Игра на понижение. Тайные пружины финансовой катастрофы

Эта стратегия моментально зарекомендовала себя фантастически прибыльной: начинаешь с дешевого опциона на покупку или продажу каких-нибудь корейских акций, свиной грудинки или валюты страны третьего мира, – чего угодно, главное, чтобы стоимость этого «чего угодно» могла вскоре кардинально измениться, – а затем переходишь к тому, на что ты получил право купить или продать. Опционы идеально соответствовали характерам обоих молодых людей, у которых никогда и ни в чем не было абсолютной уверенности. Им казалось, что люди, а заодно и рынки чересчур уверены в том, что по своей сути является неопределенным. По мнению обоих, люди, а заодно и рынки редко присваивают адекватную вероятность маловероятным событиям. Оба с трудом выражали собственные взгляды, зато быстро реагировали на ошибочные, по их мнению, взгляды других. Стоило им напасть на соблазнительный, пусть и рискованный, вариант, один из них тут же садился за разработку подробной презентации, снабженной слайдами PowerPoint. Правда, показывать эти презентации было некому: ребята составляли их только для себя и для проверки на правдоподобность. Они выходили на рынок только в поисках чего-нибудь грандиозного, на что можно сделать небольшую ставку и получить большую прибыль. Джейми и Чарли ровным счетом ничего не знали о корейских акциях или валютах стран третьего мира, но это было и не нужно. Если выпадает возможность сделать дешевую ставку на движение цены какой-нибудь ценной бумаги, то по поводу деталей можно проконсультироваться со специалистом. «Вот такой подход мы выбрали, – говорит Джейми Май. – Полагаться на работу умных людей, которые знают гораздо больше нашего».

За успехом с Capital One последовал неменьший успех с United Pan-European Cable, европейским оператором кабельного телевидения, пребывающим в бедственном положении. В этот раз в их распоряжении было больше денег, поэтому они открыли позицию на $500 000 в опционах колл, стоимость которых совершенно не соответствовала рыночной. Когда UPC выбралась из кризиса, их прибыль составила $5 млн. «Теперь игра нас действительно захватила», – вспоминает Джейми. Затем они сделали ставку на компанию, поставляющую кислородные баллончики на дом больным людям. Ставка в $200 000 быстро превратились в $3 млн. «Три попадания из трех, – замечает Чарли. – Невероятно. Думаю, впервые я подумал, что этим делом мог бы долго заниматься».

Джейми и Чарли столкнулись либо с серьезным дефектом современных финансовых рынков, либо с самой потрясающей серией удач. Что характерно, однозначный ответ на этот вопрос они дать не могли. Как выразился Чарли, «довольно трудно распознать, когда тебе везет, а когда ты принимаешь умные решения». По их прикидкам, статистически достоверные результаты накопятся не раньше, чем к глубокой старости, и поэтому они не забивали себе голову вопросом, действительно ли они так умны, или им просто везет. В любом случае их познания, в особенности в области финансовых опционов, были довольно скудными. В помощь они наняли студента с кафедры статистики Калифорнийского университета в Беркли, однако тот сбежал после того, как ему поручили изучить рынок фьючерсов на свиную грудинку. «Он, как выяснилось, был вегетарианцем, – говорит Джейми. – У него вообще с капитализмом отношения не складывались, а свиная грудинка окончательно выбила парня из колеи». Им пришлось самостоятельно постигать сложнейшую финансовую теорию. «Мы подолгу возились с моделью Блэка – Шоулза и сравнивали результаты, которые получались при изменении различных допущений», – рассказывает Джейми. Больше всего их потрясло то, насколько легко благодаря этой модели можно было спекулировать в ситуациях всего с двумя вариантами исхода. Если в следующем году акции будут стоить $100 за штуку или не будут стоить вообще ничего, глупо покупать годовой опцион на покупку акций по цене $50 за штуку за $3. Тем не менее рынок частенько вытворял нечто подобное. Для оценки деривативов на триллионы долларов Уолл-стрит использовала модель, представлявшую финансовый мир упорядоченным непрерывным процессом. Однако этот мир был далек от постоянства: он изменялся скачкообразно и зачастую совершенно неожиданно.

Свой подход они, самостоятельно или с чьей-то подачи, окрестили событийным инвестированием. Но для того, чем они занимались, название казалось слишком уж серьезным. Однажды Чарли заинтересовался рынком фьючерсов на этанол. Он мало что знал об этаноле, но прочел, что тот субсидируется правительством в размере 50 центов на галлон и поэтому должен торговаться на 50 центов дороже, чем бензин, что реально и делалось. Однако в начале 2005 года, когда Чарли положил на него глаз, этанол торговался на 50 центов дешевле бензина. Почему, он так и не узнал, зато купил фьючерсов на две цистерны этанола и дал объявление в Ethanol Today, журнале, о существовании которого он ранее даже не подозревал. К дикому раздражению брокера Cornwall им пришлось оставить цистерны с этанолом на каком-то складе в Чикаго – и все ради суммы, которую брокер счел абсурдно маленькой. «Сложность администрирования того, что мы делали, не соответствовала нашим активам, – говорит Чарли. – При нашем размере не торгуют разными классами активов».

«Наши поступки могли навлечь гнев любых инвесторов, – замечает Джейми. – Но на нас инвесторы не гневались, потому что у нас их просто не было».

Джейми и Чарли подумывали о том, чтобы передать заработанные деньги в управление какому-нибудь квалифицированному, дипломированному, проверенному, безупречно честному профессиональному инвестору. Несколько недель они рыскали по Нью-Йорку и знакомились с менеджерами хедж-фондов. «Их послушать, так все у них классно, – говорит Джейми, – а посмотришь на показатели, так прибыли совсем нет». Поэтому они решили и дальше инвестировать деньги самостоятельно. Через два года после основания компании они имели $12 млн и перебрались из сарая в Беркли в офис на Манхэттене, сняв помещение в студии в Гринич-виллидж, принадлежавшей художнику Джулиану Шнабелю.

Свой счет они перевели из Schwab в Bear Stearns. Они мечтали иметь дело с крупной торговой фирмой с Уолл-стрит и сказали об этом бухгалтеру. «Он был знаком с Эйсом Гринбергом и мог представить нас. Мы были в восторге, – рассказывает Чарли. – Бывший председатель совета директоров и генеральный директор Bear Stearns и легенда Уолл-стрит, Гринберг продолжал работать в компании и выступал в качестве брокера для особых инвесторов. Когда Cornwall Capital перевела свои активы в Bear Stearns, на брокерских отчетах, понятное дело, появилось имя Эйса Гринберга.

Их первое знакомство с крупной фирмой с Уолл-стрит, как и все предыдущие приключения на финансовых рынках, оказалось удивительным, но решительно необъяснимым. Они стали клиентами Эйса Гринберга, даже не встречаясь с ним лично. «Мы никак не могли понять, как же Гринберг стал нашим брокером, – недоумевает Чарли. – Нас же никто не знал. И лично знакомы мы с ним не были». С каждой попыткой переговорить с Гринбергом ситуация становилась все загадочнее и загадочнее. У них вроде как имелся номер его телефона, но на звонки всегда отвечал кто-то другой. «Ужасно странно, – признается Чарли. – Иногда трубку снимал Эйс Гринберг, но каждый раз отделывался одной и той же фразой: “Подождите”. Потом подходила секретарь и принимала наш заказ».

В конце концов им удалось договориться о личной встрече с легендой Уолл-стрит. Встреча, однако, оказалась настолько короткой, что они даже не поняли, действительно ли это был Эйс Гринберг или актер, который выдавал себя за Эйса Гринберга. «Нас запустили внутрь на 30 секунд, буквально на 30 секунд, а потом бесцеремонно вытолкали за дверь», – говорит Джейми. Эйс Гринберг оставался их брокером. Просто они никогда не общались лично.

«Вся эта история с Эйсом Гринбергом до сих пор для нас полная загадка», – признается Чарли.

Человек, которого они между собой называли «актер, играющий Эйса Гринберга», не сумел разрешить стоящую перед ними серьезную проблему. Для них, мелких частных инвесторов, фирмы с Уолл-стрит оставались тайной за семью печатями. «Я еще ни разу не видел банк изнутри, – признается Чарли. – И могу только представлять происходящее там по рассказам других». Для тех операций, которые они хотели осуществлять, им нужно было выглядеть в глазах крупных фирм с Уолл-стрит инвесторами, знающими все ходы и выходы на Уолл-стрит. Вот что говорит об этом Джейми: «Частные инвесторы – это люди второго сорта. Их участь – худшие цены, худшее обслуживание, все только самое худшее».

Мысль начала приобретать материальные формы с появлением нового соседа Джейми в Беркли по имени Бен Хокетт. Хокетт, которому было 30 с небольшим, девять лет продавал, а затем торговал деривативами для Deutsche Bank в Токио. Бена, как и Джейми с Чарли, окружала плотная приторная аура изгоя. «Карьеру я начинал 22-летним холостяком. Теперь у меня есть жена, ребенок и собака. Я терпеть не могу свою работу и, возвращаясь по вечерам домой, сам себе противен. Не хочу быть таким отцом для своего ребенка. Меня постоянно грызет мысль: “Надо что-то менять”». Когда он собрался увольняться, руководство Deutsche Bank потребовало перечислить все претензии с его стороны. «Я заявил, что не люблю ходить в офис, не люблю носить костюмы, не люблю жить в большом городе. А они в ответ: “Ну и чудесно”». Руководство позволило ему носить, что захочется, жить, где заблагорассудится, и работать, где удобнее, – но при этом оставаться сотрудником Deutsche Bank.

Бен переехал из Токио в район залива Сан-Франциско вместе с $100 млн от Deutsche Bank, на которые стал торговать из уютного дома в Беркли-Хиллз. Он не без основания предполагал, что в Беркли никто, кроме него, не обращает внимание на арбитражные возможности рынка кредитных деривативов. Соседство с человеком, собирающим по всему миру долгосрочные опционы на финансовые бедствия, явилось для него полной неожиданностью. У Бена и Джейми вошло в привычку выгуливать вместе собак. Джейми забрасывал Бена вопросами об устройстве и функционировании крупных фирм с Уолл-стрит и загадочных финансовых рынков и в конце концов уговорил того уволиться из банка и присоединиться к Cornwall Capital. «Просидев три года в комнате в полном одиночестве, я подумал, что было бы неплохо поработать с людьми», – поясняет Бен. Уйдя из Deutsche Bank, он присоединился к охоте на катастрофы и бедствия, но вскоре снова остался в одиночестве. Как только Чарли обзавелся деньгами, он перебрался обратно на Манхэттен; через некоторое время за ним последовал Джейми, расставшийся к тому моменту со своей девушкой.

Это был союз на редкость одинаково мыслящих людей. Бен разделял мнение Чарли и Джейми о том, что люди и рынки недооценивают вероятность кардинальных перемен, однако в своих взглядах он на шаг опережал напарников. Чарли и Джейми интересовала преимущественно вероятность катастроф на финансовых рынках. Бен же, помимо этого, толику внимания уделял вероятности катастроф в реальной жизни. Люди преуменьшают эту вероятность, полагал он, поскольку предпочитают о ней не думать. И на рынках, и в жизни люди в экстремальных ситуациях выбирают одну из двух реакций: беги или борись. «Бороться – это: “Я во всеоружии”, – говорил он. – Бежать – это: “Мы все обречены, поэтому я ничего не могу с этим сделать”». Чарли и Джейми принадлежали ко второму типу. Когда он упомянул о том, что из-за глобального потепления уровень моря может подняться на 20 футов, те лишь пожали плечами и заметили: «Я ничего не могу изменить, так какой смысл тревожиться?» и «Я бы предпочел умереть к тому моменту, как это случится».

«Два холостяка на Манхэттене, – говорит Бен. – Из таких: “Если у нас нет возможности жить на Манхэттене, лучше не жить вообще”». Его удивляло, что Чарли и Джейми, настолько ясно осознавшие вероятность радикальных перемен на финансовых рынках, не видели аналогичной вероятности за их пределами. «Я стараюсь подготовиться сам и подготовить детей к непредсказуемым условиям жизни», – как-то сказал Бен.

Чарли и Джейми предпочитали, чтобы Бен держал свои апокалипсические предсказания при себе. Они навевали тоску. Никого не интересовала новость о том, что Бен обзавелся маленькой фермой в деревенской глуши, к северу от Сан-Франциско, где не было дорог и где на маловероятный случай конца света в достаточном количестве произрастали овощи и фрукты. Однако Бен не мог молчать, тем более что его мрачное мировоззрение лежало в основе инвестиционной стратегии: вероятность катастроф и бедствий была неизменной темой их бесед. Однажды в телефонном разговоре с Беном Чарли заметил: «Ты не приемлешь ни малейшего риска, но при этом живешь в доме на вершине горы, которая находится на линии разлома, и это в период, когда рынок жилья испытывает небывалый подъем». «Он ответил: “Мне пора” – и повесил трубку, – вспоминает Чарли. – Мы примерно два месяца не могли с ним связаться».

«После телефонного разговора я понял, что должен продать дом. Немедленно», – поясняет Бен. Его дом оценивался в миллион долларов и, возможно, даже дороже, а арендная плата не превышала $2500 в месяц. «Он продавался в 30 раз дороже совокупной арендной платы, – говорит Бен. – Основное правило: покупаешь за 10, продаешь за 20». В октябре 2005 года он вместе с семьей переехал в съемный дом, подальше от линии разлома.

Бен считал Чарли и Джейми не профессиональными инвестиционными менеджерами, а скорее дилетантами, или, по его собственным словам, «парочкой башковитых ребят, балующихся игрой на рынке». Однако их стратегия покупки дешевых билетов на игру с ожидаемым финансовым кризисом нашла отклик в его душе. Вряд ли ее можно было считать безошибочной, скорее наоборот, она давала сбои гораздо чаще, чем положительные результаты. Иногда ожидаемый кризис так и не случался, иногда они вообще действовали наобум. Однажды Чарли наткнулся на странное, по его мнению, ценовое несоответствие на рынке фьючерсов на бензин. Он быстро купил один контракт на бензин, продал другой и получил вроде бы безрисковую прибыль. Правда, потом выяснилось, что один контракт был на неэтилированный бензин, а второй на самом деле – на дизельное топливо. В другом случае верной была посылка, но неправильным вывод. «Однажды Бен позвонил мне и заявил: “Знаешь, мне кажется, в Таиланде грядет переворот”, – рассказывает Джейми. – В газетах ничего не писали о перевороте, это была настоящая сенсация. Я засомневался: “Да ладно, Бен, бредовая идея, не будет там никакого переворота. И вообще, с чего ты взял? Ты же сейчас в Беркли!”» Бен поклялся, что информация надежная – от одного бывшего коллеги из Сингапура, который в курсе всего происходящего в Таиланде. Он говорил так убедительно, что они купили на удивление дешевые трехмесячные путы (опционы на продажу) на тайский бат. Через неделю военные власти свергли избранного премьер-министра. Тайский бат даже не шелохнулся. «Мы предсказывали переворот, и мы потеряли деньги», – признается Джейми.

Из-за убытков никто особенно не убивался – они являлись частью плана. У них было больше падающих акций, чем растущих, но их убытки, стоимость опционов, по сравнению с прибылью можно было считать смехотворными. О причине своего успеха Чарли и Джейми могли только догадываться. Зато Бен, который оценивал опционы для крупной фирмы с Уолл-стрит, знал, чем он объясняется: финансовые опционы неправильно оценивались. Рынок часто недооценивал вероятность резкого движения цен. Рынок опционов, как правило, уповал на то, что отдаленное будущее станет больше походить на настоящее, чем оказывалось в действительности. Стоимость опциона зависела от волатильности лежащих в его основе акций, валюты или товара, а при оценке будущей волатильности акций, валюты или товара рынок опционов опирался на недавнее прошлое. Когда акции IBM торгуются по $34 за штуку и последний год болтаются вверх и вниз вокруг этого уровня, опцион на покупку акций по $35 редко является недооцененным. Когда последние два года золото торгуется на уровне $650 за унцию, опцион на покупку по $2000 за унцию в любой момент на протяжении следующих 10 лет вполне может быть серьезно недооценен. Чем дольше срок действия опциона, тем нелепее результаты, генерируемые моделью Блэка – Шоулза, и тем больше благоприятных возможностей открывается для людей, которые ею не пользуются.

Как ни странно, но именно из-за Бена, наименее коммуникабельного из всей троицы, сторонние наблюдатели воспринимали Cornwall Capital как традиционного институционального инвестора. Он знал механику торговых залов на Уолл-стрит и понимал, во что обходится Чарли и Джейми их образ несерьезных инвесторов или, как выразился сам Бен, образ «гаражного хедж-фонда». Самыми долгосрочными опционами, доступными индивидуальным инвесторам на публичных биржах, были LEAPS, опционы на обыкновенные акции на два с половиной года. Однажды Бен предложил Чарли и Бену: «Знаете, если бы вы проявили себя серьезными институциональными инвесторами, то могли бы позвонить в Lehman Brothers или Morgan Stanley и купить восьмилетние опционы на все что угодно. Как вам нравится такая перспектива?»

Очень даже нравилась! Они спали и видели, как напрямую работают с источником самых, по их мнению, недооцененных опционов: самыми прожженными отделами торговых операций Goldman Sachs, Deutsche Bank, Bear Stearns и прочих банков. Охотничья лицензия, так они это называли. Охотничья лицензия имела вполне определенное название – ISDA. Это были те самые контракты, придуманные Международной ассоциацией по свопам и деривативам (ISDA), которые хотел иметь Майк Бэрри, прежде чем приобретать первые дефолтные свопы. Имея контракт ISDA, вы теоретически могли работать с крупными фирмами с Уолл-стрит, если уж не на равных, то хотя бы как взрослый. Впрочем, была одна закавыка: несмотря на успешные операции, денег у нашей троицы водилось не много. Что еще хуже, все деньги были их собственными. По меркам Уолл-стрит, они в лучшем случае подпадали под категорию «лиц с крупным капиталом». Богатых людей. Богатые люди удостаивались более качественного обслуживания на Уолл-стрит, чем представители среднего класса, но все равно считались лицами второго сорта по сравнению с институциональными инвесторами. Более того, богатым людям не предлагали покупать и продавать эзотерические ценные бумаги, например дефолтные свопы, которые не торговались на открытых биржах.

К началу 2006 года Cornwall Capital довела свои ресурсы почти до $30 млн, но для отделов, продававших дефолтные свопы, даже эта сумма представлялась смехотворной. «Мы позвонили в Goldman Sachs, – рассказывает Джейми, – но было совершенно очевидно, что они не желают иметь с нами дело. В Lehman Brothers над нами просто посмеялись. Перед нами возникла неприступная крепость, и нужно было либо перелезть через стену, либо сделать подкоп». «J. P. Morgan отказался работать с нами как с клиентами, – замечает Чарли. – По их словам, мы доставляли слишком много хлопот». А ведь так и было! Располагая мизерными суммами, они требовали внимания, как взрослые. «Мы хотели покупать у Deutsche Bank опционы на платину, – говорит Чарли, а они нам: “Извините, мы не можем их вам продать”». Уолл-стрит вынуждает вас платить за самостоятельное управление своими деньгами, вместо того чтобы платить за это постороннему человеку. «Мы никому не были нужны, – говорит Джейми. – К кому мы только ни обращались: чтобы ты был интересен, тебе нужно оперировать как минимум сотней миллионов долларов».

Звоня в UBS, крупный швейцарский банк, они знали уже достаточно, чтобы промолчать, когда сотрудник на другом конце провода поинтересовался, сколько денег предполагается инвестировать. «Мы научились отмалчиваться», – рассказывает Джейми. Именно поэтому на отказ у UBS ушло чуть больше времени, чем у остальных. «Он забрасывает вопрос: “Сколько вы продаете в короткую?” – вспоминает Чарли. – Но мы особо в подробности не вдаемся. Тогда он спрашивает: “Как часто вы торгуете?” Мы отвечаем: не очень, мол, часто. Следует долгая пауза. А потом: “Я переговорю с начальством”. Звонка от них мы так и не дождались».

Ничего не дали и переговоры с Morgan Stanley, Merrill Lynch и всеми прочими. «Все как один просили показать маркетинговые материалы, – рассказывает Чарли, – а мы отвечали: “А у нас ничего такого нет”. Тогда они просили показать проспекты, но у нас не было никаких проспектов, потому что мы не работали с чужими деньгами. Под конец они просили показать наши деньги. На что мы отвечали: “Ну, у нас их не так чтобы очень много”. Тогда они просили прислать наши резюме». Если бы Чарли и Джейми хоть каким-то боком были связаны с миром управления денежными средствами, – по прошлой работе, например, – их притязания были бы более обоснованны, но никаких связей у них тоже не имелось. «Разговор всегда заканчивался одним вопросом: “Так что же у вас есть?”»

Наглость. Плюс $30 млн, которыми они хотели и могли распоряжаться по собственному усмотрению. Плюс бывший трейдер по деривативам с пессимистическими взглядами на жизнь, который прекрасно разбирался в правилах крупных фирм с Уолл-стрит. Джейми и Чарли два года пытались заполучить ISDA, но они не знали, как это нужно делать, – говорит Бен. – Они даже и аббревиатуры-то такой не слыхали – ISDA».

Чарли так и не понял, каким образом Бену удалось убедить Deutsche Bank, по правилам которого институциональным считался инвестор, распоряжающийся $2 млрд, включить Cornwall Capital в свою «институциональную платформу». По заверениям Бена, нужно было только знать, кому звонить и какими словами излагать предложение. Вскоре команда из Deutsche Bank согласилась посетить Cornwall Capital, чтобы проверить, достойны ли они чести называться институциональным клиентом Deutsche Bank. «Бен сделал невозможное», – комментирует Чарли.

В Deutsche Bank действовала программа KYC (Know Your Customer – знай своего клиента). Программа эта, хотя и не предусматривала ничего радикальнее знакомства с клиентами, все-таки требовала от сотрудников личных встреч, по крайней мере однажды. Услышав о своем участии в программе KYC, Чарли и Джейми впервые задумались о том, что офис в студии Джулиана Шнабеля в подозрительной части Гринич-виллидж наверняка вызовет массу вопросов, но не даст никаких ответов. «Офис выглядел довольно непрезентабельно», – как мягко замечает Джейми. Сверху несло свежей краской, снизу доносились звуки какого-то производства. «Перед их приходом я только и думал: “Если они зайдут в туалет, мы пропали”», – вспоминает Чарли. Крошечный офис Cornwall Capital, приютившийся в большом здании, мало чем напоминал финансовое учреждение: мрачная задняя комната с красными кирпичными стенами выходила окнами в маленький дикий садик, который ассоциировался скорее со сценами соблазнения, чем с покупкой дефолтных свопов. «Во время их визита не обошлось без конфуза из-за того, что внизу работала портниха и наши гости хорошо ее слышали», – вспоминает Джейми. Но никому из сотрудников Deutsche Bank не понадобился туалет, так что Cornwall Capital Management получила свой ISDA.

В этом контракте, напечатанным мелким шрифтом, перечисление обязанностей Cornwall Capital по отношению к Deutsche Bank занимало гораздо больше места, чем описание обязанностей Deutsche Bank по отношению к Cornwall Capital. Если Cornwall Capital заключает сделку с Deutsche Bank и она приносит прибыль, Deutsche Bank не обязан предоставлять обеспечение. Cornwall остается только надеяться, что Deutsche Bank сможет рассчитаться по долгам. С другой стороны, если сделка оборачивается против Cornwall Capital, то компания должна покрывать убытки на ежедневной основе. В тот момент ни Чарли, ни Джейми, ни Бена особенно не тревожило ни данное условие, ни аналогичные условия в контрактах ISDA, заключенных с Bear Stearns. Они были на седьмом небе от счастья, потому что им позволили покупать дефолтные свопы у Грега Липпманна.

И что дальше? Молодые люди торопились, – кто знает, сколько просуществует подобная возможность, – но тем не менее несколько недель провели в спорах друг с другом. Презентация Липпманна казалась им настолько же непонятной, насколько увлекательной. Cornwall Capital никогда ранее не продавала и не покупала ипотечные облигации, но они прекрасно понимали, что дефолтные свопы являются ничем иным, как финансовым опционом. Ты платишь небольшую премию и, если достаточное число низкокачественных заемщиков оказывается не в состоянии погашать ипотечные кредиты, становишься богатым человеком. В этом случае, однако, тебе предлагают дешевый билет на драму, которая просто не может не состояться.

Они устроили очередную презентацию для самих себя. «Мы анализировали эту сделку и думали: такого попросту не бывает, – говорит Чарли. – С чего это вдруг нам позволили покупать дефолтные свопы на транши класса «три В» низкокачественных ипотечных облигаций так дешево? Кто в здравом уме готов за 200 базисных пунктов брать на себя такой риск? Это смехотворно низкая цена. Ерунда какая-то». Наступил октябрь 2006 года. Несколькими месяцами ранее цены на дома впервые начали снижаться. Через пять недель, 29 ноября, ABX, индекс низкокачественных ипотечных облигаций, отразил первые невыплаты процентной ставки. Заемщики не могли производить процентные платежи в объеме, достаточном для погашения самых рискованных облигаций. Лежащие в их основе ипотечные кредиты становились проблемными, но стоимость облигаций, однако, нисколько не изменилась. «Именно это и вызывало удивление, – говорит Чарли. – Они уже становились проблемными. И мы продолжали задаваться вопросом: “Кто же стоит на другой стороне сделки?” Единственный ответ, приходивший на ум, – CDO». Отсюда вытекал новый вопрос: кто или что такое, эти CDO?

Обычно, выходя на новый рынок, т. е. отыскав потенциальную катастрофу, на которую стоило сделать ставку, они обращались к эксперту, выступавшему в качестве проводника в теоретических дебрях. Этот рынок был настолько плохо им знаком, что на поиски эксперта ушло больше времени, чем обычно. «Я имел какое-то представление о ценных бумагах, обеспеченных активами, – признается Чарли. – Но CDO оставались для меня тайной за семью печатями». В конце концов они осознали, что на рынке облигаций язык служил иным целям, нежели в остальном мире. Терминология рынка облигаций была призвана не передавать смысл, а запутывать неспециалистов. Переоцененные облигации назывались не «дорогими», а «стоящими», что звучало чуть ли не как рекомендация к покупке. Этажи низкокачественных ипотечных облигаций назывались не этажами – или любым другим термином, позволяющим покупателю сформировать конкретный образ, – а траншами. Нижний транш – рискованный первый этаж – именовался мезонином, благодаря чему меньше походил на рискованные инвестиции и больше на привилегированную ложу на стадионе. CDO, состоявшие исключительно из самого рискованного мезонинного слоя низкокачественных ипотек, назывались не облигациями, обеспеченными низкокачественными долговыми обязательствами, а «структурированными CDO». «Расхождения в терминах порождали немалую путаницу, – говорит Чарли. – Пытаясь во всем разобраться, мы поняли, почему не видим в этом смысла. Потому что в этом не было никакого смысла».

Рынок низкокачественных ипотечных кредитов обладал особым талантом темнить там, где нужна была ясность. Облигация, полностью обеспеченная низкокачественными ипотечными кредитами, например, называлась не низкокачественной ипотечной облигацией. Она именовалась ABS, или ценной бумагой, обеспеченной активами. Когда Чарли поинтересовался в Deutsche Bank, какими конкретно активами обеспечиваются ABS, ему вручили целый список аббревиатур – RMBS, HEL, HELOC, Alt-A, а также перечень категорий кредитов, о существовании которых он даже не догадывался («мидпрайм», т. е. кредиты со средним риском). RMBS расшифровывалась как ценные бумаги, обеспеченные жилищной ипотекой. HEL обозначала кредиты под залог жилья. HELOC – кредитные линии под залог жилой недвижимости. За Alt-A стояли паршивые ипотечные кредиты, для которых даже не требовалось предоставления полного пакета документов, подтверждающих доход заемщика например. Буква «A» присваивалась наиболее кредитоспособным заемщикам; таким образом, Alt-A, «альтернативные А-кредиты», надо понимать, были альтернативой наиболее надежным кредитам. В подобной формулировке определение выглядит гораздо подозрительнее. Как правило, любой кредит, маскируемый аббревиатурой, можно было уверенно называть низкокачественным, но рынок облигаций не стремился к ясности. Термин «мидпрайм» воплощал триумф языка над правдой. Какой-то лукавый делец с рынка облигаций окинул взглядом беспорядочное разрастание рынка низкокачественных ипотечных кредитов – так амбициозный застройщик окидывает взглядом районы Окленда – и нашел возможность представить некоторые территории в новом, более выгодном свете. На окраине Окленда появился район под названием Рокридж, который выдавался за отдельный город. В силу того что Рокридж отказывался называться частью Окленда, дома в этом районе стоили дороже. Внутри рынка низкокачественных ипотечных кредитов образовалась аналогичная прослойка под названием «мидпрайм». Рынок кредитов со средним качеством одновременно и являлся и каким-то необъяснимым образом не являлся рынком низкокачественных кредитов. «Через некоторое время я понял, что все облигации были нашпигованы одним и тем же, – говорит Чарли. – Фирмы с Уолл-стрит вынуждали рейтинговые агентства принимать разные наименования с тем, чтобы они выглядели как диверсифицированные пулы активов».

Чарли, Джейми и Бен вышли на рынок низкокачественных ипотечных кредитов с намерением по примеру Майка Бэрри и Стива Айсмана играть на понижение наихудших низкокачественных облигаций. Они быстро поняли тонкости использования скоринга FICO, отношения размера кредита к стоимости обеспечения, скрытых вторых ипотек, безумных выходок Калифорнии и Флориды и шокирующе оптимистичной структуры самих облигаций. Для того чтобы транш класса «три В минус», нижний этаж здания, обесценился до нуля, убытки по обеспечивающему его пулу должны были составить всего 7 %. Но их действия заметно отличались от того, что делали другие участники игры на понижение рынка низкокачественных ипотечных кредитов. И принесли им в конечном итоге больше прибыли. Они играли на понижение верхних этажей – траншей CDO класса «два А».

Уже задним числом они осознали, что обладают двумя преимуществами. Во-первых, на этот рынок они вышли поздно, непосредственно перед самым крахом, после других инвестиционных менеджеров. «Мы могли действовать быстро, поскольку опирались на подробный анализ, который нам самим не нужно было проводить», – поясняет Чарли. Во-вторых, немалую роль сыграл их донкихотский подход к финансовым рынкам. Они сознательно выбирали рискованные сделки. Они прочесывали рынок в поисках сделок, которые при реальных шансах на проигрыш 10: 1 оценивались так, словно шансы составляли 100: 1. «Мы искали рычаг, который не мог обернуться против нас, – говорит Чарли. – Рычаг необходим для усиления эффекта. Ты берешь лом, и небольшое нажатие превращается в сильное воздействие. Нам требовалась ситуация, где небольшие изменения в окружающем мире приводили к гигантским изменениям стоимости».

И тут появляются CDO. Возможно, они и понятия не имели, что такое CDO, но подсознательно были к ним готовы, поскольку небольшие изменения в окружающем мире вызывали гигантские изменения в стоимости CDO. CDO, в их представлении, были кучей ипотечных облигаций с рейтингом «три В». По сговору с рейтинговыми агентствами фирмы с Уолл-стрит выдавали эту кучу за диверсифицированный набор активов, но тот, кто имел глаза, видел: стоит одной низкокачественной ипотеке класса «три В» стать проблемной, как в проблемные превратятся и остальные, поскольку все они чувствительны к одним и тем же экономическим факторам. Дефолты по низкокачественным ипотечным кредитам во Флориде происходят по тем же причинам и в то же время, что и дефолты по низкокачественным ипотечным кредитам в Калифорнии. Тем не менее 80 % CDO, состоявших исключительно из облигаций класса «три В», имели более высокий рейтинг: «три А», «два А» или просто «A». Чтобы уничтожить нижний этаж здания – любую облигацию класса «три В», достаточно было 7 %-ных убытков по базисному пулу жилищных кредитов. Те же 7 %-ные убытки должны были уничтожить и любую CDO, состоявшую из облигаций класса «три В», независимо от присвоенного ей рейтинга. «Чтобы разобраться, нам потребовалось несколько недель, ведь во всем этом царила такая путаница, – говорит Чарли. – Но чем лучше мы понимали истинную сущность CDO, тем больше поражались: “Черт возьми, да это же безумие какое-то. Это мошенничество”. Может, этого и не доказать в суде, но вся затея была мошенничеством».

Перед ними открывалась потрясающая возможность: рынок свято верил в собственную ложь. Страховка предположительно надежных CDO с рейтингом «два А» стоила дешевле, чем страховка очевидно рискованных облигаций с рейтингом «три В». Зачем платить 2 % в год за ставку на падение облигаций с рейтингом «три В», когда можно за 0,5 % в год играть на понижение CDO с рейтингом «два А»? Если они смогут платить в четыре раза меньше за то, что фактически является ставкой на понижение низкокачественных ипотечных облигаций с рейтингом «три В», то заработают в четыре раза больше.

Они обзвонили крупные фирмы с Уолл-стрит, проверяя, не отговорит ли их кто-нибудь от покупки дефолтных свопов на транши CDO класса «два А». «Ситуация казалась совершенно нереальной, – говорит Джейми. – А когда такое происходит, мы всегда стараемся выяснить почему». Сотрудник Deutsche Bank по имени Рич Риццо, работавший на Грега Липпманна, попробовал дать объяснение. В июне 2006 года, всего несколько месяцев назад, был разработан контракт ISDA, который стандартизировал дефолтные свопы на CDO (он отличался от контракта ISDA, стандартизировавшего дефолтные свопы на ипотечные облигации), пояснил Риццо. Никто еще не покупал дефолтные свопы на CDO класса «два А», что означало отсутствие для них ликвидного рынка. А без ликвидного рынка трудно продать эти свопы в нужный момент или купить их по справедливой цене.

«А еще он говорил, что ситуация никогда не ухудшится настолько, чтобы CDO превратились в проблемные», – вспоминает Чарли.

Cornwall Capital имела иное мнение на этот счет. Ее учредители не были уверены, что объем дефолтов по низкокачественным кредитам будет достаточным для краха CDO. Зато они знали, что в этом также не уверен ни Deutsche Bank, ни кто-либо другой. «Правильная» цена страховки первых убытков по пулам облигаций, обеспеченных пулами сомнительных кредитов, может, и существовала, но она точно не была равной половине процента.

Когда собираешься играть с CDO, неплохо знать, что они представляют собой внутри, а наша троица этого до сих пор не знала. Главная трудность в процессе сбора информации состояла в том, что большинство инвесторов просто пропускали этот пункт процедуры «дью дилидженс». Каждая CDO содержала сотни различных ипотечных облигаций, которые, в свою очередь, включали тысячи различных кредитов. Было практически невозможно вычленить конкретные облигации или конкретные кредиты. Даже рейтинговые агентства, которые вроде бы должны были знать больше других, не имели об этом ни малейшего понятия. «Я позвонил в S&P и попросил назвать, что входит в состав CDO, – рассказывает Чарли. – А они мне: “Да-да, мы сейчас это выясняем”». Moody’s и S&P считали эти облигации «три В» диверсифицированными и присваивали им рейтинги, даже не зная, что стоит за ними! Сделки с CDO проводились сотнями (только за последние три года их было выпущено на $400 млрд), и ни одна облигация, насколько можно судить, должным образом не проверялась. Чарли обнаружил надежный источник данных о содержимом облигаций CDO – компанию по сбору информации Intex. Но Intex ни разу ему не перезвонила, из чего он сделал вывод, что ее не интересуют мелкие инвесторы. Наконец, он нашел веб-сайт LehmanLive, принадлежавший Lehman Brothers[11].

Из сведений на LehmanLive также нельзя было определить точное содержимое CDO, но они позволяли по крайней мере составить примерное представление о ее основных характеристиках: в частности, в каком году выпущены обеспечивающие ее облигации и сколько из этих облигаций обеспечено низкокачественными кредитами. Проецируя информацию на красную кирпичную стену студии Джулиана Шнабеля, Чарли и Джейми выискивали две характерные категории: CDO с наибольшей долей облигаций, обеспеченных исключительно свежими низкокачественными ипотечными кредитами, и CDO, содержащие наибольшую долю других CDO. У CDO была еще одна любопытная особенность: зачастую их использовали просто для переупаковки траншей других CDO, предположительно тех, что трудно продавались. Еще больше удивлял кругооборот этих облигаций: CDO «A» содержали толику CDO «B», CDO «B» содержали толику CDO «C», а CDO «C» содержали толику CDO «A»! Получалось, что выискивать плохие облигации в CDO – все равно что вычерпывать дерьмо из туалетной кабинки: вопрос не в том, найдете ли вы нужное вам, а в том, как быстро выкачаете достаточное количество. Их загадочные наименования – Carina, Gemstone, Octans III, Glacier Funding – ничего не говорили ни о содержимом облигаций, ни о создателях, ни о менеджерах. «Все они носили какие-то случайные названия, – говорит Джейми. – Очень многие по непонятной для нас причине назывались так же, как вершины хребта Адирондак».

Они наспех набросали список самого, как им казалось, низкосортного мусора и обзвонили несколько брокеров. От брокеров, работающих с богатыми людьми, не так-то просто перейти к брокерам, которые обслуживали крупных институциональных инвесторов на фондовом рынке. Отказ от услуг фондовых брокеров и завоевание расположения участников рынка низкокачественных ипотечных облигаций дались не менее тяжело. «Очень многие из тех, кому мы звонили, сразу говорили: “Ребята, а почему бы вам не купить немного акций?”» – рассказывает Чарли. В Bear Stearns не могли поверить, что эти молодые люди, не имеющие денег, намереваются приобрести не просто дефолтные свопы, а дефолтные свопы настолько эзотерические, что их никто больше не покупает. «Помню, я над ними посмеялся», – признается продавец дефолтных свопов из Bear Stearns, который рассматривал их первую заявку.

В Deutsche Bank их поручили 23-летнему продавцу облигаций, у которого в жизни еще не было собственных клиентов. «Я познакомился с Чарли и Джейми только потому, что больше никто в банке не хотел иметь с ними дела, – поясняет молодой человек. – У них было $25 млн, что для Deutsche Bank равносильно капле в море. Никто не хотел отвечать на их звонки. Сотрудники коверкали название их компании – вроде “О, опять Cornhole Capital на проводе”». И все же Deutsche Bank оказался наиболее лояльным. 16 октября 2006 года они купили у отдела Грега Липпманна $7,5 млн в дефолтных свопах на транши CDO класса «два А», именовавшихся без всяких видимых оснований Пайн-Маунтин. Через четыре дня Bear Stearns продал им еще $50 млн. «Оказалось, они знакомы с Эйсом, – удивлялся продавец дефолтных свопов из Bear Stearns. – Поэтому мы заключили с ними сделку».

Чарли и Джейми продолжали обзванивать всех, кто, по их мнению, имел хоть какое-то отношение к новому рынку, в надежде, что этот человек разъяснит все его безумства. Через месяц они, наконец, наняли на работу эксперта, Дэвида Берта. Чтобы дать представление о том, сколько зарабатывают на рынке облигаций, журнал Institutional Investor начал составлять список под названием «20 восходящих звезд рынка бумаг с фиксированным доходом». Дэвид Берт составил свой рейтинг доходов участников рынка низкокачественных ипотечных бумаг. Раньше Берт работал на облигационный фонд BlackRock с активами в $1 трлн, принадлежавший частично Merrill Lynch. Он занимался оценкой низкокачественных ипотечных кредитов. В его обязанности входило выявление потенциально проблемных облигаций до того, как они станут проблемными. Берт уволился в надежде основать собственный фонд для инвестирования в низкокачественные ипотечные облигации и для осуществления этой цели согласился консультировать чудаков из Cornwall Capital за $50 000 в месяц. В его распоряжении имелась самая полная информация и модели для ее анализа. Он мог сказать, к примеру, что произойдет с ипотечными кредитами по штатам при различных сценариях изменения цен на жилье. А затем, учитывая полученные прогнозы, он мог определить, что произойдет с конкретными ипотечными облигациями. Оптимальное использование данной информации, по его расчетам, предполагало покупку качественных и продажу некачественных ипотечных облигаций.

Cornwall Capital не особо интересовалась внутренними сложностями. Если ты ждешь полного краха на рынке, отбор лучших ипотечных облигаций представляется пустой тратой времени. Они вручили Берту список CDO, на понижение которых играли, и попросили высказать мнение. «Мы всегда искали людей, которые могли разъяснить нам, почему мы творили то, что творили, – говорит Джейми. – Он этого сделать не смог». Зато Берт сообщил, что они, похоже, первые, кто покупает дефолтные свопы на транши CDO «два А». Не очень обнадеживающе. Они сознавали, что многого еще не понимают на рынке CDO; они выбрали CDO для игры на понижение, и решили действовать более продуманно. «Мы уже бросали дротики, а тут подумали: “Надо бы целиться поточнее”», – говорит Джейми.

Анализ, представленный Бертом через несколько недель, удивил их не меньше, чем его самого. Отобранные облигации были идеальными. «Он восхитился, дескать, вы, ребята, классно поработали, среди этих CDO полно низкосортных облигаций», – вспоминает Чарли. Правда, они еще не поняли, что облигации в составе CDO на самом деле являлись дефолтными свопами на облигации, и следовательно, эти CDO были не обычными, а синтетическими, и что облигации, лежащие в основе свопов, тщательно отобраны Майком Бэрри, Стивом Айсманом и всеми теми, кто играл на понижение рынка. Им еще во многом предстояло разобраться.

Трудность, как всегда, заключалась в том, чтобы сыграть роль опытного профессионала и при этом не оказаться дураком за покерным столом. К январю 2007 года в своем крошечном 30-миллионном фонде они имели $110 млн в дефолтных свопах на транши CDO «два А», обеспеченные активами. Продавцы свопов не знали, как их использовать. «Они делали ставки, во много раз превышающие имеющийся у них капитал, – рассказывает молодой брокер из Deutsche Bank. – И работали они с дефолтными свопами на CDO, о которых со знанием дела могли говорить от силы три-четыре человека в банке». Чарли, Джейми и Бен вроде бы понимали, что делали, а вроде бы и нет. «Мы малость помешались на этих сделках, – признается Чарли. – И нам уже не с кем было консультироваться. Но мы так и не могли понять, кто стоит по другую сторону. Мы продолжали искать людей, которые открыли бы нам глаза на наши ошибки. И все еще сомневались, в своем ли мы уме. Потому что все задавали нам один и тот же вопрос: “Вы случайно не лишились рассудка?”»

Оставалось лишь несколько недель до начала кризиса, но они об этом даже не догадывались. В пустом театре, на который они набрели по воле случая, готовилось самое фантастическое драматическое представление из всех виденных ими. Но и об этом им не было известно. Они знали лишь то, что еще многого не знают. Однажды в телефонном разговоре их продавец дефолтных свопов из Bear Stearns упомянул о ежегодной конференции по низкокачественным бумагам, которая должна была открыться через пять дней в Лас-Вегасе. Там собирается весь цвет рынка низкокачественных ипотечных ипотек; их ожидают именные таблички и экскурсия по гостинице Venetian. Bear Stearns запланировал для своих клиентов особое мероприятие на полигоне Вегаса, где те смогут поучиться стрелять из любого оружия, от глока до узи. «Мои родители либералы из Нью Йорка, – говорит Чарли. – И мне не разрешали иметь игрушечное оружие». Вместе с Беном он полетел в Лас-Вегас, чтобы пострелять с Bear Stearns и поискать кого-нибудь, кто мог объяснить, почему не стоит играть на понижение рынка низкокачественных ипотечных кредитов.

Глава 6

Человек-паук в шикарной гостинице

Айсман играл в гольф совсем не так, как другие обитатели Уолл-стрит. Партия обычно начиналась с всеобщей неловкости на первой площадке «ти», когда Айсман появлялся, всем своим видом нарушая правила приличия гольфиста с Уолл-стрит. На игру в клуб Bali Hai в Лас-Вегасе 28 января 2007 года он пришел в спортивных шортах, футболке и кроссовках. Незнакомые оборачивались; Винни и Дэнни не знали куда деться. «Брось, Стив, – умолял Дэнни человека, формально являвшегося его боссом, – здесь же свой этикет. Ты должен хотя бы надеть рубашку с воротником». Айсман направил свой карт к зданию клуба и купил там толстовку с капюшоном. Толстовка прикрывала футболку, но вид у него был точь-в-точь как у человека, надевшего толстовку, чтобы прикрыть футболку. В толстовке, спортивных шортах и кроссовках Айсман приготовился сделать первый удар. Как и все остальные удары Айсмана, этот первый удар представлял собой скорее намек, нежели категорическое заявление. Недовольный местом приземления мяча, он достал из сумки другой и бросил его в новом, более удобном направлении. Винни направил мяч на фервей, Дэнни – на раф; мяч Стива попал в бункер, Стив протопал по песку, схватил мяч и швырнул его к мячу Винни. Его сложно было обвинить в мошенничестве, поскольку он не предпринимал ни малейшей попытки скрыть свои действия. Казалось, он даже не заметил ничего необычного в своей манере играть. В девятый раз вытаскивая мяч из песчаной ловушки или делая вид, что не заметил, как тот плюхнулся в воду, Айсман действовал все с той же невозмутимой уверенностью, продемонстрированной им вначале. «Благодаря избирательной памяти у него не остается и следа от прежнего опыта», – замечает Винни. Он играл, как ребенок или как человек, решивший пародировать священный ритуал, что в общем-то одно и то же. «Самое странное, что человек он, в сущности, неплохой», – говорит Дэнни.

После партии в гольф они направились на обед в гостиницу Wynn, устроенный Deutsche Bank. Айсман, впервые оказавшийся на конференции для участников рынка облигаций, не знал, что нужно делать, и предпочел полностью положиться на Грега Липпманна. Липпманн снял отдельный зал в каком-то ресторане и пригласил Айсмана вместе с партнерами на обед, который, как они предполагали, не ограничится одним поглощением пищи. «Даже если у него были честные намерения, за ними обязательно что-то крылось», – говорит Винни. Любой обед, организованный по инициативе Липпманна, преследовал некую скрытую цель – только вот какую?

Как оказалось, у Липпманна возникла очередная проблема: цены на дома в США падали, число дефолтов по низкокачественным кредитам росло, но низкокачественные ипотечные облигации, равно как и стоимость их страховки, держались на одном уровне. В настоящий момент он держал короткую позицию на $10 млрд в низкокачественных ипотечных облигациях, которая обходилась в $100 млн в год. И конца этому не было видно. По словам Дэнни, «у него определенно ехала крыша». До сих пор гигантская ставка Липпманна финансировалась инвесторами вроде Стива Айсмана, которые при покупке и продаже дефолтных свопов выплачивали ему вознаграждение. Однако инвесторы стали терять терпение. Некоторые последователи Липпманна подозревали, что Уолл-стрит просто манипулирует рынком низкокачественных ипотечных облигаций с тем, чтобы дефолтные свопы никогда не окупились. Кое-кто поговаривал, что инвесторы на другой стороне сделки знают нечто, что им неведомо. Третьи просто устали платить страховую премию в игре на понижение облигаций, замерших на одном месте. Липпманн задумал это масштабное перетягивание каната и собрал команду, которая помогала ему тянуть веревку, но теперь члены команды разбегались в разные стороны. Он боялся потерять еще и Айсмана.

В зале теппаньяки ресторана Okada было четыре своеобразных подиума с большой чугунной жаровней-хибати и своим поваром. У каждого подиума Липпманн усадил по менеджеру хедж-фонда – из тех, кого он втянул в короткую продажу низкокачественных облигаций, и инвесторов, имевших длинные позиции в тех же самых облигациях. Его расчет был таков: менеджеры хедж-фондов должны были увидеть, насколько глупы инвесторы на противоположной стороне, и перестать думать, будто те располагают тайными знаниями. Ловкий ход: Дэнни и Винни не могли отделаться от мысли, уж не они ли дураки за столом Липпманна. «Мы понимали суть рынка низкокачественных кредитов и знали, что эти кредиты становятся проблемными, – говорит Винни. – Но вот механизм рынка облигаций не давал нам покоя. В Вегас мы поехали только потому, что хотели понять, как нас могли наколоть, если бы захотели это сделать».

Айсману было отведено место между Грегом Липпманном и молодым мужчиной, который представился как Вин Чау, управляющий инвестиционной фирмы Harding Advisory. Когда Айсман уточнил, в какой именно сфере консультирует Harding Advisory, Вин Чау пояснил, что он менеджер по CDO. «Я и понятия не имел, что есть менеджеры по CDO, – говорит Айсман. – Не думал, что там есть чем управлять». Впоследствии Айсман не мог вспомнить, как выглядел тот управляющий, во что был одет, что ел и пил, откуда был родом, но вот финансовая идея, которую представлял Чау, крепко засела у него в голове. Дэнни Мозес, сидевший напротив, по другую сторону хибати, пристально рассматривал человека, которого Липпманн усадил рядом с Айсманом. Невысокого роста, с типичным для Уолл-стрит брюшком – не огромный барабан, а аккуратное необходимое утолщение, как у белки перед зимой. Он окончил Университет Род-Айленда, получил степень по бизнесу в колледже Бабсона и большую часть трудовой жизни потратил на скучную работу в скучных компаниях по страхованию жизни – но все это осталось в прошлом. Сейчас он был, без сомнения, богатым человеком. Дэнни так отозвался о нем: «Эта его самодовольная ухмылочка словно говорила: “Мне известно больше, чем вам”». Дэнни не был знаком с Вином Чау, но, узнав, что тот является конечным покупателем низкокачественных CDO, сразу определил его для себя как простофилю. «На самом деле я не жаждал общения с ним – боялся его испугать».

Увидев, что Липпманн усадил Айсмана рядом с простофилей, Дэнни и Винни сразу подумали: добром это не кончится. Айсман не умел держать себя в руках. Он раскусит подсаженного к нему дурака и обязательно заявит об этом во всеуслышание, и что тогда прикажете делать? Им нужны дураки; только дураки могут находиться на другой стороне их сделок. А останавливаться пока рано. «Мы не хотели, чтобы другие пронюхали о наших делах, – говорит Винни. – Мы были шпионами, собирающими сведения». В ожидании взрыва они наблюдали, как Айсман дважды обмакивал зеленые бобы в общую миску с соевым соусом – обмакивал и обсасывал, обмакивал и обсасывал. Им ничего не оставалось, как расслабиться и наслаждаться представлением. Айсман обладал своеобразной манерой слушать: он не внимал вашим словам, а отправлял их в какой-то дальний уголок мозга для оценки того, стоят ли они внимания, а сам в это время занимался своими мыслями. Поэтому он никогда с первого раза не слышал, что ему говорили. Если ментальный анализатор засекал нечто интересное в словах собеседника, то посылал сигнал на базу, и та сразу же наводила фокус. «А ну-ка, повторите» – так он обычно говорил. И вы повторяли! Потому что теперь Айсман проявлял неподдельной интерес, и это, учитывая избирательность его внимания, льстило вам. «Я наблюдал за ним и слышал, как Стив без конца твердил: “А ну-ка, повторите, а ну-ка, повторите”», – вспоминает Дэнни.

Когда впоследствии Айсман принимался объяснять причины финансового кризиса, то всегда начинал с обеда с Вином Чау. Только теперь он в полной мере осознал роль так называемых мезонинных CDO – CDO, состоявших преимущественно из низкокачественных ипотечных облигаций с рейтингом «три В», – и их синтетических аналогов, CDO, состоявших исключительно из дефолтных свопов на низкокачественные ипотечные облигации с рейтингом «три В». «Вы должны понять, – говорил он. – Это же настоящая адская машина». Затем он принимался рисовать башни, обозначающие долги. Первая башня символизировала первоначальные низкокачественные кредиты. На вершине башни располагались транши «три А», под ними транши «два А» – и так вплоть до самых рискованных траншей «три В», как раз тех, против которых и играл Айсман. Фирмы с Уолл-стрит использовали эти самые ненадежные транши «три В» для возведения еще одной башни из облигаций: CDO. Облигаций, обеспеченных долговыми обязательствами. Причина, по которой это делалось, заключалась в том, что рейтинговые агентства, оценивая кучу облигаций, обеспеченных сомнительными кредитами, присваивали 80 % из них рейтинг «три А». Теперь эти облигации можно было продавать инвесторам – пенсионным фондам и страховым компаниям, которые имели право инвестировать только в ценные бумаги с высокими рейтингами. Айсман с удивлением узнал, что у руля рокового корабля стоял Вин Чау и ему подобные. Этот малый контролировал примерно $15 млрд, вложенных исключительно в CDO, обеспеченные траншами класса «три В», или, по определению самого Айсмана, «собачьим дерьмом по сравнению с исходными облигациями». Год назад в качестве основного покупателя траншей «три А» низкокачественных CDO – к которым, кстати сказать, относилось большинство CDO – выступала компания AIG. Теперь, когда AIG покинула рынок, основными покупателями стали менеджеры вроде Вина Чау. Один только Чау создавал огромный спрос на самые рискованные низкокачественные ипотечные облигации, которые раньше были практически никому не нужны. Высокий спрос неизбежно вел к выбросу новых ипотечных кредитов, служивших строительным материалом для облигаций. Соевым соусом, в который Айсман обмакивал зеленые бобы, лакомился и человек, позволивший десяткам тысяч заемщиков получить кредиты, которые им были попросту не по карману.

Основатели фонда FrontPoint, собаку съевшие на этих кредитах, прекрасно понимали, что уровень дефолтов уже достиг той черты, за которой портфель Вина Чау может со свистом вылететь в трубу. «Думаю, вам нелегко сейчас приходится», – обратился к нему Айсман.

«Нет, – ответил тот, – я уже все распродал».

А ну-ка, повторите!

Ситуация складывалась абсурдная. Задача менеджера по CDO состояла в поиске фирмы с Уолл-стрит, которая будет снабжать его низкокачественными облигациями, служащими обеспечением для инвесторов в CDO, и в проверке этих облигаций. Затем он должен контролировать сотни отдельных низкокачественных облигаций в составе каждой CDO и заменять плохие облигации более надежными, до того как те превратятся в проблемные. Но это в теории. На практике инвесторы, доверившие деньги Вину Чау, и следовательно покупающие транши CDO с рейтингом «три А», – немецкие банки, тайваньские страховые компании, японские союзы фермеров, европейские пенсионные фонды и прочие организации, которые обязаны инвестировать в облигации класса «три А», – выбирали их именно потому, что те считались надежными, защищенными от убытков и беспроблемными во всех смыслах. В действительности менеджеры по CDO не делали практически ничего из вышеперечисленного, именно поэтому в управляющие шли все кому не лень. «Компания Two Guys и терминал Bloomberg в Нью-Джерси» – так на Уолл-стрит называли типичного менеджера по CDO. Чем менее сообразительными оказывались эти ребята и чем меньше вопросов они задавали об ипотечных облигациях с рейтингом «три В», которые включали в состав CDO, тем больше их опекали крупные фирмы с Уолл-стрит. Роль CDO сводилась к маскировке огромного риска, связанного с низкокачественными ипотечными кредитами, которые фирмы не могли продать в открытую. Менеджер по CDO, задающий слишком много каверзных вопросов, был никому не нужен.

Порождением рынка облигаций стала своеобразная фигура – двойной агент, который вроде бы представлял интересы инвесторов, хотя на деле защищал интересы отделов облигаций с Уолл-стрит. Дабы у крупных инвесторов, доверивших ему управление своими миллиардами, не возникло сомнений в том, что он блюдет их интересы, менеджер по CDO оставлял в своем распоряжении так называемый остаточный транш CDO, или транш «первого убытка». В случае дефолта по низкокачественным кредитам, обеспечивающим CDO, этот транш превращался в дым в первую очередь. Но менеджеру по CDO выплачивалось вознаграждение в размере 0,01 % с принятой в управление суммы еще до того, как инвесторы видели хотя бы 10 центов дохода, и такое же вознаграждение при возврате денег инвесторам. Кажется, немного, но если распоряжаешься десятками миллиардов долларов, то без особых усилий и затрат на выходе получается солидная сумма. Всего несколькими годами ранее Вин Чау зарабатывал $140 000 в год, управляя портфелем New York Life Insurance Company. За год работы менеджером по CDO он положил в карман $26 млн – столько в New York Life он не получил бы и за несколько жизней.

Сейчас Чау беспечно рассказывал Айсману, что просто перекладывает на крупных инвесторов риск дефолта ипотечных кредитов, лежащих в основе облигаций, хотя инвесторы нанимали его как раз для оценки этих самых облигаций. Считаясь «экспертом» по CDO, он не особо утруждался выяснением их реального состава. Его задача, как пояснял Чау, – максимально приумножить вверенные ему денежные средства. И он так хорошо с ней справлялся, что с января 2007 года до сентябрьского краха рынка Harding Advisory занимала позицию крупнейшего в мире менеджера низкокачественных CDO. Но компания могла похвастаться не только этим достижением. Она считалась ключевым покупателем CDO, непрерывно выпускаемых Merrill Lynch. Банк пользовался дурной славой не только из-за объема выпущенных бумаг (он выпускал их в два раза больше, чем следующая по размерам фирма с Уолл-стрит), но и из-за их качества (впоследствии его CDO были признаны наихудшими). «Он вроде бы “управляет” CDO, – возмущается Айсман, – но чем здесь можно управлять? Потрясающе! Структурированный финансовый рынок настолько безрассуден, что позволяет управлять портфелем CDO тому, кто не принимает на себя ни малейшего риска, связанного с CDO. Люди платят ему за “управление” их CDO, как будто этот кретин может сделать что-то полезное. Вот сволочь! Да ему же глубоко плевать на своих инвесторов!» На самом деле Чау выступал в качестве своего рода подставного лица фирм с Уолл-стрит, которые он «нанимал»: покупая CDO, выпущенные Merrill Lynch, инвесторы чувствовали себя спокойнее, если думали, что управляет ими не Merrill Lynch.

Грег Липпманн не просто так посадил Вина Чау рядом с Айсманом. Если Вин Чау почувствует неодобрение Айсмана, то не подаст виду, а, наоборот, заговорит снисходительным тоном, дескать, мне-то лучше знать. «И тут он выдал такое, что просто убило меня наповал, – вспоминает Айсман. – Он заявил: “Мне нравятся такие, как вы, кто играет на понижение на моем рынке. Не будь вас, что бы я покупал?”»

А ну-ка, повторите!

«Чем больше вы радуетесь своей правоте, – говорил он, – тем больше заключаете сделок. А чем больше вы заключаете сделок, тем больше продукта для меня».

И вот тогда-то Айсман увидел все безумие ситуации. До сих пор он с Винни и Дэнни делал ставки в Goldman Sachs и Deutsche Bank на судьбу траншей низкокачественных ипотечных облигаций «три В», не понимая до конца, почему эти банки так охотно принимают их. Теперь же, оказавшись лицом к лицу с человеком с другой стороны дефолтных свопов, он понял: дефолтные свопы, пропущенные через CDO, использовались для тиражирования облигаций, обеспеченных реальными ипотечными кредитами. Число неплатежеспособных американцев, берущих кредиты, не удовлетворяло спрос инвесторов на конечный продукт. Его ставки были нужны Уолл-стрит для синтезирования новых бумаг. «Им было мало реальных заемщиков, покупающих в кредит дома, которые они не могли себе позволить, – рассказывает Айсман. – Уолл-стрит создавала их из воздуха. Множила и множила! Вот почему реальные убытки финансовой системы оказались во много раз больше объема низкокачественных кредитов. Именно в тот момент я понял, что мы просто подпитывали этот процесс. Я все удивлялся, разве это законно?»

Пусть Вин Чау и не подозревал, что Грег Липпманн выбрал его на роль кретина на другой стороне дефолтных свопов, но справился он с ней блестяще. В паузах между приемом сакэ Чау поведал Айсману, что предпочел бы иметь $50 млрд в паршивых CDO, чем вообще ничего, поскольку платили ему с объема. Он признался, что больше всего боится усиления американской экономики и отговаривает хедж-фонды от крупных ставок против рынка низкокачественных ипотечных кредитов. Айсман слушал и силился уразуметь, почему инвестор с противоположной стороны надеется на то же, на что надеется он сам, и как страховые компании и пенсионные фонды вообще решились доверить свои деньги Вину Чау. На ум приходил лишь один ответ: рейтинги «три А» служили отличным оправданием для игнорирования любых рисков.

Сквозь поднимающийся над хибати дым за ними пристально наблюдали Дэнни и Винни. Насколько они могли судить, Айсман и Чау прекрасно поладили. Но как только трапеза завершилась, Айсман схватил Липпманна в охапку и, тыча пальцем в Вина Чау, заявил: «Я хочу продавать в короткую все, что этот друг будет покупать». Липпманн подумал, что тот шутит, но Айсман говорил серьезно. Он вознамерился сделать ставку конкретно против Вина Чау. «Грег, я хочу продавать его бумаги в короткую, – повторил он. – Не глядя». До сих пор Айсман покупал только дефолтные свопы на низкокачественные ипотечные облигации; теперь же он хотел покупать дефолтные свопы на CDO Вина Чау. «Наконец-то он встретился с врагом лицом к лицу», – заметил Винни.

Пытаясь представить себя другим человеком, Чарли Ледли выбрал беретту, обрез и узи. Незадолго до отъезда в Лас-Вегас он отправил своим партнерам, Бену Хокетту, который планировал поехать вместе с ним, и Джейми Маю, который остался дома, короткое электронное письмо следующего содержания: «По-вашему, нас водят за нос, если никуда не приглашают заранее?» Уже не в первый раз основатели Cornwall Capital случайно узнавали о масштабном мероприятии и сами набивались на него. «Если ты соизволяешь появиться на подобном мероприятии, – говорит Джейми, – тебя практически всегда пропускают». В Вегасе у Чарли была всего пара знакомых – сотрудники Bear Stearns, занимавшиеся низкокачественными ипотечными кредитами, да и их он знал заочно. Тем не менее после приземления в Лас-Вегасе он получил от них e-mail с предложением встретиться не на конференции, а на крытом стрельбище, в нескольких милях от аэропорта. Сообщение начиналось словами «В воскресенье мы собираемся пострелять…» Чарли ужасно удивился и перезвонил, чтобы уточнить смысл их послания. «Я такой-то: “Вы собираетесь стрелять в буквальном смысле – из пистолетов?”»

В воскресенье, 28 января, в людях, пришедших на стрельбище в Лас-Вегасе, было трудно узнать продавцов CDO из Bear Stearns. Их, одетых в брюки цвета хаки и рубашки поло, окружали крепкие мужчины в обтягивающих черных футболках, которые, казалось, пришли сюда, чтобы отдохнуть от охоты на нелегальных иммигрантов. На стене за кассовым аппаратом красовалась потрясающая коллекция пистолетов, дробовиков и автоматов. Справа висели мишени: фотография Усамы бен Ладена, карикатура на Усаму бен Ладена в виде зомби, портреты террористов из «Аль-Каиды», молодой негр, нападавший на привлекательную белую девушку, гангстер-азиат, размахивающий пистолетом. «Предъявив корпоративную кредитную карту Bear Stearns, они принялись затариваться боеприпасами, – вспоминает Чарли. – И я тоже стал выбирать оружие». Наибольшее впечатление на него произвел узи. Он остановил свой выбор на нем и на гигантской фотографии Саддама Хусейна в качестве мишени. Дробовик каждый раз давал отдачу и оставлял синяки на плече, а узи, куда более смертоносный, стрелял непрерывно, стирая связь между чувством боли и наносимым вредом. «Стрелять из беретты было прикольно, но узи вызывал благоговейный ужас». Чарли покидал стрельбище, чувствуя себя нарушителем законов природы. Зачем же его все-таки пригласили? С ребятами из Bear Stearns было здорово, но никто из них ни словом не обмолвился о низкокачественных ипотечных кредитах или CDO. «Ситуация казалась очень странной, ведь я никогда прежде не встречался с ними лично, к тому же я был там единственным клиентом Bear Stearns, – не переставал удивляться Чарли. – Они платили за эти боеприпасы и за все, что мне хотелось. Я мог бы заплатить и сам, но они настояли – ведь я их клиент». Понятно, что фирме с Уолл-стрит для списания стоимости дня игры в морских пехотинцев на затраты нужно пригласить каких-нибудь клиентов. А самый безобидный клиент – тот, чей бизнес настолько мелок, что его мнение о способах развлечения не имело никакого значения. Подобные мысли никогда не приходили Чарли в голову, и это многое о нем говорило. Ему не хватало циничности. Но вскоре все изменится.

На следующее утро Чарли и Бен бродили по коридорам гостиницы Venetian. «Все, кто пытался там что-то продать, носили галстук, – вспоминает Бен. – Все, кто собирался что-то купить, обходились без него. Мне не с кем было поговорить. Мы бродили туда-сюда, два незваных гостя». Во всей гостинице у них нашелся только один знакомый – Дэвид Берт, бывший сотрудник BlackRock: в настоящий момент он получал от них $50 000 в месяц за оценку CDO, против которых они делали ставки. Но это знакомство не считалось, поскольку им хотелось присутствовать на открытых заседаниях, круглых столах и докладах для широкой аудитории. «Непонятно было, зачем мы туда приехали, – говорит Бен. – Мы пытались завязать знакомства. После выступлений докладчиков Чарли цеплялся ко всем, кто находился на подиуме. Мы хотели найти хоть кого-нибудь, кто объяснил бы, в чем наша ошибка». Они искали убедительное зеркальное отображение самих себя. Кого-то, кто разъяснил бы, почему то, что рынок считал невозможным, было по меньшей мере маловероятным.

Чарли горел желанием втянуть ничего не подозревающих инсайдеров в дискуссию прежде, чем те опомнятся и начнут интересоваться, кто он и чем занимается. «Все реагировали абсолютно одинаково: “Подождите-ка, как вы сказали, откуда вы?” И очень удивлялись, – рассказывает Чарли. – А потом спрашивали: “А вы здесь, собственно, зачем?”»

Один из сотрудников рейтингового агентства, на котором Чарли решил проверить инвестиционную схему Cornwall, странно посмотрел на него и спросил: «Вы уверены, что понимаете, что делаете?» Участники рынка не соглашались с их позицией, но не могли убедительно возразить. Главный аргумент в защиту низкокачественных CDO звучал так: «Покупатели CDO никогда не переведутся». В качестве главного аргумента в защиту базисных кредитов приводилось утверждение: за их короткую историю масштабы дефолтов никогда не были значительными. Над столами с рулеткой обычно устанавливают экраны, показывающие результаты последних 20 раундов. Игроки видят, что последние восемь раз выпадало черное, удивляются такому невероятному обстоятельству и с абсолютной уверенностью полагают, что уж в этот раз маленький серебряный шарик точно остановится на красном. Именно с этой целью казино и устанавливает экраны с результатами последних раундов – чтобы помочь игрокам обманывать самих себя. Чтобы вселить в них ложную уверенность, без которой они не станут выкладывать фишки на стол. Вся цепочка посредников на рынке низкокачественных ипотечных кредитов попалась на ту же удочку – использование статистически бессмысленного прошлого с целью прогнозирования будущего.

«Обычно при заключении сделки на противоположной стороне всегда есть умные люди, – говорит Бен. – В данном случае таковые отсутствовали».

«Ни у кого из тех, с кем мы говорили, не было веских оснований считать, что ситуация не обернется большой проблемой, – замечает Чарли. – Но никто над этим не задумывался».

На вопрос Чарли о том, что произойдет с CDO через семь лет, один из сотрудников Bear Stearns, работавших с этими облигациями, заявил: «Семь лет? Семь лет меня не интересуют. Мне нужно, чтобы они продержались еще пару лет».

Тремя месяцами ранее, когда Cornwall купила первые $100 млн в дефолтных свопах на транши CDO с рейтингом «два А», партнеры полагали, что делают дешевую ставку на маловероятное событие – страховую премию в размере $500 000 в год за шанс заработать $100 млн. Рынок и рейтинговые агентства оценивали вероятность дефолта как 1: 200. В Cornwall же считали, что шансы были намного выше: порядка 1: 10. И все же эта ставка, как и большинство других, была рискованной. Продуманной, но все равно рискованной. Чем больше они беседовали с игроками рынка низкокачественных ценных бумаг, тем больше укреплялись во мнении: крах облигаций с рейтингом «два А» не маловероятное, а весьма реальное событие. У Бена мелькнула мысль: люди считали крушение рынка низкокачественных ипотечных кредитов маловероятным как раз потому, что это было бы настоящей катастрофой. Такой ужас просто невозможен.

В первый день конференции они вышли за тысячной толпой из казино и последовали в просторный главный танцевальный зал, где должна была состояться церемония открытия. Она задумывалась как общее заседание, однако участники группы предпочитали не обсуждать, а обмениваться друг с другом заготовленными осторожными репликами. За последующие три дня Чарли и Бен присутствовали на десятке подобных мероприятий, одно скучнее другого. Правда, одно из мероприятий выделялось на фоне остальных, поскольку его ведущий то ли перебрал спиртного, то ли малость тронулся рассудком. Его звали Джон Девейни, он был менеджером хедж-фонда United Capital Markets, который инвестировал в низкокачественные ипотечные облигации. Девейни вот уже 10 лет спонсировал данную конференцию – Американский форум по секьюритизации, ASF, отчасти потому, что это название звучало солиднее, чем Ассоциация по рискованному кредитованию. Если у рынка низкокачественных ипотечных облигаций были духовные лидеры, то Джона Девейни можно считать одним из них. К тому же он со знанием дела выставлял напоказ свое богатство. Ему принадлежали картина Ренуара, самолет Gulfstream, вертолет плюс, разумеется, яхта. В этом году он выложил бешеные деньги за развлекательное выступление Джея Лено.

Выглядя так, словно всю ночь провел в ночном клубе и не успел отоспаться, Джон Девейни, импровизируя, нес какую-то ахинею относительно состояния рынка низкокачественных ценных бумаг. «Я не верил своим ушам, – вспоминает Чарли. – Поток сознания. Затем он обозвал рейтинговые агентства продажными, а ценные бумаги ничего не стоящими бумажками. Заявил, что все присутствующие об этом знают. Он облекал в слова наши подозрения. Он словно выкладывал корпоративные секреты. После его выступления воцарилась гробовая тишина. Никто не попытался выступить с опровержением. Все продолжали болтать как ни в чем не бывало, делая вид, что ничего такого не слышали»[12]. С одной стороны, послушать откровения инсайдера было интересно; с другой стороны, если рынок начинает понимать, что к чему, его безумства не продлятся долго. Чарли, Джейми и Бен полагали, что могут особо не торопиться с покупкой новых дефолтных свопов на транши низкокачественных CDO «два А», что у них есть время на раздумья. «Та речь напугала нас, – признается Бен. – Получалось, что на проведение операций у нас есть не полгода, а всего неделя».

Перед ними стояла извечная проблема: найти фирмы с Уолл-стрит, готовые сотрудничать. Их единственный поставщик свопов, Bear Stearns, ни с того ни с сего стал от них прятаться. Все остальные просто насмехались над ними. Cornhole Capital. Но здесь, в Лас-Вегасе, их ожидала удача. С превеликим удивлением они узнали, что их консультант по CDO Дэвид Берт имеет вес в данной сфере. «В Вегасе Дэвид Берт считался кем-то вроде Бога, – рассказывает Чарли. – Мы начали ходить за ним по пятам. “Послушайте, парень, с которым вы говорили. Мы ему платим. Может, вы поговорите и с нами?”» Этот арендованный Бог представил Чарли сотруднице Morgan Stanley по имени Стейси Страусс. В ее задачу входил поиск инвесторов, желавших приобрести дефолтные свопы. Чарли так и не понял, почему при ведении дел с компанией Cornwall она согласилась поступиться обычными стандартами Morgan Stanley. Потом Чарли взял в оборот сотрудника Wachovia Bank, который занимался анализом рынка низкокачественных ипотечных облигаций. По чистой случайности тот оказался на заседании, где председательствовал возмутитель спокойствия Джон Девейни. На открытии заседания он, как и все прочие, притворился, что не слышал Девейни, а потом выступил с коротким докладом о стабильности рынка низкокачественных ипотечных облигаций. Стоило ему сойти со сцены, как на него набросился Чарли с предложением доказать свои слова делом и продать им толику дефолтных свопов.

На следующее утро после обеда с Вином Чау Айсман получил возможность лицезреть как рынок облигаций во плоти, так и множество фальшивых потолочных фресок в стиле барокко. Гостиница Venetian – Дворец дожей снаружи и «Божественная комедия» внутри – была до отказа забита белыми мужчинами в неформально-деловой одежде, которые так или иначе зарабатывали деньги на низкокачественных облигациях. Как и всё в Лас-Вегасе, гостиница Venetian представляла собой мешанину кажущихся случайными эффектов, призванных усиливать и эксплуатировать иррациональность. Дни, походившие на ночи, и ночи, походившие на дни; торговые автоматы, глотавшие монеты, и банкоматы, выплевывавшие сотенные купюры; роскошные, но дешевые номера, повышавшие самооценку. Все это было призвано изменить ваше представление о своих шансах и деньгах, и все это угнетало Айсмана. Он терпеть не мог азартные игры. «Я не смог бы просчитать свои шансы, даже если бы от этого зависела моя жизнь», – признается он. В конце каждого дня Винни отправлялся сыграть партию в покер с низкими ставками; Дэнни вместе с Липпманном и многими другими, кто был связан с облигациями, усаживался за стол для игры в кости, а Айсман укладывался спать. Следует отметить, что пристрастие трейдеров по облигациям к такой игре, как кости, весьма показательно. Она дарит игрокам иллюзию контроля – ведь кости-то они кидают сами – и сложности, под которой скрывается абсурдность игры. «По какой-то причине люди, которые играют в кости, действительно уверены в том, что могут на них повлиять», – говорит Винни.

Тысячи и тысячи серьезных профессиональных финансистов, большинство из которых всего несколько лет назад занимались совсем другим делом, теперь играли в кости на деньги, заработанные на низкокачественных ипотечных облигациях. Индустрия низкокачественных ипотек, в которой Айсман был докой, когда-то занимала крошечный уголок рынков капитала. Всего за несколько лет она волшебным образом, без всякого экономического основания, превратилась в самый обильный на Уолл-стрит источник прибыли и рабочих мест. «Это словно неразумная машина, которая не может остановиться», – говорит Айсман. Он чувствовал себя как человек, который переехал в новый дом, открыл дверь, думая, что там маленький чулан, а увидел за ней целое крыло. «Мне доводилось бывать на конференциях, посвященных акциям, – рассказывает Айсман. – Там все иначе. Хорошо, если удается собрать 500 человек. На этом же мероприятии собралось 7000 человек. На нем не было никого из тех, кто занимается акциями, и это говорит о том, что они ни о чем не догадывались. Мы никого не знали. И думали, что одни играем на понижение».

Его не интересовали выступления, круглые столы и заранее заготовленные комментарии. Он хотел пообщаться с инсайдерами с глазу на глаз. Липпманн представил его сотрудникам Deutsche Bank, продающим CDO инвесторам, и те помогли Айсману и его партнерам встретиться с посредниками рынка облигаций: ипотечными кредиторами, банками, упаковывавшими ипотечные кредиты в ипотечные облигации, банкирами, переупаковывавшими облигации в CDO, и рейтинговыми агентствами, благословлявшими процесс на каждом этапе. На конференции не было места единственной по-настоящему заинтересованной стороне – конечным заемщикам, покупателям домов, но они все же присутствовали в лице тех, кто разносил напитки, крутил рулетку и бросал кости. «В Вегасе наблюдался настоящий бум, – говорит Дэнни. – За всеми столами были домовладельцы». Приятель Дэнни, тусовавшийся ночью в городе, рассказал, что познакомился со стриптизершей, получившей пять отдельных кредитов под залог жилья[13].

Продавцу CDO из Deutsche Bank по имени Райан Старк было поручено присматривать за Айсманом и не позволять ему выходить за рамки. «Еще до конференции я начал получать от него электронные сообщения, – рассказывает Дэнни. – Он нервничал. Все они сводились к одному и тому же: “Мне хотелось бы прояснить цель нашей встречи” и “Просто чтобы понять, зачем мы встречаемся”. Он хотел удостовериться, что мы помним, зачем едем туда – покупать облигации». Deutsche Bank даже разослал покупателям низкокачественных бумаг официальные материалы в качестве руководства. «Конференция должна была убедить людей в том, что выпускать и продавать это дерьмо абсолютно безопасно, – замечает Дэнни. – Никто не мог представить себе инвестора в акции, играющего на понижение облигаций, который приехал на конференцию в поисках информации. Чтобы нам не отказывали в личных встречах, приходилось прикидываться покупателями. Повсюду нас сопровождали сотрудники Deutsche Bank, следившие за тем, чтобы мы не навредили им. На встречи банк засылал своего продавца присматривать за нами».

Пытаться контролировать Айсмана, разумеется, было бесполезно. Он считал себя крестоносцем, чемпионом среди аутсайдеров, врагом злобных авторитетов, кем-то вроде Человека-паука. Он прекрасно понимал, насколько, к примеру, абсурдно звучат слова его жены: «Мой муж считает, что он и Человек-паук живут одной жизнью». Айсман не рассказывал всем подряд про шокирующее количество параллелей между ним и Питером Паркером – время учебы в колледже, набор изучаемых предметов, время женитьбы и т. д. Не распространялся он и о том, что, учась в школе права, покупал очередной номер комикса про Человека-паука в надежде обнаружить в нем следующий поворот в своей жизни. Но Айсман всегда мыслил и оперировал историями, и это была одна из историй, с помощью которой он выражал себя.

Первые признаки отсутствия у Человека-паука интереса к темным делишкам Deutsche Bank появились во время выступления генерального директора Option One – компании, выдававшей ипотечные кредиты и принадлежавшей H&R Block. Радар Айсмана засек Option One семь месяцев назад, в июне 2006 года, когда компания объявила о неожиданных убытках по портфелю низкокачественных ипотечных кредитов. Неожиданность была связана с тем, что компания выдавала кредиты и продавала их Уолл-стрит, т. е. она, по идее, не должна была нести никакого риска. В сделках, однако, была оговорка, в соответствии с которой Уолл-стрит имела право вернуть кредиты Option One, если заемщики не произведут вовремя первые выплаты. «Кто берет ипотечный кредит и не делает первый платеж?» – удивляется Дэнни Мозес, глядя на ситуацию с одной стороны. «Кто, черт возьми, дает деньги людям, которые не в состоянии внести первый платеж?» – удивляется Айсман, глядя на нее с другой стороны.

Подойдя в своей речи к описанию портфеля низкокачественных кредитов Option One, генеральный директор заявил, что компания справилась с трудностями и ожидает (скромный) уровень убытков по этим кредитам не более 5 %. Тут Айсман поднял руку, а Мозес и Дэниел вжались с кресла. «Время для вопросов еще не наступило, – поясняет Мозес. – Докладчик не закончил выступление. Он увидел поднятую руку Стива и произнес: “Слушаю вас”».

«По вашему мнению, 5 % – это реальная или теоретическая вероятность?» – обратился к нему Айсман.

«Реальная», – ответил генеральный директор и продолжил выступление.

Айсман снова поднял руку и помахал ею в воздухе. Только не это, подумал Мозес, и еще сильнее вжался в кресло. «Стив постоянно повторял, что при общении с этими людьми нужно исходить из того, что все они всегда и во всем лгут», – поясняет Дэниел. И Дэнни, и Винни знали, как Айсман относится к тем, кто выдает низкокачественные кредиты, но считали, что в данных обстоятельствах лучше держать свое мнение при себе. Стив поднял руку не для того, чтобы задать вопрос. Он сложил большой и указательный пальцы в круг. Этот жест говорил красноречивее любых слов: «Ноль!»

«Да? – раздраженно обратился к нему генеральный директор. – У вас есть еще вопросы?»

«Нет, – ответил Айсман, – она равна нулю. Вероятность 5 %-ного уровня дефолтов равна нулю». Убытки по низкокачественным кредитам будут намного, намного больше. Докладчик не успел и рта раскрыть, как у Айсмана зазвонил телефон. Вместо того чтобы сбросить звонок, он достал телефон и приложил его к уху. «Прошу прощения, – произнес он, поднимаясь с кресла. – Мне нужно ответить на звонок». С этими словами он вышел из зала. Звонила его жена.

«Какой-то пустяковый был разговор, – со вздохом поясняет жена. – Меня использовали как прикрытие».

После этого на Айсмана что-то нашло, он больше не ввязывался в споры, а пытался проникнуть в самую суть ситуации. Он разгуливал по казино Лас-Вегаса, поражаясь разыгрывавшемуся перед ним представлению: 7000 человек, вполне довольных тем миром, какой они видели. Общество с серьезными экономическими проблемами делало вид, что не замечает их, и больше всех на этом обмане наживались финансовые посредники. Как такое могло случиться? На какой-то миг Айсману даже показалось, что он чего-то недопонимает. «Он твердил: “Что за чертовщина здесь творится? Кто все эти люди?”» – вспоминает Дэнни Мозес. Краткий ответ на этот вопрос звучал так: оптимисты. Рынок низкокачественных ипотечных бумаг в своем нынешнем воплощении двигался только в одном направлении – он рос. Успешными на нем считались те, кто всегда говорил «покупать». Теперь им нужно было сказать «продавай», но они не знали, как это сделать. «Игроки долгового рынка всегда считали себя умнее других, – замечает Айсман, – и обычно так и было. Это не моя сфера, но я поставил против их индустрии, и мне интересно, знают ли они нечто такое, что неизвестно мне. Может ли все быть настолько очевидным? Может ли все быть настолько простым?» Он приватно встречался с кредиторами, представителями банков и рейтинговых агентств, пытаясь выудить у них хоть какие-нибудь сведения. Винни так комментирует его поведение: «Он учился. Стоит ему увлечься тем или иным вопросом, и его любознательность перевешивает стремление к конфронтации. Он утверждает, что это результат многолетнего обучения хорошим манерам, но реально дело было в том, что впервые в жизни ему удалось сложить все кусочки головоломки».

Айсман был готов к худшему, что в 2007 году давало ему гигантское тактическое преимущество на финансовом рынке США. Но в глубине души он до сих пор оставалась таким же доверчивым, как тот мальчик, который одолжил новый велосипед незнакомцу. Его все еще можно было шокировать. Случай с Household Finance лишил Айсмана последней надежды на то, что правительство вмешается и запретит богатым компаниям обирать бедняков. Но ведь на свободном рынке должен существовать авторитетный орган, способный удерживать его от крайностей. Теоретически роль такого органа могли играть рейтинговые агентства. По мере усложнения ценных бумаг участие рейтинговых агентств становилось все более необходимым. Любой участник рынка мог оценить казначейские облигации, но вряд ли кто разбирался в CDO, обеспеченных низкокачественными ипотеками. Возникла естественная потребность в независимом арбитре, который мог высказать мнение о горах рискованных кредитов. «В Вегасе я окончательно удостоверился в том, что вся индустрия полагалась на рейтинги, – говорит Айсман. – Все верили в рейтинги, стало быть, ни о чем не беспокоились».

Айсман работал на Уолл-стрит почти два десятилетия, но ему, как и многим другим участникам фондового рынка, ни разу не удавалось пообщаться с представителями Moody’s или Standard & Poor’s. Участники фондового рынка вспоминали о рейтинговых агентствах, только когда дело касалось страховых компаний, которые не могли больше продавать свой продукт, поскольку их способность выполнять обязательства ставилась под сомнение. Теперь у Айсмана появилась возможность познакомиться с ними. Аура их собственной значимости – вот первое, что потрясло его, а также Дэнни и Винни. «Ну вот, знаете, вы заходите на почту и сразу чувствуете разницу между простыми людьми и госслужащими, – говорит Винни. – Сотрудники рейтинговых агентств очень напоминали госслужащих». Вместе взятые, они обладали большей властью на рынке облигаций, чем кто бы то ни было, но по отдельности не представляли собой ровным счетом ничего. «Им мало платят, – поясняет Айсман. – Самые умные переходят в фирмы с Уолл-стрит и помогают им манипулировать компаниями, где когда-то работали. Работа аналитиком в Moody’s должна быть пределом мечтаний (“Как аналитику выше мне уже не подняться”.) На самом деле это полный тупик! Никому нет дела до того, что Goldman высоко ценит бумаги General Electric. Если Moody’s понижает рейтинг бумаг GE, вот это серьезно. Так почему кто-то из Moody’s хочет работать в Goldman Sachs? Аналитик Goldman Sachs должен хотеть перейти в Moody’s. Оно должно быть элитарным местом».

Вся отрасль держалась на спинах рейтинговых агентств, однако людей, в них работавших, вряд ли можно было принять за представителей этой индустрии. Столкнувшись с ними в коридоре, вы вполне могли принять их за рядовых сотрудников Wells Fargo или ипотечных кредиторов вроде Option One – из тех, что вкалывают с девяти до пяти. В Вегасе они ходили в строгих костюмах, что наполовину характеризовало их. Дополняла характеристику стоимость этих костюмов. Все остальные придерживались делового неформального стиля; несколько действительно важных шишек носили итальянские костюмы за $3000. (Загадка обитателя Уолл-стрит мужского пола: он совершенно не разбирается в тонкостях высокой моды, зато с первого взгляда может определить стоимость костюма другого обитателя Уолл-стрит.) Ребята из рейтинговых агентств носили синие костюмы из магазинов J. C. Penney, слишком тщательно подобранные галстуки и накрахмаленные чуть жестче, чем следовало, рубашки. Они не были настоящими игроками и не знали настоящих игроков. Им платили за оценку облигаций Lehman, Bear Stearns и Goldman Sachs, но они не могли назвать ни имен, ни каких-либо иных важных сведений о шишках из Lehman, Bear Stearns и Goldman Sachs, которые зарабатывали состояния на прорехах в моделях рейтинговых агентств. Они знали ровно столько, чтобы оправдать свою работу, и производили впечатление застенчивых, боязливых и осторожных. Как выразился Дэнни: «Их не встретишь за столом, где играют в кости».

Именно в Вегасе Айсман осознал: «Все, что меня беспокоило, совершенно не волновало рейтинговые агентства. Помню, как сидел там и думал, Боже, какое все-таки жалкое зрелище! Разглядеть человека с мощным интеллектом можно сразу: ты просто его узнаешь. Когда ты сидишь рядом с Ричардом Познером [профессором права], то понимаешь, что это Ричард Познер. Когда ты сидишь с сотрудником рейтингового агентства, то понимаешь, что это сотрудник рейтингового агентства». Если судить по их поведению, то рейтинговые агентства заботило только увеличение количества сделок, которые они оценивали для инвестиционных банков Уолл-стрит, и получение комиссионных. Moody’s, бывшее когда-то частной компанией, стало публичным в 2000 году. С тех пор его доходы возросли с $800 млн в 2001 году до $2,03 млрд в 2006 году. Существенная доля прироста – более половины, (насколько более, Айсману отказались сообщить) – приходилась на загадочный сегмент жилищного кредитования, известный как структурированные финансы. Гарантированно привлечь структурированные финансы можно было, только согласившись с допущениями индустрии структурированных финансов. «Мы задавали всем два вопроса, – говорит Винни: – Каковы ваши ожидания относительно цен на жилье и каковы ваши ожидания относительно убытков по кредитам?» Оба рейтинговых агентства ожидали роста цен на жилье и 5 %-ные убытки по кредитам, иными словами, будь оно так на самом деле, инвестировать стоило даже в низкокачественные ипотечные облигации с рейтингом «три В». «Создавалось впечатление, будто все заранее сговорились на 5 %, – замечает Айсман. – Все уперлись в 5 %. Это была партия со своим политическим курсом»[14]. Айсмана потряс тот факт, что никто из встреченных им в Лас-Вегасе не желал ничего менять. Они делали свое дело, не особенно утруждаясь размышлениями.

Именно в Лас-Вегасе отношение Айсмана и его партнеров к американскому рынку облигаций приняло окончательную форму. Как выразился Винни: «В тот момент мы сказали себе: “Черт возьми, дело не просто в кредитах. Это же самая настоящая финансовая пирамида”». В Вегасе они перестали ломать голову над тем, нет ли у участников рынка облигаций какого-то секрета. Этот вопрос сменился другим: следует ли их просто выгнать или посадить в тюрьму? Они заблуждаются или действуют сознательно? Дэнни полагал, что большинство участников слепо руководствовались собственными интересами и не замечали риск, порождаемый их действиями. Винни, всегда более пессимистичный, говорил: «Придурков больше, чем мошенников, но последние занимают более высокое положение». Рейтинговые агентства опозорились дальше некуда и все равно продолжали функционировать, а работающие в них даже не догадывались, что крупные фирмы с Уолл-стрит попросту обвели их вокруг пальца. Особенно сильно в память Винни врезалась встреча с третьим по размерам рейтинговым агентством Fitch Ratings. «Я понимаю, вы вроде как в стороне, – заметил он, стараясь казаться вежливым. – Все сначала смотрят на этих двух гигантов и уж только потом на вас. Если вы хотите выделиться и привлечь к себе внимание, почему бы вам не пойти своим путем и не поступить честно?» Он-то рассчитывал, что люди из Fitch Ratings проникнутся его словами и, может быть, даже нервно хихикнут. Но они почти обиделись. «На меня уставились так, словно вообще не понимали, о чем я толкую».

В Лас-Вегас они уезжали с короткой позицией в низкокачественных ипотечных облигациях почти на $300 млн. По возвращении эта сумма была доведена до $550 млн, к тому же сюда добавились ставки против CDO, созданных Вином Чау. Учитывая, что в их распоряжении имелось всего $500 млн, короткая позиция теперь превышала их портфель. Но они на этом не остановились. В первый же рабочий день они продали в короткую акции Moody’s Corporation по $73,25 и продолжили поиск компаний и людей, подобных Вину Чау.