Старший камеры № 75

«Почему она стоит в темном углу? Так, пожалуй, не разглядит образцы». Подхожу ближе… протягиваю образцы и говорю:

— Бабушка, не хотите портрет заказать?.. Можете заказать портреты своих детей, родственников, деньги сразу платить необязательно.

Старуха делает шаг, и я наконец могу рассмотреть ее лицо. Мне становится жутко. Я вздрагиваю и непроизвольно отступаю на шаг. Ее лицо — бесформенный, разлагающийся кусок мяса. Там, где должны быть щеки, — висящие куски бледно-розового мяса. Нос отсутствует полностью. На его месте — две ужасные дыры. Красные глазницы уставились куда-то в пространство. По непонятной причине я с каким-то болезненным интересом смотрю в это лицо и не могу оторваться. Что это было?.. Проказа?.. Сифилис?.. Старуха что-то пытается сказать, но ее слов я уже не слышу. Пришедшее в одно мгновение чувство отвращения заставляет выбежать из дома, быстрым шагом уйти из этого отмеченного богом или дьяволом места.

Я — коммивояжер. «У вас работа, которую нельзя назвать работой… Так, одно баловство и неуважение к себе». Подобные суждения я слышал неоднократно и от лиц, занимающих довольно высокие государственные должности. Правда, у нас по этому поводу есть слова в Конституции: «Любой труд почетен». Оказывается, так думают далеко не все.

Странно, я ко всему привык, но на поверку оказывается: собственное убеждение, что у меня хорошие нервы, — самообман. После «прокаженной» старухи пойти по набору дальше уже не смогу. «Кто же меня в шею гонит», — ловлю себя на радостной мысли, что я свободен. Вот сейчас прекращу работу, и никто не заставит идти дальше. Собственно говоря, свобода — это все.

Глава 2

В последнее время я за город выезжаю мало. На периферии, в райцентрах, работа идет лучше, но полное отсутствие бытовых условий и комфорта заставляет меня отдавать предпочтение городу. Под бытовыми условиями не следует понимать что-то слишком обширное. Нет… я имею в виду всего лишь гостиничный номер и ванную комнату.

Вопрос гостиниц и устройства в них — это один из важнейших вопросов моей жизни. Восточный мудрец сказал бы по этому поводу следующие слова: «Устроиться у вас в гостиницу рядовому гражданину — это все равно, что достичь обиталища богов великой Джомолунгмы». Естественно, восточному мудрецу попасть в ту же гостиницу несравненно легче, чем коммивояжеру-фотографу.

Иногда попасть в гостиницу удается. Налитой свинцом походкой я вхожу в холл.

Здесь я уже проживаю целых два дня и две ночи. Сегодня у меня «экзамен» — день продлевания проживания. Ведь у нас, если ты не принадлежишь к клану начальников, ты обладаешь правом проживания не более трех суток. Всевозможная бронь, бланки направлений, командировочные листы с печатями — вот неполный арсенал, обеспечивающий устройство в гостиницу. Твои честно заработанные деньги роли не играют. Гостиничные церберы-администраторы у нас возведены в ранг судей, способных наказывать и миловать.

Итак, я в холле… Подхожу к швейцару… Показываю пропуск… Кажется, начинается:

— У вас тут проживание закончилось… А у нас продления не будет.

Он топчется на одном месте, словно изо всех сил сдерживает нужду. Я выхватываю у него из руки пропуск и поднимаюсь на свой этаж к дежурной за листом продления.

На этаже обычная картина… Возле размалеванной вульгарной дежурной суетятся несколько человек восточных национальностей. Старая омерзительная картина. Элементарные блага цивилизации возведены в привилегии, становятся предметом торговли.

Подобное обстоятельство приводит меня в бешенство. Отстраняю смуглых и говорю:

— Я из двадцатого, мне листок на продление. Губы на крысиной, измочаленной физиономии поползли в ехидной улыбке. Она торжественно обводит взглядом стоящих рядом и не менее торжественно произносит:

— Придется тебе свои вещи забрать. У нас сегодня продления не будет!

Вот они, первые ступени бесправия, где человек за свои же кровные деньги вынужден терпеть лишения и унижения.

Расшатанные нервы все больше дают о себе знать. Я не могу спокойно смотреть на эту кошачью, отмеченную вихрем пороков, мордочку. Мне хочется постучать пальцем по узкой полоске ее лба, за которым пульсирует первобытный мозг.

Раздраженным голосом я говорю:

— Этот вопрос вас совершенно не касается. Дайте лист продления.

Как все мелкие исполнители, она наглая и трусливая. В ее глазах вспыхивают злобные огоньки. Она прекрасно понимает, что я не принадлежу к разряду начальников. В то же время в глубинах примитивного мозга вертится извечная боязнь российского бюрократа: «Как бы чего не вышло». Побеждают все же наглость и хамство. Она оскаливается и показывает на свет божий прокуренные желтые зубы.

— Почему ты мине указываешь, что нам делать?!

Пошлая знакомая фраза окончательно выводит меня из себя. Я понимаю, что сейчас скажу слова, которые поставят меня на одну с ней ступень, но уже сдержаться не могу:

— Слушай ты… мышь… давай направление… быстро!

«Глупо, ох как глупо… не сдержался». Ее лицо наливается кровью. Вся грязь, которая скопилась в фибрах ее души, выплескивается на меня:

— Ты чего командываешь!.. Ты чего командываешь?!! Нажрался водки, как свинья, и ходишь тут командываешь! Она входит в раж:

— Надо милицию вызвать. Он каждый день здесь пьяный ходит, — обращается к стоящим рядом. — Выведите его, он пьяный.

Азербайджанцы не заставляют себя ждать:

— Маладой тшеловек… зачем девушка обижаешь… Напился, надо дома сидеть.

Один из них хватает меня за рукав пиджака… толкает к лифту.

Вот она, обратная сторона моей сдержанности в квартирах клиентов: глаза застилает розовая пелена. Локоть правой руки непроизвольно поднимается на уровень плеча. Апперкот подводил меня редко, не подвел и на этот раз. Бью по наглой усатой физиономии снизу в челюсть. Смуглый подпрыгивает, а затем с грохотом падает на дежурную, переворачивая стол. Краем глаза успеваю заметить, что второй поднимает с ковровой дорожки графин, явно намереваясь меня ударить. Провожу второй апперкот и сразу поворачиваюсь, чтобы выяснить, где третий из этой компании. Его не оказывается. Знакомая картина, когда дерешься с подонками… сплетение наглости, коварства и трусости.

Дверь в мой номер открыта. Мои вещи без меня уже начали собирать. Из сумки торчат рукава рубашек… в дипломате груда мелких вещей. Я сажусь в кресло, включаю телевизор, ожидаю сотрудников милиции. Из коридора долетают шум, крики, причина которых мне хорошо ясна.

Проходит десять минут. Раздается громкий стук в дверь, а затем без приглашения в номер врывается группа людей. Ее возглавляет седой милиционер в чине сержанта. За его спиной приплясывают, объясняя, «пострадавшие» азербайджанцы. Раздается визгливый голос дежурной:

— Вот этот самый… таким место в тюрьме… мы его пустили, пошли навстречу, а он — натуральный бандит.

Оцепенение стряхивать не хочется. Я прекрасно понимаю, сейчас будет составлено заявление. Несколько человек его подпишут, и меня закроют минимум на пятнадцать суток. Объяснять и доказывать в этом обществе, где достоинство человека попирается на каждом шагу, — очередная цепь унижений.

Единственное, что я говорю в свою защиту, это слова:

— Сержант, интересно, как поступите вы, если вас оскорбят свиньей, пьяницей?..

Что касается драки — это звенья одной цепи.

Возможно, в цивилизованном обществе этих слов было бы достаточно для справедливого разбирательства, здесь же… Впрочем, что это я пишу! Разве в цивилизованном обществе дежурная гостиницы посмела бы рыться в вещах клиента?.. Смешно.

Дальше все пошло своим чередом… В милиции составляют заявление. Слушать мои доводы о невиновности не стали. Несмотря на мои просьбы назначить экспертизу, подтверждающую, что спиртного я не употреблял, в протокол записывают: «Хулиганские действия в состоянии алкогольного опьянения».

Ночь я провожу на голых досках в обществе людей, из которых добрая половина невиновны. Утром следующего дня меня ведут на суд, который состоится тут же, в КПЗ. Лысый толстяк судья смотрит на меня сквозь толстые стекла очков и спрашивает:

— Что делаешь в нашем городе?.. Где работаешь?..

— Коммивояжер!..

— Что, что?! — не понимает он, видимо, решив, что я его разыгрываю, и орет:

— Как стоишь! Ты у меня сейчас год получишь!!!

Вот они — тупость и хамство, облеченные властью. Тысячи и тысячи людей остаются обездоленными после прикосновения к судьбе вот таких судей.

— Я работаю разъездным фотографом.

Видимо, он прочитал в моих глазах что-то иное, чем раболепие и страх. Отводя глаза в сторону, уже флегматично бросает:

— Пятнадцать суток, уведите.

Глава 3

Города все разные, как люди. Я имею в виду не архитектуру. У нас она, за исключением нескольких городов, серая и одно типная. Под различием городов я подразумеваю административные порядки, установленные удельными князьями… в большинстве самодурами и сумасбродами.

После судьи, определившего срок наказания, меня ведут в одну из камер, где милиционер, по совместительству исполняющий обязанности парикмахера, остригает меня наголо. Непреодолимое желание окончательно растоптать достоинство человека царствует в этих стенах безраздельно. Вспоминаю, как молодой парень, которому присудили всего трое суток, упрашивал милиционера его не стричь. На его, можно сказать, мольбу, милиционер весело хохотал и повторял:

— Да ты что, парень, хи-хи-хи… Да ты будешь еще красивее. Выйдешь — сразу женишься… О-хо-хо.

У парнишки в глазах стояли слезы. Через несколько минут его привели в камеру обезображенным, как и все остальные.

В камере нас было 18 человек. Спим одетыми на деревянных нарах. Некоторым места не хватает. Приходится спать в ногах, поперек, кто как примостится. Завтрак состоит из куска черного хлеба, посыпанного сахарным песком, и кружки подкрашенного кипятка. После завтрака — проверка. Дежурный офицер входил в камеру и торжественно спрашивает:

— Ну как… все покушали?

Дождавшись нестройного ответа «п-па-завтракали», устраивает перекличку пофамильно и отправляет нас на рабочий объект.

Что такое человеческое достоинство?.. Если взять на вооружение философию, отвечать можно долго. Я люблю пофилософствовать за рюмкой коньяка. Реальность смазана, в такие моменты мне действительно кажется, что в нашем обществе можно сохранить достоинство и отстоять, несмотря на страх и гонения за инакомыслие. Когда же опьянение проходит и я начинаю толкаться в буднях, восприятие становится иным.

Кожей ощущаю, с каким удовольствием мне бы разбили голову люди, которые на пенсиях далеко не все.

Итак, милиционер через весь город ведет меня на рабочий объект. Едем в общественном транспорте. Люди с интересом поглядывают на мою стриженую голову. В дополнение конвоир вцепился в мое плечо. Ему и в голову не приходит, что это очередной маразм, так как через десять-пятнадцать минут я буду работать с вольными людьми под относительным надзором и легко могу сбежать. Переодеться в гостинице я не успел. На мне светлосерый костюм, очень хороший, германской фирмы, светлая в тон рубашка, натуральной кожи итальянские туфли бежевого цвета.

Первая ночевка на голых досках успела преобразить мой гардероб. У меня мелькает мысль: «Что, если попросить этого служаку съездить со мной в гостиницу, где я смог бы переодеться?» Вещи я оставил в гостиничной камере хранения.

— Сержант, тебе не кажется, что в такой одежде люди на стройках не работают? Поехали в гостиницу, я переоденусь, заодно и перекусим.

В его глазах мелькает что-то наподобие живой мысли, но мгновение спустя искра потухает:

— Какая гостиница, надо было раньше думать, когда хулиганил… На стройке тебе что-нибудь подыщут.

Во мне опять закипает ненависть — спутник не отупелого до конца человека. Я прекрасно знаю, что у нас можно получить на строительном участке. Даже самые необходимые инструменты: лопаты, ломы, кувалды — в конце рабочего дня бригадир не знает куда спрятать. Вагончики разворовываются.

— Предупреждаю, сержант, если не найдешь подходящий чистый комбинезон, работать не буду!

После моих слов милиционер заметно оживляется. Его заторможенный мозг мгновенно воспроизводит информацию, которую за время службы выдавал тысячи раз.

— Будешь работать, дорогой, еще как будешь!.. Не ты первый, не ты последний так говоришь!.. А не станешь работать, — хрюкнул от удовольствия, — судья Ким годишник влепит за милую душу.

Что я могу на это ответить? Вопрос практически исчерпан. Я ведь прекрасно знал и знаю, что у нас уже осужденного человека могут за один и тот же проступок наказывать бесконечно. Я встречал множество преступников международного масштаба, разгуливающих на свободе, и видел тысячи несчастных, отбывающих огромные сроки за воровство кур. Психически больных людей, которые по Конституции и кодексу не подлежат уголовной ответственности, у нас в течение двух недель знаменитый судмедэксперт города С. Петербурга признает здоровыми и, как говорят только у нас: «За милую душу» — угоняет на сибирские реки валить лес. Так что мои пятнадцать суток в любой момент могут приобрести «ноги» и побежать в сторону возрастания.

Стройка, куда меня привозят, оказывается типичной нашей стройкой.

Шестеро рабочих, из них пять — женщины, выливают фундамент для нового здания линейной милиции. Конвоир сдает меня своему коллеге.

Подходящей спецодежды не находится. Мордастый надсмотрщик, поглядывая на меня, то и дело улыбается. Зная психологию примитивных, злых людей, нетрудно догадаться, почему он ехидно улыбается:

«Смотри-ка… в какой он костюм одет… я такой в жизни не носил…

Не надо быть пророком, чтобы после его криков: «Быстро! Быстро!.. Ты не на курорте!» — не убедиться в своей правоте.

На следующий день вырваться в гостиницу за вещами мне опять не удается. Костюм все больше начинает напоминать половую тряпку. Как ни стараюсь я его чистить, пятна от цемента остаются.

Катать тачку с цементом по наклонному дощатому настилу тяжело. Кожаные подошвы скользят, ноги разъезжаются, в такие моменты я напоминаю корову на льду.

Сержант время от времени меня спрашивает:

— Ну что, фотограф?.. Тачку катать — это тебе не фотографировать?

Я молчу. Я понимаю, что люди из этого разряда двуногих, получают от подобных разговоров наслаждение, граничащее с наслаждением садиста при виде мучений, испытываемых жертвой.

Порой хочется плюнуть на все и сбежать с этой стройки. Но последствия необдуманного поступка хорошо известны: ровно через два-три часа на мои вещи в гостинице наложат арест. Еще через неделю меня задержат без паспорта и на год или два лишат свободы.

Жизнь человека в нашем обществе — одинокого человека — можно сравнить с жизнью хрупкого мотылька-однодневки. Несколько злобных гримас природы — и конец.

Мне остается только терпеть. Подобное терпение граничит с терпением раба. Я это очень хорошо осознаю, но ничего не остается делать. Единственное, что меня утешает, это мысль: сравнительно скоро кошмар кончится, и я навсегда покину этот город. Вот написал слова «этот город» и поймал себя, что этот город не является исключением. В КПЗ этого города не избивают, чего нельзя сказать о других городах.

Мне есть с чем сравнить и что вспомнить. Как говорит моя старая мать: «Ты прожил за свои 37 лет такую жизнь, которой нормальному человеку хватит на три жизни». Она имела в виду жизненные бури. Все это не так плохо, если я донесу до людей увиденное и до этого не кану в вечность, как сотни тысяч желающих сказать правду в нашей стране.

Итак, в этом городе в КПЗ не избивали, чего не скажешь о других городах. Я повторяюсь умышленно. Вспомнился один случай из моей жизни, о котором захотелось рассказать.

Глава 4

Итак нас, заключенных ИТК № 45, в количестве восьмидесяти человек освобождают условно с привлечением к труду на стройках народного хозяйства. В народе такой принцип освобождения называют «химией» по причине отправки первых этапов на химические производства.

Нас привезли по этапу и сдали в комендатуру. После колонии даже такое освобождение было истинным счастьем. Но, как любое счастье, наше счастье имело оборотную сторону. Об истинном счастье я и не говорю. У меня его не было. А то, что я считал истинным счастьем, после тщательного анализа оказалось счастьем иллюзорным. Так… иногда период, проведенный с красивой женщиной. Иногда неплохие деньги в мерках сугубо наших, закомплексованных понятий. Что касается занятий любимым делом, воплощения мечты в жизнь, здесь был воздвигнут для меня барьер. Впрочем, выбор был: или слащавая ложь, или правда, но за решеткой.

Первый день свободы. Пусть «химия», пусть не отбытый до конца срок, вкус свободы неотразимый, потрясающий! Опьяненные свободой, мы бесцельно бродим по улочкам провинциального города, наслаждаемся жизнью. В универмаге я приобретаю вольную одежду — рубашку, брюки — все 44-го детского размера. Мой размер — 50-й. Впервые за два с лишним года наедаюсь хлеба.

Женщин мы пока боимся, а вот вина выпить хочется. Нас трое. Покупаем по бутылке вина на брата. Выпиваем, становится непривычно хорошо. В комендатуре отмечаться в десять вечера.

Отправляемся в парк на танцы. Играет музыка, полно молодежи.

Билеты мы не достали. Бродим вдоль забора. К нам подходит парень восточной национальности, завязывается разговор:

— Земляки, мне тут на бутылку не хватает, подгоните денег.

Он по блатному жестикулирует оттопыренными указательным пальцем и мизинцем руки. В тоне слышатся наглые нотки… в глаза не смотрит.

Нас это раздражает, тем не менее мы ему сдержанно отвечаем:

— Нет, земляк, откуда у «химиков» деньги?! Сам знаешь, в зоне только доски на гроб зарабатываешь…

В тусклом свете уличного фонаря вижу, как его губы скривились в презрительной гримасе. Восточные глаза вспыхнули нехорошим огнем.

— Какая зона? Хорош мне гусей гнать… Короче говоря, поищите хорошо, вас Али просит.

Его наглость поражает. Все принимает неожиданный оборот. Откуда ему знать, что мои товарищи, грек Миша Попандопуло и русский Шурик Кузьмин, сидят с малолетнего возраста за излишнее пристрастие к кулачным боям.

Али играет с огнем. Я видел, как мои спутники переглянулись и уже в их глазах загорелся мрачный огонь, предвещающий драку.