Дезертиры с Острова Сокровищ

Подобно прочим бланкистам, он носит с собой цветные ленты, чтобы отмечать, где он оставляет (подвешивает) какую-нибудь пригодную для жизни вещь, попадающую ему в руки. Такой вещью может быть что угодно: пачка печенья, книжка, компакт-диск, пара рукавиц или одна рукавица, клеящий карандаш или интернет-карта. Не то чтобы подвешиваемая вещь была ему вовсе не нужна, но она не нужна в ближайшее время, скажем сегодня и завтра, – и это уже является достаточным основанием для того, чтобы ее подвесить. Ведь кому-то она может понадобиться именно сегодня.

Чего только не подвешивают бланкисты в самых неожиданных закоулках города – вплоть до ключей от какого-нибудь жилья с указанием адреса. У меня особое умиление вызывают подвешенные мотки разноцветных лент, самого знака подвешивания. Поразительный пример автореференции – они, кстати, пользуются большим спросом.

Мур пустил меня пожить с условием не мешать ему и «не вешать лапшу на уши». Мы выходим из дому утром, причем утро начинается не по часам, а после того как Мур проснется и решит, что пора выходить. Выходит он «на прогулку», которая редко имеет определенную цель, но даже если цель есть, она может легко измениться под влиянием обстоятельств. Неизменными остаются лишь желания видеться с приятелями и оглядываться по сторонам. Как говорил в свое время Павел Крусанов: «Считать ворон – одно из самых благородных занятий в жизни».

Маршрут Мура нередко отклоняется к подвесной трассе, где этот неунывающий бланкист знакомится с подвеской, снимая заинтересовавшие его вещицы или предложения. Завтракает (точнее будет сказать, обедает) он в одном из многочисленных подвесных кафе, где любят тусоваться питерские бланкисты. Эти места встреч так и называются: «места». Некоторые из них вполне цивилизованны и общедоступны: «Дрель», «Диоген», «Три семерки», а другие – например, такие места, как «Яма» или «Тюбик», – это просто развалины или пустыри. Но и они располагают «столовой», распознать которую, правда, человеку постороннему не очень легко.

Я как-то спросил Мура, всегда ли ему удается найти еду. Мур с некоторой даже назидательностью заметил, что не следует этим заморачиваться. У нас состоялся любопытный разговор по этому поводу.

– Проблема возникнет тогда, когда она возникнет. Главное – поев сегодня, не думать о завтрашнем ужине.

– Но если с ужином ожидаются трудности, – возразил я, – не лучше ли позаботиться заранее, коли уж есть такая возможность?

– Ну, тут всё как в сказке «Кот в сапогах». Мудрая, вообще, сказка.

Я не понял, что он имеет в виду, и попросил уточнить, что Мур и сделал:

– Помнишь, там, когда братья поделили имущество после смерти отца, старшему брату досталась мельница, среднему – осел, а младшему – кот.

– Ну.

– Так вот, средний брат и говорит старшему: «Слушай, а что наш младший братец будет есть, ведь мы, кроме кота, ему ничего не оставили…» А старший, помнишь, что на это ответил?

– Нет, не помню.

– Он сказал гениальную вещь, настоящий девиз бланкистов: «Я так рассуждаю, – говорит старший брат, – будет что поесть – поест, а не будет чего есть, так и есть не станет». Вот и я так же рассуждаю.

С юмором, хотя и своеобразным, у них все в порядке.

Подвеской занимаются как сами нестяжатели, члены племен и общин, так и многочисленные сочувствующие. Тут нет никаких ограничений, и каждый может подвесить и снять все, что захочет. Правда, некоторые «станции» находятся высоковато и без веревочных лестниц до них иногда попросту не добраться. В силу этого обстоятельства ими пользуются в основном аборигены. Но по большому счету настоящий бланкист не заботится о том, кому достанется его подвеска. Ведь то, что он хочет подарить кому-то персонально, он всегда может вручить в виде фенечки.

Благодаря подвеске можно поесть, одеться, выпить, покурить (не только табак), почитать какую-нибудь книжку или рукопись, а то и мудрый афоризм, каковым нередко сопровождаются посылочки. Можно обзавестись инструментом или документом. Разовые «ксивы» пользуются спросом у этих ребят, поскольку постоянных собственных документов они, как правило, «не держат». В соответствии с молчаливой договоренностью всех нестяжателей запрещены к подвеске только деньги. Ибо лучшие воины племен ведут непримиримую борьбу с денежным обращением. Поэтому действует правило: если у тебя есть лишние деньги («других и не бывает», как утверждает сам Бланк), купи что-нибудь и подвесь. Или подари персонально кому сочтешь нужным. Я не раз видел, как Мур и его друзья прямо-таки получают настоящее удовольствие, проведя очередной день «без обращения к денежному обращению». Надо признать, что делают они это виртуозно и азартно, не снижая, а скорее повышая качество жизни в пределах отдельно прожитого дня.

Более того, вещица, снятая с подвески, довольно часто задает направление ближайшего времяпрепровождения. При мне Мур, сняв подвешенную кем-то старинную механическую машинку для стрижки волос (были раньше такие – блестящие, никелированные, с зубчиками), не успокоился, пока не постриг всех желающих и нежелающих (а именно меня), и был исключительно доволен проведенным днем. Как тут не вспомнить слова их полубогини Гелиос насчет Господа, развешивающего сливы в назидание всем нам. «Счастливовое дерево мое» – так назвала подвеску бланкистская поэтесса Ева Кукиш…

* * *

Взгляд, брошенный Лоэнгрином со стороны, отличается определенной зоркостью и наблюдательностью. Альтернативный канал дистрибуции вещей и вестей вывел на историческую арену новый неподкупный пролетариат в отличие от прежнего, продажного класса, называвшегося этим же именем. Практика подвески позволила одним ударом разрубить целый узел проблем.

Подвеска устранила напряженность нехватки, ту самую острую нужду, что подпитывает стяжательство не хуже, чем азарт присвоения и купание в роскоши. Как уже отмечалось, нерешенность именно этой проблемы погубила нищенствующие монашеские ордена средневековой Европы. Да и в дальнейшем профессиональное и полупрофессиональное нищенство, не исключая и нищенства эпохи изобилия, сохраняло свои порочные черты. Оно до сих предстает как мобилизация алчности и как тяжкий труд попрошайничества, вливающийся в общую экономию труда и потребления. Нищие словно бы специально поставлены на страже иерархии потребительских ценностей, подобно живым предостережениям на самом пороге царства мертвых. Их вид красноречиво предупреждает: тебе опостылело общество потребления? Может, ты хочешь к нам? Добро пожаловать! И без того запуганный обыватель вздрогнет и помчится приносить пользу с удвоенной энергией.

Жизнерадостность, воинственность, самодостаточность бланкистов в значительной мере опираются на background подвески, этим же определяется и столь характерный для нестяжательских племен легкий симпатичный пофигизм или, выражаясь кантовским языком, принцип трансцендентальной беспечности. Описанный Лоэнгрином Мур вызывает уже не сострадание, а скорее зависть изводящих себя производителей. Нищий понуро стоит с протянутой рукой, вещеглот, с мысленно протянутой рукой, суетится и носится как угорелый за желанной приманкой. А нестяжатель протягивает руку, чтобы снять с подвески понадобившуюся или приглянувшуюся вещь. Он богат, и ему немного жалко и тех и других нищих. Ростки свежего бытия, вырастающие на перегное выродившейся цивилизации, – сегодня они соль земли.

* * *

Сколько несчастных бездомных аутсайдеров Европы и Америки можно было бы спасти, если бы сети подвески чуть раньше покрыли городские джунгли! Ведь никакие ночлежки и социальные программы, будучи лицемерными гримасами сострадания, не способны создать среду обитания, пригодную для человеческой жизни. Тут уместно вспомнить растянувшуюся на десятилетия катастрофу российских бомжей, именно о них можно говорить как о трагически опоздавших. В 2005 году, когда Бланк создавал еще свой первый отряд, фальшивые сострадатели вовсю упражнялись в обличении несправедливости, зарабатывая политический капитал на разных утопических версиях «социальной адаптации». Но звучали и отдельные разумные голоса – как водится, именно их и считали безумными. Приведем отрывок из какой-то газеты тех лет, попавший затем в антологию «Желтая хризантема».

Вот две истории, разные по степени своей достоверности, но иллюстрирующие один и тот же более чем печальный вывод. Первую рассказал мне знакомый, уверявший, что сам был свидетелем описываемых событий. Ранним утром в микрорайоне шла обычная погрузка мусора. Автокран сопровождали двое рабочих-таджиков, быстро и привычно делавших свое дело. Все шло своим чередом, пока в одном из мусорных контейнеров не обнаружился спящий бомж. Таджики что-то пытались ему объяснить, но, очевидно, не встретили взаимопонимания. Тогда они осторожно извлекли бомжа из «постели» и отнесли его на ближайшую скамейку. При этом возмущенный до глубины души представитель титульной нации непрерывно ругался: «Понаехала тут всякая шваль… проходу нет… убирайтесь в свой чуркистан», – и так далее, с привлечением всех выразительных средств великого и могучего.

Вторую историю я услышал от выходца из Азербайджана, отца одного из моих студентов и владельца нескольких киосков.

«Видите ли, я сначала не хотел родню сюда выписывать: хлопот полно, регистрация и всякое такое… Думал, найду подсобных рабочих на месте – здесь, в Питере. Работа-то простая: машину разгрузить, ящики отнести… Это я по наивности так думал. Ну, год промучался, человек двадцать перепробовал, и все же пришлось из родного села земляков приглашать». – «Почему?» – спросил я на всякий случай, хотя суть дела была уже ясна. – «Да вот, никто не может работать. Три дня поработают, на четвертый что-нибудь обязательно разобьют, а на пятый и вовсе не явятся».

В этих словах владельца киосков была горькая правда. В столицах и уж тем более в провинции достаточно обширный социальный слой не способен ни к какой работе вообще. Вот почему, несмотря на безработицу и нищету «коренного населения», на стройках трудятся турки, ремонтом занимаются молдаване, маршрутки водят граждане Украины и так далее. На российском рынке труда такой отечественный товар, как «рабочая сила», практически отсутствует. Все россияне, сохранившие трудоспособность (и жизнеспособность), где-то работают. Чиновники, как всегда, на своих местах, вакансий там не бывает в принципе, корпус интеллигенции худо-бедно укомплектован, охранники (по-видимому, последняя социальная ниша, заполняемая трудоспособными россиянами мужского пола) тоже сомкнули свои ряды. Кстати, создается впечатление, что охранник – это на сегодняшний день самая популярная и самая массовая профессия для мужчин с городской пропиской. И всё. Отечественный рабочий класс в большинстве своем демобилизован и распущен, и похоже, что назад его уже не собрать. Зато сформировался огромный арьергард люмпенизированных элементов, очень напоминающих «перерожденцев», описанных Татьяной Толстой в романе «Кысь». В этом романе-антиутопии перерожденцы, лишь внешне сохраняющие человеческий облик, выведены как результат всеобщей ядерной войны. Действительные перерожденцы являются результатом грандиозной социальной катастрофы, разворачивавшейся толчками в течение целого века.

Их, увы, очень много. Некоторых можно сразу определить по виду, по голосу, по запаху. Другие умеют маскироваться, но, как правило, не нужно ждать пяти дней, чтобы понять, что имеешь дело с перерожденцем. Бомжи, спивающиеся и уже спившиеся люди, многие с генетическими отклонениями, все – с профессиональной бестолковостью и социальной беспомощностью. Они – безусловная часть народа, нередко принимаемая за весь народ. Можно сколько угодно оплакивать их горькую участь или обвинять «антинародный режим», допустивший и допускающий такое. Но даже самый «народный» режим уже едва ли что-то мог бы для них сделать. Если быть честным хотя бы с самим собой, придется признать, что в этом мире перерожденцы уже не спасаемы. По большому счету земное милосердие может облегчить их участь лишь одним способом – открытием гигантского социального хосписа. С той же целью, с какой открывается любой хоспис, – чтобы уменьшить ежедневную порцию страданий. Впрочем, вряд ли кто из политиков решится на это даже намекнуть, а стало быть, вымирать эти бедолаги будут, как и прежде, без всякой анестезии.

* * *

Если отбросить некоторый излишний и неточный пафос, обусловленный реалиями тогдашнего времени, автор, в сущности, оказался прав. И в том, что «возвращение к прежней жизни» – это всего лишь пустая отговорка, ведь именно неприятие участи «полноценного члена общества» и поставило аутсайдеров в положение «вне игры». И в том, что политики так и не предложат беднягам ничего приемлемого, кроме милостыни социальных программ. Неизлечимость социальной онкологии в рамках общества потребления была вызвана самим фактом загрязненности человеческих отношений товарообменом. Соответственно, аллергическая реакция расчеловечивания проявлялась в каждом поколении, исторически менялся (варьировался) лишь процент пострадавших да тяжесть протекания этой, говоря словами Кьеркегора, «болезни-к-смерти». Только радикальное устранение загрязняющего фактора, экзистенциального аллергена, способно было предотвратить развитие заболевания и сделать жизнь выносимой для тех, кто уже непоправимо болен.

Ассимиляция маргиналов, автохтонных обитателей дна новыми формирующимися племенами везде происходила по-разному. Скажем, парижские клошары и нью-йоркские vinos более или менее органично вписались в перпендикулярное бытие нестяжателей. В Японии адаптация прошла не столь гладко, не обошлось без потерь. Подлинная катастрофа, как уже отмечалось, постигла Россию: российские бомжи, самые расчеловеченные бездомные в мире, в соответствии с предсказанием цитированного автора просто поумирали без всякой анестезии. Подвеска могла бы спасти многих из них, как это доказывает опыт сегодняшнего дня.

* * *

Перемещение вдоль подвесной трассы по принципу «волка ноги кормят» содержит в себе как раз ту оптимальную порцию трудностей, которая позволяет поддерживать жизнь на плаву. Систематическая работа была бы уже трудностью запредельной, а доступность выпивки не сходя с места делает болезнь-к-смерти прямо-таки скоропостижной. Сравнительно недавно вокруг «точки равновесия» сформировалась небольшая, но очень колоритная нестяжательская коммуна, получившая название «митьковствующие». Эти несгибаемые наследники бомжей хранят верность своему гордому девизу: «Ни дня без рюмки!», но сохраняют при этом и своеобразное достоинство. Как ни странно, образовательный ценз этой коммуны один из самых высоких во всем нестяжательском движении – как было когда-то и у их духовных предшественников митьков, но ареал их обитания ограничивается Россией, и даже, кажется, одним только Питером. Северо-Западный совет племен попытался недавно осудить ересь митьковствующих, однако бланкисты выступили решительно против. Огласивший их позицию Купрум резонно заметил, что хотя митьковствующие практически не вносят свою лепту в подвеску, зато их вклад в бытие-поперек более чем существен…

* * *

Помимо действенного милосердия, недоступного никаким институтам благотворительности, подвеска продолжает играть роль решающего инструмента в дискредитации и преобразовании общества потребления. Можно упиваться азартом перпендикулярного бытия (как сказал поэт, «всё дуреешь на просторе»), можно обличать потреблятство со всей вещей силой красноречия и «краснодействия» (той же flash-mobилизации), можно, наконец, воспитать в себе воинственность и несокрушимость духа. Но ведь иногда необходимо хотя бы перевести дух, закрепиться на завоеванном плацдарме – а это невозможно без альтернативного способа дистрибуции вещей. Если для поддержания жизни необходимо систематически «ходить в магазин» и платить деньги, а для этого, в свою очередь, подключаться к процессу труда, то есть приносить пользу, совершать жертвоприношение чудовищу, погубившему всех донкихотов, – бунт рано или поздно будет обречен на поражение.

Но ситуация радикально меняется, когда возникает автономный круг жизнеобеспечения. Здесь циркуляция вещей и смыслов не подвержена товарной форме, здесь не действует закон стоимости. Сама же Парящая-над-Землей точно сформулировала основополагающий принцип подвески: обессмысливание товарного эквивалента, первоосновы подлости этого подлого мира. Подвеска устраняет и строгую транзитивность архаического одаривания (потлача), которая, по справедливому замечанию Леви-Строса, делала дар механическим социальным жестом, обеспечивающим воспроизводство иерархической структуры социума. Рикошетные обмены нестяжателей не поддаются расчету, неподвластны никаким исчислимым порядкам, в них словно бы встроен невидимый датчик случайных чисел. Подвеска – это материальная ипостась свободы.

* * *

Свои соображения на эту тему высказывали и видные бланкисты, и многие другие нестяжатели. В том числе и Ютака Эйто:

Изъятие вещей из-под власти золотого тельца, привыкшего оставлять на них свою родовую отметину, отпечаток товарной формы, – это жест беспрецедентно радикальный. Очень важно уяснить, что вещи, движение которых не опосредуется денежным обращением, проходят тем самым очистительный обряд и становятся экологически чистыми. Причем чистыми именно в том первичном смысле, в каком понимали этот термин индийские брахманы.

Экологические движения Европы конца ХХ века, тогда еще именовавшие себя «зелеными» (в честь баксов, что ли?), постоянно допускали роковую ошибку – роковую и в то же время детскую. Они боролись за «экологически чистые продукты», за «нетронутую природу», за сохранение разнообразия видов… Цели сами по себе благородные, вроде бы и нечего возразить. Но борцы за земную чистоту не знали, а точнее говоря, не желали знать, что главное искажение и загрязнение в человеческую природу вносится именно вещизмом. Вещизмом во всех его формах – от тяжелых и хронических до вполне невинных на первый взгляд. Если нас в этом мире представляют деньги и если сам мир, чтобы предстать перед нами, требует от нас денег, значит, фальшь и противоестественность уже заложены в ход вещей. И никакие гринписовские примочки тут не помогут, – как говорит старая японская пословица, «бесполезно подметать пол, пока в доме нет крыши». Когда примесь духовного яда содержится в самих вещах без какого-либо исключения, будь то хлеб насущный или материализованные иллюзии, нелепо ополчаться против генетически измененных огурцов. Достаточно присмотреться к тому, что показывают во всех окнах mass media, чтобы понять: эта планета находится под воздействием острой товарно-денежной интоксикации, уже вызвавшей соответствующие мутации, необратимые для большинства ее нынешних обитателей.

С высоты птичьего полета мир и сейчас таков. Но в нем уже есть экологически чистые зоны, свободные от мутировавших, искаженных форм человеческих отношений. Поддерживая и расширяя их, мы создаем среду обитания, куда не в состоянии проникнуть буржуазия, потому что ее жабры непригодны для вдыхания чистого воздуха нестяжательства. Все прежние резервации, включая советский и китайский коммунизм, были безнадежно инфицированы возбудителями алчности. Никто до нас не смог ослабить власть денег, их власть над человеческим воображением. Нам это уже удалось, и мы пойдем дальше. Ведь принципы существования крепнущих нестяжательских племен подрывают не чью-то персональную власть и даже не классовое господство – они подрывают основы так называемой сберегающей экономики, которая всегда была основана на принципах корысти и пользы, а главное, на отравленных грезах, на передаваемой из поколения в поколение пагубной привычке грезить деньгами. И вот мы сбили жар их воспаленного воображения. Мы показали, как можно без всего этого обойтись, показали, насколько чище и ярче становится жизнь, если она поддерживается экологически чистыми вещами.

Потому-то и прозвучал анонимный клич: «Вещеглоты всех стран, соединяйтесь!» – и они накинулись на нас. Ни с преступностью, ни с политической оппозицией они не вели такой тотальной борьбы, как с нестяжателями, хотя нам от них ничего не нужно. Мы-то знаем, конечно, что именно поэтому позиция имущих оказалась такой непримиримой. Когда выяснилось, что нечто, нужное им больше всего на свете, кому-то не нужно вообще, они стали терять почву под ногами. Когда они увидели, как они неинтересны нам, они перестали делать вид, что интересны друг другу. Теперь, как мне кажется, проблема вот в чем. Мы уже превзошли стяжателей силой духа, что, пожалуй, было и немудрено. Осталось еще превзойти их изобретательностью, а это значит не давать себе покоя, не ослаблять натиск бытия-поперек. (Перевод с японского Лены Микадо, Санкт-Петербургский подвесной университет.)

* * *

В каком-то смысле необходимость противостоять вызову нестяжательства придала свежих сил угасающей цивилизации. Во многих странах на основе полиции были созданы специальные подразделения чистильщиков, призванные подорвать автономию коммун и восстановить «контроль общества» над блудными чадами. Сколько уже грантов потрачено на сегодняшний день (и до сих пор тратится) с единственной целью реабилитации асоциальных элементов! До недавнего времени на крупные корпорации Европы и Америки помимо прочих налогов возлагалась обязанность организации «общественно полезного труда» для заблудших. А новые многочисленные учреждения, предназначенные для принудительной полезной деятельности? Пожалуй, ближайшим аналогом тут могут служить давние советские попытки перевоспитания тунеядцев, осуществлявшиеся, впрочем, с тем же успехом: перевоспитуемые в конце концов «совращали» перевоспитующих…

В Амстердаме, всегда гордившемся своими свободами, более двух лет пытались вести борьбу с подвесными обменами, круглосуточно уничтожая все появляющиеся предложения и штрафуя заставаемых на месте преступления как нарушителей чистоты и порядка (взыскать штраф, правда, удавалось довольно редко). Понятно, что успехом эта политика не увенчалась, вскоре была найдена альтернатива альтернативе – сформировалась живая подвеска. Молодые люди, увешанные цветными ленточками и прилагающимся к ним грузом, буквально заполонили Амстердам. Эти веселые, полные жизни парни и девушки выгодно отличались от унылых блюстителей порядка, замаринованных в собственной серьезности исполняемого долга. Неудивительно, что в итоге общины лишь пополнили свои ряды, уведя с собой тех, в ком не угасло чувство жизни, – по этой же причине постепенно были свернуты и реабилитационные программы корпораций. И поскольку территории урбанистических джунглей только расширялись, а способность традиционного истеблишмента к ясно выраженной политической воле, наоборот, меркла, ничего радикального спонтанным процессам антропогенеза противопоставить не удалось.

* * *

Ничто не мешает рассматривать городские трассы подвески как аналог охотничьих тропок в природных (первичных) джунглях. Современные племена так же выходят на охоту, совершая ежедневные рейды в поисках хлеба насущного и духовной пищи. И бетонно-пластиковая природа одаривает их, чем может, вознаграждая авантюрное начало, ведь у нее нет других первородных детей. Нестяжательские племена – это по большей части кочевники, располагающие лишь временными стойбищами. Они не создают запасов, руководствуясь принципом «будет день – будет пища» и предпочитая жить налегке.

Тем не менее собирательство да и подвесные обмены в целом не являются единственным источником существования коммун. Нестяжатели прибегают и к труду, так или иначе связанному с принесением пользы, но, следует заметить, к труду всегда кратковременному и ситуативному, как труд поденщика, к труду, зачастую содержащему внутреннюю провокацию, неустранимый, хотя порой и не сразу заметный элемент перпендикулярного бытия. Существенная роль в поддержании материальной базы принадлежит и просто сочувствующим, тем, кто не входит в состав племен. Симпатизирующие пользуются ответной симпатией тех, кто совершил более решительный шаг; расширенный симбиоз, в свою очередь, подрывает всевластие вещеглотов, разрушая главный оплот – универсум систематического труда.

Есть среди нестяжателей и «высшие касты», в чем-то подобные брахманам Индии. Критерии принадлежности к ним не отличаются особой четкостью, не существует и единого общепринятого термина для обозначения этих своеобразных подвижников недеяния. Самые праведные из нестяжателей берут обет вообще не прикасаться к деньгам, они имеют дело лишь с вещами, уже прошедшими обряд очищения от товарной формы, то есть с вещами подаренными или снятыми с подвески. «Ведь подвеска, – говорит Гоун, – снимает с вещей печать алчности, удостоверяющую их появление на свет, подобно тому как шлепок акушерки встречает появление каждого новорожденного».

Приверженцев таких строгих правил бланкисты поначалу называли отказниками. Бланк, как известно, к ним заведомо не принадлежал, весьма прохладно относясь к ритуализации и осуждая любые проявления фетишизма. Однако жест радикального отказа, жест необладания в его абсолютной чистоте имеет значимость эталона, который требует своего хранителя. Эта тема нередко обсуждалась Бланком и его друзьями.

БЛАНК. Наш принцип – контактное проживание. Мы ведь не уходим от жизни и не отстраняемся от нее. Мы только выбираемся из наезженной колеи, в которой жизнь давно уже угасла. Очень важные вещи основываются на маленьких различиях, совсем незаметных на первый взгляд, хотя я думаю, что не замечать их тоже своего рода искусство. Тут действует заповедь, придуманная еще в античности и, в отличие от святых заповедей, выученная назубок и успешно применяемая. Потому что она представляет собой формулу духовной капитуляции перед Мельницей-Гидрой и ее жрецами. Заповедь гласит: если не можешь достичь желаемого, научись желать достижимого. Чему-чему, а этому все научились. Образцом удавшейся жизни служит непрерывное достижение достижимого, а несбыточность достижимого – прямо-таки синоним социальной несправедливости…

КРОТ. Бланк, хорош уже про домик Тыквы…

БЛАНК. У тебя, я вижу, новая курточка, Крот. Где раздобыл?

КРОТ. Ну подарили. В магазины я не хожу, сам знаешь.

БЛАНК. Рад за тебя. Ну так вот, о маленьких различиях. Радость, доставляемая вещью, напрямую зависит от способа ее приобретения. Скажем, имущество, заработанное честным трудом, – это предмет законной гордости. Нет на свете выше звания, чем честный труженик, так думает каждый честный труженик, к радости жрецов идолища поганого… Ведь эти подобия мыслей – прекрасная закваска для зависти и жлобства, а следствие нелепой гордости – добровольно принудительное порабощение.

ВИКА. По-моему, Бланк, обличение нажитого честным трудом – не самая актуальная наша задача.

БЛАНК. Конечно. Но и считать гордость честного труженика образцом всех человеческих добродетелей тоже не наша задача. С этой задачей прекрасно справляются высокооплачиваемые моралисты, которым находится работа при любом режиме. Теперь обратите внимание, что лучшие вещи, которые нам достаются, в корне отличаются своим происхождением и от фетишей общества потребления, и от пожитков честного труженика. Они, эти вещицы, достались нам без труда, они нам подарены или сняты с подвески. Мы не внесли за них никакого эквивалента, следовательно, они освобождены от проклятия товарной формы, от субстанции стоимости. Субстанция наших легких даровых пожитков та же, что у рукопожатия, улыбки или поцелуя, и чем больше производных этой субстанции в нашем обиходе, тем чище наши отношения и мы сами.

ВИКА. Да, радость от подарка, от нечаянного приобретения совсем не та, что от выстраданной покупки. Непосредственная…

БЛАНК. Верно, Вика. Я бы сказал, что принцип вознаграждаемой беспечности – самая благодетельная сила в нашем мире. Но она не относится к сфере человеческого промысла. И кстати, ощущение обладания приобретенной, давно желаемой вещью может быть куда более интенсивным, чем ощущение от вещи, которой предстоит у тебя немного погостить. Дело вовсе не в эмоциях самих по себе, а в неизбежной примеси отравы, сопровождающей любой эквивалентный обмен. В том числе и покупку. Возникает эффект отравленной стрелы: ранка вроде бы небольшая, но проходит время, и яд, проникший в организм, вызывает смерть. Приобретение, ставшее исполнением желания, закрепляет в душе путь, приведший к этому результату. Ты трудился, откладывал, отказывал себе во многом – и прежде всего в себе самом отказывал, и вот наконец получил заслуженную награду – соковыжималку с двадцатью рабочими режимами. Блестящее достижение! Да к нему еще прибавляются зависть и уважение окружающих, тех, кого ты опередил.

Принцип действия яда – в бесконечном повторении пройденного. По мере того как настоящее и ближайшее будущее зацикливаются на приобретательских действиях, твой садик желаний зарастает монокультурой, какой-нибудь стандартной кормовой кукурузой. Внес удобрение, получи добро – каждая покупка утверждает тебя в этой уверенности.

Знаете, чем набиты чучела покупаемых вещей? Трухой размолотого времени. До своего перемалывания это разнокачественное время составляло плоть чьей-то особенной жизни. Теперь это стандартная начинка, пригодная для удовлетворения материальных и духовных запросов – разумеется, таких же стандартных. Верный путь к тому, чтобы превратиться в свое собственное чучело.

Экологически чистая вещь по крайней мере безопасна. Быть может, тебе досталось не то, о чем ты грезил. Зато теперь ты в состоянии понять, что те грезы унижали твое воображение. Вещица, снабженная ленточкой, это послание, в котором тебе желают нескольких приятных минут; в нем может быть совсем простой смысл: ты не одинок в этом мире. Тем самым с помощью ленточки обламывают наконечник отравленной стрелы, а Гидра не получает никаких процентов с подвесных обменов.

Но мы живем не в экологическом раю. Мы все еще живем в тени супермаркетов, и лишь немногие могут позволить себе полную свободу от товарно-денежного обращения. Я даже не думаю, что мы должны к этому стремиться как к самоцели. Вполне достаточно, если посещение магазинов будет вызывать не больше энтузиазма, чем посещение других мест общественного пользования, куда мы заходим по нужде, а не для того, чтобы полюбоваться…

КРОТ. То есть делать можно, но без всякого удовольствия. А то вот, Бланк, женщины иногда говорят: «Если тебя насилуют и этого нельзя избежать, постарайся, по крайней мере, расслабиться и получить удовольствие».

БЛАНК. Ну да, с этого и начинался наш разговор: если не можешь достичь желаемого… Но совет довольно бессмысленный, ведь как раз эту стратегию человечество освоило в совершенстве. Пожалуй, круче было бы сказать по-другому: если тебе кажется, что ты живешь в свое удовольствие, приглядись внимательно, не насилуют ли…

ГОЛОС. Оглянись вокруг себя, не…

(Беседа тонет в общем шуме.)

* * *

Из приведенного отрывка видно, что отношение бланкистов к новым брахманам хотя и уважительное, но весьма далекое от безграничного пиетета. Да и сами они, исповедуя строжайшие принципы нестяжательства, не претендуют на руководящую роль в движении, довольствуясь уважением понимающих. Сравнительно недавно утвердилось новое слово для обозначения нестяжателей-праведников – вознесенные. Происхождение термина связано с тем, что некоторые из этих людей отказывались не только держать в руках деньги, но даже спускаться на землю (на городской асфальт), проводя время на крышах, чердаках и в жилищах друзей, куда они попадали в основном сверху, спускаясь (снисходя) с помощью походных веревочных лестниц. Подобная «прихоть», конечно, вовсе не является атрибутом всех праведников (в отличие от приверженности исключительно к экологически чистым вещам), но любопытно, что после появления термина «прихоть» получила широкое распространение.

Вознесенных пока сравнительно немного среди нестяжателей, и они не составляют какого-либо отдельного племени или коммуны – свои вознесенные есть в разных течениях (как заметила Гелиос, «всегда должен быть кто-то, перед кем не стыдно было бы стыдиться своих поступков»). Зачастую это совсем молодые люди, отлично справляющиеся с задачей поддержания высокой планки, отнюдь не впадая при этом в грех уныния; как правило, и flash-mobилизации, и другие акции перпендикулярного бытия проходят при активном участии праведников. Одним словом, ничто нестяжательское им не чуждо, идет ли речь о вознесенных бланкистах (сам Бланк к ним не принадлежит), рискарбайтерах, теруцци или макаси.

Даже у митьковствующих есть свой вознесенный – преподобный Дык. В Питере о нем слагают легенды. Дык способен заснуть, привязавшись к веревке и раскачиваясь между небом и землей. На его одежде виснут летучие мыши, сопровождая праведника во время сознательного или бессознательного паломничества. По свидетельству верных товарищей, более чем лаконичные наставления преподобного Дыка стали источником просветления для сотен вещеглотов. Надо ли говорить, что священный принцип своих соплеменников – «ни дня без рюмки» – праведник соблюдает самым строжайшим образом. Дык воистину любим Господом. Кстати, митьковствующие при встрече так и приветствуют друг друга:

– Дык воистину любим Господом!

– Воистину Дык!

Следует еще заметить, что забота о тех, для кого подвеска единственно приемлемый способ жизнеобеспечения, это дополнительный источник солидарности племен. А вклад вознесенных в массовое дезертирство с Острова Сокровищ трудно переоценить.

Глава четвертая

Виртуальное измерение

Тексты, подвешенные в интернете, тоже, разумеется, явились прообразом подвесных трасс и почтовых ящиков, а впоследствии они органично вписались в новую всемирную паутину.

Блуждание по сайтам всегда было удовольствием особого рода, удовольствием, хорошо понятным виртуальным бродягам и крайне загадочным для сторонников ratio. И когда эти компьютерные странники стали переселяться в джунгли целыми общинами, они не только не отказались от своих прежних увлечений, но и добились того, чтобы походный ноутбук приравняли к веревочной лестнице в качестве предмета первой необходимости. Большинство племен согласились с этим (в том числе и бланкисты, демонстративно отказывающиеся даже от ношения часов). Впрочем, обратный шаг из виртуального измерения в реальное многое изменил для шагнувших, но он стал следствием решительного перехода через незримую границу резерваций.

В свое время философ Николай Федоров рассматривал привилегированные формы символического (мифы, притчи, заповеди) как простые, но очень важные напоминания: вот вам то желаемое, что следует во что бы то ни стало сделать реальным. Не можешь – передай дальше, но не упускай случая овеществить хотя бы один маленький фрагмент.

С тех пор и отчасти благодаря этому реализация далеко шагнула вперед: желания, воплощенные в коврах-самолетах, сапогах-скороходах, в наливных яблочках на золотых блюдечках, осуществлены и стали будничным антуражем. В сущности, они давно превзойдены изощренностью разума. Вот только в этих желаниях, которые исполнила техника, никто не усмотрел родства с их предковыми формами, с заветными желаниями сказок. Нестяжатели знают, почему это произошло. Дело в том, что сказочное (а стало быть, даровое) предстало в камуфляже товарной формы. Диковинные вещи являлись пред лицом человека не как лист перед травой и не благодаря волшебным палочкам, а благодаря уплаченным денежкам (волшебным бумажкам). Тем самым их сокровенная сущность, соприродная субстанции заветного желания, была непоправимо повреждена.

С переносом в реальность висячих садов интернета все произошло несколько иначе. Здесь сброс в железо, в плотные слои социальности был опосредован не зелеными бумажками, а разноцветными ленточками. Может быть, поэтому та же flash-mobилизация до сих пор не утратила привкуса чуда, в отличие от полета на самолете или просмотра «ящика». Многое из того, что прошло проверку на виртуальном полигоне, было теперь инсталлировано в маргинальных зонах социума, и обитатели этих заброшенных территорий должным образом использовали сказочный подарок.

Тем не менее революционность свершившегося перехода очевидна. Что ни говори, а перемещения в сети можно лишь косвенно сравнить с шатаниями по городу. Разница здесь примерно такая же, как между теоретическим обличением вещизма и реальной практикой бытия-поперек. Некоторым образом сидящий за монитором со всех сторон обложен подушками безопасности, в том числе и внутренними подушками, которые впитывают легкий адреналин. Прививка навыка виртуальных странствий к повседневным маршрутам самой жизни, которая теперь уже не имеет раскадровки в виде обязательных расписаний, приводит к двояким последствиям. С одной стороны, сорное время будней поглощает высокие скорости виртуальных перемещений, возникают характерные «зависания», которые и побуждают уйти в виртуальный мир. Но с другой стороны, отсутствие подушек и ремней безопасности вызывает внутренний гормональный дождь, резко усиливая контактность проживания при сохранении очень важной авантюрной составляющей.

Обращаясь к юзерам Е-бурга, Бланк, в частности, сказал: «Вам лучше, чем кому бы то ни было, известно, что Господь Бог величайший Программист. Конечно, его программа задается не двоичным кодом, не последовательностью нулей и единиц, а самим раскладом вещей. Но это очень продвинутая программа. И если бы вы знали, как Господь вознаграждает тех, кто прошел хотя бы на второй уровень, вы были бы с нами, а не сидели бы перед отстойными игрушками».

Формирование мобильного жизненного мира нестяжателей происходило на встречном движении виртуальной сетевой утопии и суровой реальности первого уровня. Клубок легких скоростей натолкнулся на противоестественный ход вещей, в котором все трассы сплетаются в лабиринт, препятствующий переходу на второй уровень, – лабиринт Минотавра по сравнению с этой ловушкой просто пустяк. Встречное движение вызвало завихрение обоих потоков, фигурально выражаясь, обильную пену, которая, однако, вскоре схлынула, обнажив архипелаг обновленного бытия.

Каким оно будет в своей устойчивой форме, сказать трудно, но опыт «эмигрантов из сети» уже сыграл важную роль в жизненном укладе автономных коммун. Это, например, опыт общения по существу, без ритуальных расшаркиваний и риторических паразитизмов. Это отсутствие привычки к пожизненной идентификации и готовность в любой момент сменить свою «железную» биографию на ту или иную сетевую версию. Прививка обогатила и одновременно освободила от мусора экзистенциальный проект нестяжательства, научив новых охотников и собирателей, что их сегодняшний день ничем не обязан дню вчерашнему. И ничего не обещает завтрашнему дню. Это и есть краткая формулировка принципа трансцендентальной беспечности.

* * *

Тексты, подвешенные в интернете, пришлись ко двору и в условиях новой подвески. Процесс конвергенции представляется чрезвычайно любопытным, хотя его первые, самые важные этапы изучены явно недостаточно. Известно, однако, что уже в «Личике» наряду с прочими полезными и бесполезными вещицами стали оставлять послания «литературного характера». Среди первых было короткое стихотворение, причем автор его остался неизвестен, в отличие от первых читателей, среди которых был и Кубинец, ныне лидер бланкистской коммуны Замоскворечья. Стишок был написан прямо на пачке сигарет – ее как раз и снял Кубинец, порадовавшись удивительному совпадению спроса и предложения. Закурив сам и угостив товарищей, Кубинец заодно огласил прилагавшееся послание:

Я сегодня совсем никакая,Я сегодня совсем не своя.Если даже себе я чужая,То кому я сегодня нужна?А кому буду завтра нужна?А кому послезавтра нужна?А кому через месяц нужна?

. . . . .

Последняя строчка явно не поместилась на пачке. Это дало компании повод неплохо провести время, домысливая кульминацию и отслеживая литературные влияния, испытанные стихотворцем. Обсуждение незатейливого стихотворения продолжалось, пока не кончились сигареты. Такое внимание не могло даже и присниться самодеятельному автору, разместившему свой опус случайным образом где-нибудь в сети. Благодаря популярности Кубинца история о забавной подвеске быстро распространилась. Трудно сказать, насколько она повлияла на дальнейший ход событий, но в формирующуюся подвесную трассу литературная составляющая (точнее будет сказать, художественная составляющая) влилась уже широкой рекой.

* * *

Распространение символических ценностей через альтернативный канал обменов прошло несколько этапов. На первый взгляд рассылка «в железе» (то есть в бумаге) представляется регрессом: стоило ли создавать всемирную паутину, обустраивать электронные кладовые, теоретически способные обеспечить чуть ли не вечное хранение вкладов, чтобы вновь взяться за ручку и доверить свое детище случайным прохожим? Но все не так просто. Да, тот факт, что свободные обмены через подвеску единичны или «штучны», заставляет, конечно, забыть о массовости электронной рассылки, зато тем самым на порядок повышается персональная адресованность.

В действительности «вечные» электронные кладовые забиты хламом, до которого нет дела даже электронным мышам. А то, что снято с подвески, будет непременно прочитано, прослушано, если речь идет о музыке, удостоится внимательного взгляда, если предложено что-нибудь изобразительное. Случайные прохожие, скорее всего, окажутся такими же странниками, как и ты, что существенно повышает вероятность встретить понимание. Одиночное попадание, конечно, уступает возможностям многоцелевой баллистики, но явно превосходит залп вхолостую… И авторы очень быстро оценили это обстоятельство.

* * *

Представим себе вольного бланкиста, идущего по заброшенной территории бывшего завода ЛОМО в Петербурге, то есть по самому сердцу индустриальных джунглей города, куда уже много лет не ступала нога ни одного вещеглота. Сегодня утром ему досталась подвешенная чашечка кофе, билет на выставку сторожевых собак и еще несколько приятных, экологически чистых безделушек. На случайные денежки, полученные в порядке спонсорской помощи родителей, наш бланкист приобрел ласты и подвесил их в давно полюбившемся месте. Ластам кто-нибудь непременно порадуется, а путник этой радостью уже рад. Понятно, что настроение у него приподнятое и походка его легка.

Заметив у столба развевающуюся на ветру желтую ленточку (знак принадлежности послания к духовной пище), наш герой направляется туда и снимает посылочку. Возможно, что в другом настроении он прошел бы мимо, но сегодня и сейчас пища духовная будет ему в кайф. И бланкист разворачивает свернутый в трубочку листок из блокнота, содержащий четверостишие в духе изумрудной версификации:

Сара Фан и Ира Фан —Жили две сестренки.Был у Сары толстый стан,А у Иры – тонкий…