках на трясучих своих одноколках.

И кончилось для Ивана Финогеныча долголетнее безлюдье. То чикоец прогромыхает мимо зимовья, то купец какой чай пить заедет, то еще кто. Взад-вперед народ шляется.

Однажды на Обор прискакал начальник в фуражке с темно-зеленым околышем:

— Заехать, дед, можно?

— Милости просим… только я без бабы.

— Бобыль, значит?

— Бобыль и есть… Чего пожарить — уж не обессудьте.

— Да как же ты, чудак этакий, живешь-то?

— Да так и живу. Что мне не жить — хлеб, молоко, мясо, сын из деревни доставляет. Самовар есть…

— Умерла баба-то?

— Давненько уж…

— А к сыну почему не уйдешь?

Не ответив, Иван Финогеныч махнул рукой: не спрашивай дескать, — долгая песня.

— Ведь этак одичать можно! — засмеялся чиновник и, увидав, какой легкостью старик поднял на стол ведерный самовар, вдруг спросил: — А не хочешь ли, дед, почтовым ямщиком поработать?

Иван Финогеныч отрицательно покачал головою.

— Нет, ты послушай. Почта из Петровского пойдет через твою заимку. Ямщиков еду набирать. Тебе это дело было бы в самый раз. Гоньба невелика: до Малеты, что сразу за хилоцкой переправой, восемнадцать верст, до Харауза — двадцать пять. Две поездки в неделю туда и обратно — и вся недолга. Ну, пассажиры по казенной надобности… Лошади-то, наверно, есть?

— Как не быть. Добрые кони у нас.

— Ну, вот и соглашайся. Условия у нас хорошие. Заработком будешь доволен. Сын, верно, дуется, что без дела сидишь, доходу не приносишь.

— Что верно, то верно, — раздумчиво улыбнувшись, ответил Иван Финогеныч. — Какой с меня доход: ну, рыбу ловлю, зверя бью, кожи когда мну, за шишкой в хребты езжу… Только и работаю, что в сенокос. Силенка еще есть…

— Так, значит, берешься?

— Отчего бы и не взяться, — вымолвил медленно Иван Финогеныч.

И впрямь, какая от него корысть семье? Разве что Дёмше глаза не мозолит… заимошник!.. Рыба, деготь, охота… Ему на миг показалось, что длинные, неловко брошенные на колени руки его зачесались от долголетнего безделья, по настоящей работе стосковались. Показалось, что и тоска на сердце, и праздные мысли — все от безделья.

— Отчего бы не взяться, — повторил он. — Ладно. Поеду к сыну за конями.

Так Иван Финогеныч стал ямщиком…

На деревне он обзавелся высоким с козлами ходком-тарантасом, к зиме оборудовал почтовую кошеву.

Первые же месяцы почтовой гоньбы принесли Ивану Финогенычу не мало новых знакомств и свежих впечатлений. Встряхнулся старик, в поездках весело поглядывал с козел… Дорога все перекатная, увалами, дабанами. На спусках того и гляди понесут кони, а он хоть бы что — мурлычет невнятную песню или с почтарями разговор ведет. Чуют кони, какая рука их держит.

Полюбился Иван Финогеныч почтарям — веселый старик, проворный, а главное, силища в нем непомерная. Прикатили как-то почтари с чужим ямщиком на полустанок парой, — полустанком стали величать оборскую заимку, — и пока чаевали, он запряг лошадей и перебросил кожаный баул из ихней телеги в свой ходок… Выходят почтари во двор и просят:

— Помоги, дед, груз перетащить.

— Эвона, хватились!

Глянули почтари и приезжий ямщик — пуста телега, а в стариковском ходке баул вытянулся.

— Да в нем восемнадцать пудов!

— Не весил, паря. Може, и двадцать. Не мое дело. Подивились приезжие этакой силище, с уважением оглядели длиннорукого деда.

С той поры пошла про оборского ямщика громкая слава: первый силач в округе, поищите такого.

— Тебе, дед, жениться впору. Молод ведь, чего без хозяйки мыкаться! — смеялись почтари.

Задумался Иван Финогеныч. Пожалуй, правы ребята: сам с конями, а за избой некому присматривать. Не мужицкое это дело — самовар каждому проезжему ставить, на стол сбирать. К чему утруждать себя каждодневной заботой о щах, о разной еде, о ботвинье, докучать Демшиной Устиньюшке?

Крепко взяла Ивана Финогеныча дума о бабе. «Ладно ли?» — тысячу раз допрашивал он самого себя… Наконец решился: поехал в Бичуру, по указке знакомого ямщика посватался к бабе-вдовухе, повез ее на Обор.

— Мне стряпка надобна, а не то што… — в который раз объяснял он ей дорогой. — Хозяйка нужна: чушку и ту держать не могу… Хвалили тебя: кукобливая.

— Кукоблива аль нерадива, сам увидишь, — кивала огромной кичкой широкая баба.

— Палагеей, говоришь, зовут? — чтоб не молчать, заговорил снова Финогеныч. — Покойница тоже Палагея была.

— Вот и ладно. Не привыкать стать к новой кличке, — смеясь, отозвалась баба.

Впервые после смерти жены ложился, в этот вечер Иван Финогеныч под теплый бабий бок. Под овчиной — не скудный нагрев от собственного сухожильного тела, а настоящий, с потным волнующим духом. И старинная кровать уже не казалась ему бобыльской койкой.

— Одначе твердо спишь ты, — поежилась на жестком шершавом потнике Палагея.

— Сызмальства так… не привычен я иначе. Ни в жизнь ничего под себя не подкладывал опричь потника… Здоровше так-то.

Палагея вздохнула и завозилась.

— Не терпишь каляной постели? — хохотнул Иван Финогеныч. — Дай-кась ладошку под тебя подсуну…

— Грех-то, старый леший! — прошептала Палагея.

— Обкрутимся ужо… к уставщику как-нибудь съездим в деревню, — отозвался Финогеныч.

Утром, наблюдая из окна, как старик обтесывает новую комягу, Палагея всплеснула руками, распахнула окошко:

— Батюшки светы! Финогеныч, никак ты с первой же ночи опупел, не в той руке топор держишь.

— В той самой, — поднял он голову от комяги.

— Левша?!

— Как есть. С малых лет. Камня правой рукой не кину.

— Что же ты раньше не сказывал!

Почувствовав в этом возгласе укор и беспокойство, — Иван Финогеныч пожал плечами, уставился на жену:

— Кто опупел — не ты ли? Разве о такой чепухе вспомянешь? Ну, левша и левша. Не век же думать об этом… Что с того?

— Знала бы, не пошла за тебя. У нас в Бичуре левшаков горемыками считают… Не будет мне радостной доли в этом месте.

Иван Финогеныч расхохотался на весь двор.

3

— И какую хворобу на старость затеял! — поморщился Дементей Иваныч, когда батька приехал с Обора отделять для себя овец, коров, свиней, кур.

Недовольство его было так велико, что он с трудом заставил себя гулять на отцовской свадьбе. За свадебным столом он сидел мрачный, голубые глаза его зло ели мачеху, — не скрывал своего отношения к этой запоздалой женитьбе.

— Серчает Дементей, — переговаривались шепотом мужики..

— Лишний рот в хозяйстве!

— Лишний? Аль из-за сына век старику неприкаянным быть?