Воспоминания о Рудольфе Штейнере и строительстве первого Гётеанума

(Из письма к Бугаеву от 8 июня 1912 года)

"Уже несколько лет я испытываю большой интерес к Рудольфу Штейнеру, он мне близок. Я изучил его книги. (…) Хотя мне не нравится его стремление уподобить мистику науке и сделать оккультизм чем-то естественнонаучным в духе Геккеля, (…) однако я считаю его выдающимся человеком, значительным явлением. (…) Я охотно поехал бы в Мюнхен ради встречи с ним, но это невозможно. (…) Я считаю оккультизм одной из основных проблем нашего времени. В личности Штейнера проявляются в обостренном виде старые, тысячелетние судьбы оккультизма. Лучшая книга Штейнера-"Как достичь познания…". Ей присуща удивительная ясность и последовательность в мыслях. В связи с ней у меня есть вопросы, на которые Вы сможете мне ответить благодаря Вашему близкому знакомству со Штейнером. (…) Оккультизм Штейнера считается формой христианского гнозиса. Почему весь этот путь (путь посвящения) идет "снизу вверх", — только через человеческое усилие, без благодатной помощи сверху? — Тайна человека не отделима от тайны Христа; человеческая природа не только тварная. Она причастна Божественной природе через Богочеловека. Эту тайну христологии открыли мистики, а у Штейнера никакой христологии нет, поэтому его антропософия неверна. Что это значит? (…) Другой вопрос: почему в конце концов он отрицает дионисийскую силу, инстинктивно-бессознательный жизненный элемент? (…) Почему он такой рационалист? (…) Наконец третий вопрос: признает ли Штейнер творческое в качестве абсолютно изначального, признает ли творение никогда не бывшего через человека? Не является ли путь посвящения неким пассивным обучением (…) какой-то древней, статичной на протяжении многих тысячелетий, творчески не возрастающей мудрости?

В моих глазах священство непоколебимо, его не может затронуть никакая революция. (Я человек церковный.) Но пророчески-творческая область свободна и не может быть скована консервативно-священническим духом".

Во втором письме из Москвы, датированном 9 декабря 1912 года, он пишет, в частности, следующее:

"Этим летом и осенью я много читал и перечитывал Штейнера. Внутренне многое для меня прояснилось и было заново осознано. Во многом я против штейнеровского пути. Но у меня нет враждебности к нему. (…) Я придаю ему огромное значение и вижу в нем симптом великого космического поворота, обращения к тем тайнам Космоса, которые до сих пор были скрыты как от Церкви, так и от науки. Я ощущаю содрогание физического бытия. Налетает сильный космический ветер, и человек может быть унесен космическими вихрями, если он будет и впредь оставаться в неведении. (…) Но необходима также религиозная опора, чего штейнеризм не дает. На путь оккультного познания космических тайн нужно вступать со Христом. (…) Меня очень заинтересовали первые гносеологические сочинения Штейнера, его книги о Гёте, — мои собственные мысли удивительно созвучны ему. (…) Я тоже считаю познание внутренней, творческой силой бытия".

Бердяев не замечает, что этой своей последней фразой он опровергает упрек в адрес штейнеровского оккультизма, высказанный им в предыдущем письме. Он мог бы подкорректировать и прочие упреки, — особенно после своей поездки в Гельсингфорс. Вместо этого в своей автобиографии в связи с воспоминаниями о встрече с Рудольфом Штейнером он избирает пренебрежительный тон превосходства. Так человек проходит мимо того, что могло бы оказаться ему — в соответствии с его существом — ближе всего.

Поездки на курсы лекций Рудольфа Штейнера

В Гельсингфорсе мы остановились в той же самой гостинице, в которой предстояло жить доктору Штейнеру. Постепенно образовалась группа примерно из тридцати русских, — нечто ироде "русской провинции". На длинной деревянной станционной платформе, — уже в такой близости от России, — мы пережили счастье от возможности встретить с цветами тех, кого ожидали. Фрейлейн фон Сиверс была ослепительно хороша, доктор Штейнер — сердечен и серьезен в своей обычной любезности. — Мы полюбили прогулки по пляжу в прекрасные белые ночи; множество разговоров велось со старыми и новыми друзьями.

Среди них выделялся своим нервным возбуждением философ Бердяев, для которого Бугаев выхлопотал разрешение прослушать с нами этот цикл доктора Штейнера. Невероятная смесь надежды, изумления и отрицания бурлила в нем. Он знал, что утратил бы значительную долю самоуверенности, предоставь он доктору Штейнеру место в своей душе в соответствии с чувством истины. Мучимый разладом, он в возбуждении пробегал все белые ночи по берегу моря.

С величайшим волнением ожидал доктора Штейнера еще один друг — Александр Поццо, за которым была замужем моя сестра. Ему предстояло увидеть доктора Штейнера впервые.

Уже вскоре после приезда доктора Штейнера нас позвали к нему. Он сразу сказал, обращаясь к каждому из нас в отдельности: "Я прошу Вас прийти завтра в лекционный зал на эзотерический урок". Так для меня отпал долго мучивший меня вопрос: имею ли я право находиться вблизи него, если, как мне казалось, я веду себя иначе, чем он от меня ожидает. (Только спустя четыре года после этого мы обсудили это недоразумение.)

От нашего дорогого друга Поццо мы узнали, что он обратился к фрейлейн фон Сиверс с такими словами: он приехал не в качестве приверженца антропософии, поскольку у него еще есть сомнение, не антихрист ли доктор Штейнер. Этот вопрос задавали себе многие религиозно настроенные русские. "Ну, проверьте это, — ответила фрейлейн фон Сиверс, — и если Вы сочтете обоснованным Ваше недоверие, то имейте также мужество сообщить нам это". Однако открытость Поццо непосредственным впечатлениям позволила ему навсегда обрести полное доверие к доктору Штейнеру.

Эзотерические уроки стали для нас как бы медитацией, проводимой самим Рудольфом Штейнером. Возникали новые отношения с ним и с руководимым им кругом. Сильное действие оказала лекция, которую он прочитал специально для русских слушателей курса.

На обратном пути мы проехали через Москву без остановки, с одного вокзала на другой. Как хороши были золотые купола ее церквей, ее домики, дремлющие в садах, ее старые дворцы! Я навсегда прощалась с этой Москвой. Моя мать устроила для нас временное пристанище в новом, еще только строящемся большом доме, — уже не в том деревянном домишке, где два года тому назад нас мучил стихийный дух. Вид был прямо на лесок, где росли древние липы, принявшие самые удивительные формы благодаря причудливой игре природы. Было чувство, как будто ты в сказочном мире, в окружении разнообразных стихийных существ, материализовавшихся в деревьях; тревожно-жуткое сквозило в приветливости зелени и очаровании цветов. Бугаев не находил себе покоя в этом месте. Его нервозность росла также из-за постоянно осложняющихся отношений с друзьями по литературному миру.

Поэтому мы были рады тому, что судьба дала нам возможность проводить время в основном в Германии.

Снова Германия (Мюнхен, 1913 год)

В приветливом Мюнхене мы встретили множество старых и новых друзей. На этот раз ставились третья и четвертая драмы-мистерии (без драм Шюре). Во время представлений мне довелось сидеть рядом с Эдуардом Шюре. Крупный, красивый тип писателя старого поколения. Пожилой господин то и дело засыпал; будили его только резкие повороты в ходе действия: "C'est bien, c'est tres bien, — бормотал он, — c'est comme chez moi"… и вновь впадал в сон. Мой бессильный гнев не доходил до него. Тем не менее, несмотря на неблагоприятное впечатление, надо было почтительно относиться к той великой судьбе, которая связана с этой личностью.

Сколь трагичным был конец последней драмы-мистерии: распалось все то, что должно было основать новую общину. У учеников Бенедикта осталась лишь способность узнать Аримана. Имело ли это какое-то отношение к будущему? — Пятую драму-мистерию (ее тема — Дельфы) предполагалось ставитьв 1914 году в будущем Иоанновом Здании в Дорнахе.

В тот раз нам посчастливилось долго пробыть у доктора Штейнера. После того как он просмотрел и обсудил мои рисунки, разговор перешел на глиптотеку. "А Вы встретили там Толстого?" — внезапно спросил он у меня. Я ответила утвердительно с большим удовольствием, так как меня много лет занимало сходство Толстого и Сократа; его вопрос был мне понятен. "Я не понимаю одного — почему он снова притащил с собой свою Ксантиппу", — сказала я. "Но графиня Толстая никакая не Ксантиппа!" — возразила фрейлейн фон Сиверс. "Нет, нет, она настоящая Ксантиппа", — сказал он безучастно. Во всяком случае это соответствовало моему впечатлению при знакомстве с ней. Все это я сочла, однако, за шутку.

Доктор Штейнер приглашал нас к себе еще раз во время этого второго пребывания в Мюнхене. Из моей памяти выпало то, о чем тогда говорилось, но его образ остался незабываемым: вот он спокойно сидит в маленьком темно-синем помещении; на коленях книга, покрытая иероглифами, мягкий свет свечи, дневная суета где-то далеко… Здесь царит покой, в котором теплый взгляд его широко открытых глаз прослеживает через тысячелетия пути судьбы.

Важным событием стало первое эвритмическое представление, организованное Лори Смит. Были показаны различные групповые упражнения. Несколько молодых людей в белом продемонстрировали упражнения с палкой. Большое впечатление произвело переведенное Лори Смит на язык эвритмии стихотворение Гёте "Харон". На ней было желтое шелковое одеяние, в руке — золотой молоток, которым она размахивала и в определенных местах стихотворения ударяла о пол.

После мюнхенских спектаклей мы поехали в Христианию (Осло), чтобы ожидать там лекций Рудольфа Штейнера о "Пятом Евангелии". Поэтому день закладки дорнаховского Здания — 20 сентября 1913 года — мы встретили вдали от Дорнаха. Но непонятно почему, этот день имел для нас исключительное значение. В тот же самый вечер по указанию доктора Штейнера была основана московская "ветвь" Антропософского общества.

В Норвегии

Скудна и одновременно величественна северная природа, — особенно благоприятна она для духовной работы. Еловый лес, скалы и воды — все свидетельствует о чем-то другом, — не о болезненном томлении, ощущаемом в русской природе. В вечерних красках на фьорде как бы сквозит таинственный лик, распростертый над миром…

1 октября начался цикл о Пятом Евангелии. В ходе лекции постепенно исчезал банально обставленный зал с нарисованными на потолке голубями. Голуби упархивали прочь, а на нас сверху опускалось что-то вроде небесного сюда, населенного существами из света. А внизу под нами выстраивались в ряды те, кого мы не видели, но чье присутствие можно было почувствовать.

В центре — Рудольф Штейнер, такой нежный и хрупкий в своем черном сюртуке; взгляд его широко открытых глаз был устремлен в одну цель. Так он извлекал наружу те сокровища, которые скрывались в мировой истории на протяжении двух тысячелетий. Из-за того, что он сам бьшал глубоко потрясен, ему иногда отказывал голос, слова произносились с трудом и звучали неуверенно.

В конце цикла мы стояли в своем углу как оглушенные. Он издали поспешил к нам, чтобы вновь пожать нам руки и поинтересоваться нашим впечатлением. Но что здесь могли бы выразить слова!

Чудесной была совместная поездка в горы. Маленький поезд не торопился, часто и подолгу стоял на станциях. Можно было прочувствовать подъем в горы, ощутить пьянящую чистоту воздуха, разглядеть прозрачность красок, мерцание зеленовато-голубых сланцевых скал. Мария фон Сиверс пришла в наше купе; она рассказывала о северной природе и ее певце Ибсене, пробившемся из душевной скудости к духовной высоте. (Андрей Белый в своих "Записках чудака" называет ее "сестрой", — к великому смущению его издателя.) С помощью этого разговора Мария фон Сиверс хотела разрядить то напряжение, в котором с момента окончания цикла находился Бугаев.

Незадолго до смерти он сообщает в своей автобиографии о том, что важнейшие события его жизни происходили в октябре 1913 года. Происходили они внутри него.

Берлин в 1913-14 годах

На этот раз в Берлине мы поселились в приличном пансионе. Держали этот пансион две маленькие пожилые дамы, которые готовили нам отвратительную вегетарианскую еду. Есть мясо стало тогда для нас невыносимым. Наша соседка госпожа Христофорова заботилась о цветах и пирожных. Вскоре в Берлине устроились также моя сестра и Поццо.

Первые зимние месяцы проходили тоже под знаком Пятого Евангелия. Доктор Штейнер читал лекции на эту тему в разных местах, привлекая все новые данные духовных исследований. Самыми захватывающими оказались мюнхенские лекции о "трех встречах" на пути к крещению. Возникало чувство непосредственного присутствия среди сурового ландшафта Иудеи, знакомого нам по совершенному путешествию; но теперь он был пронизан светом разыгрывающихся там событий.

Доктор Штейнер дал нам новые указания относительно нашей внутренней работы, — в качестве начала того пути, основания которого, как он сказал, были уже заложены. Эти новые задания пробудили в Бугаеве богатый мир образов, к которому его всегда влек поэтический дар, но теперь этот мир имел для него еще большее значение. Поначалу мне пришлось помогать ему делать рисунки, впоследствии он самостоятельно рисовал и раскрашивал свои образы, благодаря чему они стали оригинальнее. Но все это не оказало никакого действия на его нервозность.

Приходили все новые слухи о начале работ над Зданием в Дорнахе. Для нас было очевидно, что мы тоже посвятим себя этому делу. По поручению Рудольфа Штейнера Мария фон Сиверс сообщила мне, что я буду работать над цветными оконными стеклами. Некоторые образцы для них мы вместе с одной известной художницей видели в помещении "ветви" на Моцштрассе. "Какая безыскусная символика!" — сказала тогда художница. Я же увидела в композиции смелый, новаторский стиль, который, как и в случае драм-мистерий, восходил непосредственно к духовному.

Говоря об этом новом жизненном этапе, надо еще рассказать о разрыве с одним старым другом. Мы получили письмо от Эллиса, который сообщал нам, что он выходит из Антропософского общества и расстается с доктором Штейнером. Этот последний не то, чтобы преуменьшил роль Люцифера в мировом развитии, — в чем Эллис его раньше упрекнул: напротив, его ошибка якобы состояла в приписывании Люциферу вообще какой бы то ни было роли; и вот теперь он, Эллис, распознав это, прибегает к покровительству Пресвятой Девы в недрах католической Церкви. От Нее ждет он спасения для себя. — Вступать в дискуссию с ним не имело никакого смысла. Мы поехали в Штутгарт, только чтобы отвезти ему тетради с его вопросами и ответами доктора Штейнера. Эллис швырнул их нам через приоткрытую дверь. — Около года спустя в одном из московских издательств (которое было основано главным образом благодаря Андрею Белому) появился под название "Vigilemus!" памфлет Эллиса, направленный против Рудольфа Штейнера. Так закончилась решающая глава этой столь трагической судьбы.

Вскоре в Берлине состоялось общее собрание Антропософского общества, во время которого мы впервые увидели на фотографиях пластические формы модели Здания, колонн, капителей с подвижными архитравами над ними (это был совершенно новый строительный стиль). Руки рвались к работе: хотелось благодарить за то безмерное счастье, которое выпало на нашу долю. Это было начало новой культурной эпохи, — великое время. Над Европой все сильнее сгущались роковые тучи, и в душной предвоенной атмосфере, словно в кошмаре, мчалась на бешеном холостом ходу жизнь современной цивилизации. Но кто думал об этом? Также и нам, предчувствовавшим надвигающуюся беду и потому искавшим путь к Рудольфу Штейнеру, это апокалипсическое настроение не казалось актуальным из-за полноты все новых духовных откровений. Доктор Штейнер был тем самым человеком, кто вновь и вновь пытался встряхнуть нас, предостеречь и призвать к большей бдительности. В его словах звучал глубочайший трагизм, бесконечно трогательная боль перед испытаниями, предстоящими человечеству. Нельзя было терять ни единого мгновения; пока время еще позволяло, надо было сказать все. Дух захватывало от той энергии, с которой он вел нас в светоносный мир спиритуального знания, как бы восходя в полете все выше и выше.

Тогдашние переживания лучше всего выразились в словах Христиана Моргенштерна из его стихотворения, посвященного Рудольфу Штейнеру: "К красоте ведет твое дело". — "Головокружительное чувство", о котором поэт говорит, что оно поднимает высоко над грозными облаками в область света, своей кульминации достигло в лейпцигском цикле "Христос и духовный мир". После того как в "Пятом Евангелии" нас ввели в те события, разыгравшиеся в мире перед крещением, с которыми был связан путь Иисуса, — теперь для нас прояснились сверхчувственные события, сопутствующие схождению в мир и воплощению космического Существа Иисуса, — Существа, Которое в предшествовавшей всемирной жизни определяло наше человеческое становление.

В один из тех дней состоялся утренник, во время которого Рудольф Штейнер произнес речь, посвященную Христиану Моргенштерну. Большой, празднично украшенный светлый зал составлял для этого события прекрасный фон. Христиан Моргенштерн, закутанный в шубу, — в его взгляде и лике уже сквозила близкая смерть, — слушал, как Мария фон Сиверс в первый раз читает его стихотворения из цикла "Мы нашли тропу".

В Дорнохе

Сияющий зимний день, почти такой, какие случаются высоко в горах, застала я в Дорнахе в феврале 1914 года. Склоны были покрыты глубоким снегом, который сохранялся на протяжении целого месяца при сухом, прогретом солнцем зимнем воздухе, — редкость для этой местности. Воскресный покой царствовал на холме, который был заметен уже издалека из-за высоких строительных лесов. В их пронизанных солнечным светом сквозных формах, возвышающихся над бетонным фундаментом, уже намечался двойной купол. В сопровождении незнакомого голландца я вскарабкалась наверх по выложенным спиралью доскам, которые образовывали внутри между лесами примитивную лестницу. Эти леса выполняли роль форм будущего внутреннего пространства Здания; вокруг них вскоре должны были вырасти его стены.

Вновь спустившись вниз, я встретила перед деревянным бараком — столярной мастерской — доктора Штейнера. В шубе и высоких сапогах он возвращался с работы над наружными моделями, которые располагались в небольшом помещении позади столярной. Он бережно вел под руку Марию фон Сиверс, укутанную в беличью шубку. — "Она растянула себе ногу, надо быть с этим внимательными, — сказал он. — А что, Бугаев остался в Базеле?"

Когда на следующий день мы с Бугаевым шли сюда из Арлесгейма, нам навстречу в чистом зимнем воздухе уже издалека доносился через заснеженные поля оживленный стук молотков с лесов Здания; удары о деревянные балки были мягкими и ритмичными. Более трехсот рабочих трудились на лесах и в прилегающей к Зданию столярной мастерской. Примерно восемнадцать членов Общества руководили работами и осуществляли надзор. Мы встретили их всех, когда они вместе с доктором Штейнером сосредоточенно наблюдали за тем, как стройное, свинченное из досок ребро, покачиваясь в воздухе, направлялось на свое место, где его устанавливали на строго вертикальный участок деревянной стены. Эти деревянные стены, стоящие на бетонном фундаменте, состояли из толстых балок, лежащих горизонтально одна на другой. К вечеру уже были установлены несколько купольных ребер. И теперь также распознавались первые очертания малого купола вместе со стеной восточного помещения, как бы намекая на то, что за этим последует.

Работа продвигалась с невероятной скоростью. Быстро выросли стены большого купола, а через несколько дней появилась внешняя форма двух взаимопроникающих пространств. Затем сюда добавились два боковых флигеля, а ребра купола были устланы гибкими, блестящими досками.

Вскоре после нашего прибытия мы были приглашены на обед доктором Гросхайнцем и его супругой. У них в старом Бродбекхаусе (впоследствии — "склон Рудольфа Штейнера") жили Рудольф Штейнер и Мария фон Сиверс. Беседа велась в основном хозяевами дома.

Строители Здания

Время для художественных работ еще не настало. Только два художника — Хайнц Митчер из Кёльна и Освальд Дубах, русский швейцарец, помогали доктору Штейнеру разрабатывать пластические мотивы для наружной отделки Здания. Похожий на великана швейцарский юноша Поль Бэй рассчитывал для столяров профили, по которым в будущем склеивались архитравы из прочных деревянных досок примерно шестисантиметровой толщины. Тадеуш Рихтер, обходившийся без шляпы и пальто, перемещался взад и вперед между Дорнахом, Парижем, Силезией и Берлином, подготавливая порученную ему будущую работу надоконными стеклами. Ходило много анекдотов о его смешной манере ругаться по-польски. Предполагалось, что я ему буду помогать. До того мы должны были с моей сестрой, которая вместе с Поццо вскоре приехала ко мне в Дорнах, калькировать и раскрашивать строительные планы в архитектурном бюро (впоследствии "Дом Ханси").

Несколько архитекторов работали и дискутировали в слишком тесном для них помещении верхнего этажа. Сюда нередко заглядывал главный архитектор Шмид-Куртиус, человек с мечтательным взглядом, с трудом выносящий величие своей задачи. Молодой вспыльчивый крестьянин, миролюбивый Мозер из Штутгарта, Эрнст Айзенпрайс, еще совсем молодой, — вот о ком я вспоминаю. Позже к ним прибавились Герман Ранценбергер и инженер Энглерт: они держались как правило в стороне от архитекторов, но постоянно были окружены другими строителями; затем господин Кобер со своей женой, которые уже давно жили в Арлесгейме; Ледебур — голландец, помогающий Тадеушу Рихтеру; Зеефельд, кому поручили рассчитываться с рабочими; пожилой Лидфогель, заведующий столярной мастерской; я думаю, там уже был и Кригер. Несколько позднее появилась в роли секретарши маленькая язвительная фрейлейн Хове из Прибалтики. Таков был почти весь тогдашний состав строителей. — У архитекторов я никогда не встречала доктора Штейнера, но вряд ли он не был осведомлен о том, что происходило в бюро. Например, однажды архитекторы развесили пять-шесть набросков в натуральную величину для предложенного им оконного триптиха. Он выбрал набросок Мозера и кое-что в нем поправил.

Бугаев был приставлен к господину Зеефельду в качестве помощника при расчете жалования рабочим. Для сына математика, который сам однако был поэтом-символистом, числа представлялись чем-то мистическим и вызывающим почтение. Они всегда до крайности возбуждали его, и я видела, как лукаво улыбался господин Зеефельд при разговоре о их совместной работе. Она продолжалась также не долго.

В марте мы опять последовали за доктором Штейнером — на лекции в Мюнхен и Вену. Хотя их темы не были непосредственно связаны со Зданием, тем не менее Здание и его миссия предстали в этих лекциях в еще более ярком свете. Но в словах Рудольфа Штейнера прозвучало пугающее предостережение: "Если нам будет дозволено завершить его…" — Разве это было под вопросом? — От впечатлений, полученных в Вене, осталось грустное настроение, — как от обреченной, преходящей красоты.

По возвращении мы встретились с новым обликом Дорнаха. На лугах, освобожденных от снега — цветущие вишни! Если идти к северу от территории Здания через небольшой ручей, разделяющий два кантона — Золотурн и Базельланд, то "дощатый путь" вел вверх по лугу к дому, где госпожа Дубах-Маликова за один франк готовила простой, но хороший обед. Помимо уже названных художников Хайнца Митчера и Освальда Дубаха приехали еще новые строители. Это были: Ханс Штраус — красивая, энергичная голова с детским открытым взглядом; тонкая блондинка — его жена и ее более полная сестра (они должны были вырезать одну и ту же каплевидную форму в большом куполе — справа и слева; одна оказалась стройной, а другая — широкой, но доктор Штейнер одобрил обе. Конечно, все это произошло позднее).

Вместе с госпожой Дубах-Маликовой приехала ее сестра госпожа Ильина, которая впоследствии занималась записью лекций совместно с госпожой Финк. Благодаря их теплой человечности дом этот стал центром притяжения для многих русских.

За обеденным столом мы встречали еще веселого и любезного Вольфхюгеля — впоследствии, как и Штраус, вальдорфского педагога; старомодно вежливых К. X. Розенберга и В. фон Гейдебранда; поэта Людвига (вскоре он погиб на войне); русского немца Карла Кемпера и скульптора Маню Катчер. Скульптор-англичанка Эдит Марион здесь не бывала. Из этой группы образовалось что-то вроде центра, руководящего резьбой по дереву. Сосчитать помощников было вряд ли возможно; кроме того они часто менялись.

Доктор Штейнер за резьбой по дереву

На следующее утро можно было наблюдать не раз описанную сцену, когда доктор Штейнер в первый раз занимался резьбой по дереву на капителях и показывал нам, как мы должны это делать. Капители большого и малого купола были установлены в бетонированных помещениях на востоке под будущим пространством кулис. Отполированные столярами поверхности ограничивали среднюю, еще не обработанную плоскость семиугольной капители. Каждая часть имела цвет соответствующего ей дерева: светло-зеленый бук, золотистый ясень, красновато-коричневое вишневое дерево. Дуб и вяз были еще темнее, затем шли более светлые клен и груша. Каждое дерево обладало собственным запахом, все породы отличались на ощупь; позднее мы также научились действовать тяжелым резцом в случае различных структур по-разному.

Только на следующий день, когда мы сами с инструментами стояли за работой, нас поразила выдержка доктора Штейнера. Мы были вынуждены каждые полчаса делать паузи, пальцы у нас были изранены, все шло так, как будто в дерево вгрызалась мышь. Но он стоял на своем ящике часами, спокойно и ритмично ударяя по стамеске, лишь время от времени бросая быстрые взгляды на небольшую гипсовую модель. Целиком уйдя в работу, он словно вел диалог с деревом или вслушивался в происходящее, — и форма все сильнее выступала из древесной массы, как бы освобождаясь от оболочки.

Мы, русские, едва говорившие по-немецки, казались, скорее, помехой среди множества желающих работать. Таких собралась уже целая толпа, — больше, чем было места и инструментов. Меня вытесняла маленькая, но очень энергичная пожилая дама. "Но ведь есть еще рабочие места у архитравов, — объявил доктор Штейнер, — а кто чувствует к этому призвание, пускай идет за мной в столярную". И, призванные или нет, мы вчетвером — моя сестра, Поццо, Бугаев и я — последовали за ним через временный дощатый мост, который вел из Здания прямо в столярную. Там ожидали перемещения в Здание уже готовые колонны пятиугольной формы. Душистое дерево с гладко обработанной поверхностью чудесно мерцало. Колонны были разной величины и склеены из различных древесных пород в соответствии с капителями.

Формы готовых для обработки архитравов, склеенных из грубо обтесанных досок толщиной примерно в 7 см, производили фантастическое впечатление. Громоздились отдельные части гигантской арки просцениума — в 3–4 метра ширины и высоты. В столярной нас встретила скульптор Маня Катчер. В коричневом кафтане, брюках и сапогах, — вид для того времени весьма странный, — с гривой темных кудрей, с длинной деревянной пикой в руке- ока была наготове для решения той задачи, которую себе поставила. Группа итальянских рабочих должна была топором стесывать с архитравов излишки дерева, следуя ее пометкам углем. Нам ничего не оставалось делать дальше, как начисто обрабатывать обтесанные поверхности с помощью стамесок.