Крутые горки XXI века: Постмодернизация и проблемы России

и, соответственно, одновременно реагировать на все происходящее. Электричество представляет, по образному сравнению Маклюэна, нервную систему человека, вынесенную из организма наружу. Эта нервная система связывает воедино все части нашего общественного организма и определяет взаимозависимость отдельных его органов.

Впрочем, хотя новые системы коммуникации обусловили взаимозависимость и сформировали «глобальную деревню» как потенциальную техническую возможность, на практике должно было пройти еще некоторое время, пока рухнули разделяющие мир политико-экономические стены и моментальная передача информации во всех направлениях стала реальностью.

ГЛОБАЛИЗАЦИЯ

Следующий этап кардинальных преобразований западного мира был связан уже не с формированием постиндустриального общества, а с быстрым развитием системы международных экономических связей в последние два десятилетия XX века. Происходившие многочисленные изменения стали называть глобализацией. Понятие «Запад» становилось все более условным, поскольку по западным стандартам начали функционировать экономики самых разных стран планеты.

Важнейшим фундаментом для глобализации стала политическая трансформация множества авторитарных режимов, которая, в свою очередь, обусловила проведение глубоких экономических реформ. В одних странах были осуществлены радикальные рыночные преобразования, кардинально изменившие старые административные экономики. В других — традиционные рынки, долгое время существовавшие в условиях автаркии и неудачного импортозамещения, стали на фоне политической демократизации все больше открываться миру.

Процесс трансформации режимов, которую американский профессор Самуэль Хантингтон назвал третьей волной демократизации [Хантингтон 20036], начался с преобразований в отстававших ранее странах Южной Европы (Греция, Испания, Португалия). Все они в итоге стали членами Евросоюза и, соответственно, частью европейского общего рынка.

Вслед за Южной Европой аналогичные процессы затронули Латинскую Америку. Этот огромный континент некоторое время неудачно экспериментировал с импортозамещением, стремясь предотвратить свое возможное экономическое «порабощение» со стороны США. Однако после успешных либеральных реформ, осуществленных в Чили при правлении генерала Аугусто Пиночета [Травин 2004: 60-117], мода на протекционизм стала уходить в прошлое. Большинство латиноамериканских государств прониклось реформаторским настроем и превратилось в полноправную часть мировой хозяйственной системы.

Радикальный перелом, сделавший глобализацию неотвратимой, произошел после того, как в 1978 году Китай начал осуществлять экономические реформы [Гренвилл 1999: 612-618; Шапиро 2009: 204-278]. Когда коммунистическая страна с нищим, но трудолюбивым населением, превышающим миллиард человек, обратилась лицом к мировому рынку, появились практически неограниченные возможности для развития производства на новых площадках. В начале 1990-х годов вслед за Китаем двинулась Индия, которая хоть и не была раньше коммунистической, тем не менее испытывала определенную склонность к административному управлению экономикой.

И наконец, демократизация в СССР на рубеже 1980-1990-х годов обусловила распад советского военного и экономического блоков. Бывшие советские республики и государства Центральной и Восточной Европы стали формировать рыночное хозяйство (хоть и с разной степенью успешности). Это позволило западноевропейским компаниям включить в сферу своего влияния соседний регион, где проживали миллионы культурно близких людей, стремившихся вернуться к господству европейских ценностей после долгого перерыва, связанного с доминированием коммунистической экономики, политической системы и идеологии [Травин 2010а].

Сегодня на планете осталось не так уж много мест, которые не были бы интегрированы в современное мировое хозяйство. Однако самое главное — то, что глобализация ныне означает не просто количественный прирост числа рыночных экономик, но и качественные изменения в механизме их функционирования [Хелд, Гольдблатт, Макгрю, Перратон 2004].

Важнейшим фундаментом для глобализации стала политическая трансформация множества авторитарных режи мов, которая, в свою очередь, обусловила проведение глубоких экономических реформ.

Во-первых, крупные компании, действовавшие в развитых странах, получили практически неограниченную возможность выносить свои производства за рубеж — в те места, где рабочая сила обходится дешевле. Причем по мере роста уровня жизни и уровня доходов в одних регионах экспортеры капитала могли теперь энергично двигаться все дальше, осваивая те части планеты, где производственные издержки по-прежнему были достаточно низкими. Вслед за постепенно разбогатевшей Японией в производственном секторе мира появились Корея и Тайвань. Затем — Таиланд, Индонезия, Малайзия. Потом — Китай с Индией. Наконец, Вьетнам и Бирма. Подобное продвижение означало подрыв экономики монополистического капитализма, о которой писал Ленин сто лет назад [Ленин 1948]. Преобразование экономик развивающихся стран создавало принципиально новые возможности для усиления ценовой конкуренции. Производитель, который стремился удерживать монопольно высокие цены, в новых условиях рисковал потерять свою привычную долю рынка, поскольку на нее вторгался конкурент со сравнительно низкими издержками, обеспечиваемыми за счет выноса производства в страны с дешевой рабочей силой.

Во-вторых, в тех случаях, когда бизнес невозможно вынести за рубеж (например, в строительстве, транспорте или сфере услуг), конкуренция активизировалась за счет импорта рабочей силы. Мигранты из множества слаборазвитых стран вслед за падением авторитарных режимов и падением «железных занавесов» бросились трудоустраиваться в западном мире, стимулировав тем самым конкуренцию на рынке труда. С одной стороны, это нанесло сильный удар по традиционным профсоюзам, которым в условиях непрерывного притока из-за рубежа потенциальных штрейкбрехеров стало очень трудно держать под своим контролем уровень заработной платы. Падение профсоюзной монополии привело к тому, что рынок труда, как и рынок товаров, стал значительно более конкурентным. С другой стороны, массовый приток мигрантов обострил межнациональные отношения в развитых странах, способствовал развитию ксенофобии и во многом по-новому расставил акценты в политической борьбе, где глобалисты вынуждены были принять вызов со стороны антиглобалистов.

В-третьих, падение множества границ и экономическое единство мира создало значительно более благоприятные условия для «столкновения цивилизаций» или, по крайней мере, для развития международного терроризма. Потенциальным террористам в новых условиях уже не нужно было тайком пересекать государственные границы, ползти под колючей проволокой, прыгать на чужую территорию с парашютом или плыть с аквалангом где-то в прибрежных водах. Эти классические схемы из шпионских романов

XX века окончательно ушли в прошлое. Теперь потенциальные террористы спокойно могли проживать на чужой территории, официально работать там или учиться, готовя нападение на некий объект одновременно со своей «основной» деятельностью. В условиях глобализации стало практически невозможно заранее отделить овец (честных тружеников-мигрантов) от козлищ (опасных экстремистов, склонных к насилию). В итоге ширящаяся угроза терроризма обусловила своеобразную секьюритизацию многих демократических государств. Под предлогом заботы о безопасности государство стало активнее вмешиваться в частную жизнь граждан.

Кардинальные изменения, обусловившие в 1970-1990-х годах быстрое развитие глобализации, еще больше ускорились в начале XXI века под воздействием технических преобразований, связанных с компьютеризацией экономики, развитием цифровых технологий и электронных коммуникаций [Кастельс 2000; Кастельс 2004]. Сами по себе они могли бы и не оказать такого уж значительного воздействия на экономические и социальные процессы, но в совокупности с рыночной трансформацией большей части планеты технические изменения произвели небывалый ранее эффект.

Во-первых, они позволили практически непрерывно осуществлять финансовые сделки по всему мировому хозяйству. В то время, когда одна часть мира отходит ко сну, другая начинает бодрствовать, и деловая активность переходит к новым финансовым центрам [Ли Куан Ю 2005]. Экономика «просыпается» нынче в Токио, Гонконге и Сингапуре, затем активизируется во Франкфурте и Лондоне, позднее пересекает Атлантику и начинает работать в Нью-Йорке и Чикаго. Потом — снова включаются восточные финансовые центры и т. д. В этих условиях финансовые процессы становятся более сложными, увеличивается значение спекулятивных операций, многомиллиардные суммы постоянно переходят из рук в руки. На экономику влияет такое большое число социальных, политических и технических факторов, что кризисы и взлеты теперь все труднее оценивать. Перспективы развития становятся непредсказуемыми. Проблемы, внезапно возникшие в одной точке мира, буквально через мгновение могут стать проблемой для бизнеса, расположенного в ином полушарии.

Во-вторых, современные технические изменения предоставляют возможность осуществлять управление огромными массивами капитала по всему миру. Деньги легко перебрасываются туда, где существуют наилучшие перспективы роста экономики. Для уклонения от уплаты налогов они выводятся в офшоры или в такие государства, где создаются лучшие условия для развития бизнеса. Транснациональные корпорации (ТНК) сосредотачивают под своим управлением филиалы в различных государствах. В результате всего этого размеры отдельных ТНК и инвестиционных фондов оказываются сопоставимы по масштабам с экономиками небольших государств. Соответственно, ведущие экономические акторы по своему влиянию на социальные и политические процессы оказываются сопоставимы с целыми странами. Руководители крупных компаний ведут переговоры на высшем уровне с руководителями государств, и эти своеобразные международные отношения часто имеют большее значение, чем формальные отношения политических лидеров. Правительства, заинтересованные в создании рабочих мест, предлагают корпорациям наилучшие условия для ведения бизнеса, а те, в свою очередь, оказывают давление на власть для того, чтобы гарантировать нормальные долгосрочные перспективы сотрудничества.

КОНЕЦ ИСТОРИИ?

Комплексные преобразования экономики и социума, связанные с переходом от индустриального к постиндустриальному миру, а также изменения, вызванные глобализацией, в основном не порождают сомнений у аналитиков. Они могут нравиться или не нравиться различным людям, могут вызывать массовые протесты, такие как, скажем, протесты антиглобалистов, однако все эти события уже перешли из разряда ожиданий в разряд реалий. Их довольно трудно отрицать. И если данные реалии не вписываются в некоторые старые теории (например, в классический марксизм), то тем хуже обстоит дело для этих теорий.

Значительно сложнее складывается ситуация с оценкой разных преобразований, происходящих в политической системе современного мира. Здесь пока трудно говорить о каком-то единстве воззрений. Или, точнее, наука в основном стоит на консервативных позициях, отстаивая представления, которые сформировались ранее. Например, среди профессиональных исследователей в основном не вызывает сомнений эффективность демократической системы, которая сложилась в западном мире на протяжении XX века. Не вызывает сомнений необходимость прямого, всеобщего, равного и тайного голосования на выборах. Не вызывает сомнений система разделения властей — исполнительной, законодательной, судебной. Не вызывает сомнений важность распределения властных полномочий между центром страны и регионами.

Однако попытки некоторых аналитиков предложить дискуссионные тезисы относительно того, как будет выглядеть политическая жизнь общества в XXI веке, одобряются далеко не всеми. Вряд ли сейчас можно говорить о какой-нибудь новой демократии или постдемократии по аналогии с новым индустриальным или постиндустриальным обществом.

Существуют, правда, утопические схемы будущего, в которых речь идет о формировании некоего глобального правительства [Этциони 2004]. Рассматривать подобные прогнозы не слишком интересно, поскольку они строятся на абсолютизации рационального и полном игнорировании иррационального в жизни человечества. Мол, давайте, ребята, жить дружно, поскольку это оптимальный способ решения наших совместных проблем.

Впрочем, наряду с утопиями есть схемы, сочетающие краткосрочную антиутопию с долгосрочной утопией. Попытку предложить весьма рискованный взгляд на перспективы государства и демократии сделал, например, знаменитый французский исследователь Жак Аттали — бывший директор Европейского банка реконструкции и развития — в своей книге «Краткая история будущего».

Известный своими левыми взглядами Аттали рисует ужасающую картину либерально-рыночного всевластия, утвердившегося в XXI веке. Ему представляется, будто государство, находящееся в остром конфликте с рынком, в конечном счете проиграет борьбу и рухнет. Мир превратится в стихию, где господствуют крупные корпорации, пытающиеся каким-то образом организовать безгосударственную жизнь человечества исключительно на рыночных принципах. Государства, по всей вероятности, формально сохранят свое существование, но будут бессильными игрушками в руках гонящегося за прибылью бизнеса.

В частности, государства XXI века, по мнению Аттали, откажутся от системы социального страхования (видимо, под давлением либералов, считающих, что чиновники неэффективно используют налоги, взимаемые с граждан) и передадут эти функции частному сектору. Негосударственные страховые компании при этом будут выплачивать гражданам пособия по болезни, безработице, потере кормильца, а также компенсировать утраты, вызванные кражами и несчастными случаями. Но поскольку их эффективные менеджеры в отличие от неэффективных государственных служащих заботятся о прибыли, страховые компании установят над своими клиентами своеобразную тиранию корысти.

Гражданам станут директивно навязывать правильный образ жизни, при котором вероятность болезней и несчастных случаев должна резко снизиться. «Компании будут диктовать людям, как жить <...> Они станут наказывать курильщиков, пьяниц, толстяков, безработных, незащищенных, агрессивных, рассеянных, опрометчивых, растяп, мотов. Невежество, уязвимость и расточительность будут считаться болезнями <.. .> Все, что можно обозначить выражением “быть в форме”, станет нормой общественного положения» [Аттали 2014: 176-177].

Понятно, страховые компании должны будут постоянно контролировать, делает ли их клиент все необходимое для того, чтобы находиться в хорошей форме. И, соответственно, эти клиенты вынуждены будут (если, конечно, они хотят претендовать на страховые выплаты) согласиться на постоянное пребывание под наблюдением. «Датчики и миниатюрные камеры, — пугает читателя Аттали, — на всех общественных и частных территориях, в офисах и местах отдыха, даже в мобильных устройствах начнут следить за приездами и отъездами <...> Местоположение универсальных мобильных устройств будет определяться в любой момент. Все данные, содержащиеся в них, включая фотографии повседневной жизни каждого человека, смогут сохранять и продавать специализированным предприятиям, государственным или частным полицейским органам <...> Все будут знать все обо всех. У людей исчезнет чувство стыда и одновременно увеличится толерантность <...> Подкожные микрочипы смогут непрерывно регистрировать сердцебиение, артериальное давление, уровень холестерина; микропроцессоры, встроенные в органы, — отслеживать отклонения от нормы в организме» [Там же: 177-179].

Нетрудно заметить, что Аттали рисует поистине оруэлловскую картину надзора за человеком со стороны «Большого брата», только выводит это страшное будущее не из тоталитарной политической системы, а из свободного рынка.

Дальше — хуже. Ослабленные рыночными фундаменталистами государства, как видится автору новой антиутопии, не в силах будут дать отпор пиратским государствам [Там же: 211-214]. Воцарится вопиющее беззаконие.

Но постепенно народ очухается. В обществе каким-то образом возобладают альтруисты (поначалу преимущественно женского пола), и «рынок будет понемногу вытеснен в пользу социальной экономики», «планетарный парламент установит всемирные налоги», и «каждый должен будет считаться с мнением планетарного правительства». «Высшей точкой эволюции станет живой гиперразум, для которого человечество будет лишь незначительной составляющей и который начнет действовать независимо от интересов собственно рода людского» [Там же: 249-257].

Наверное, анализировать картину представленного Аттали далекого будущего вообще не стоит в силу ее явной утопичности. Но проанализировать картину апокалиптического ближайшего будущего нужно, поскольку при поверхностном рассмотрении она не лишена правдоподобия. На самом же деле концепция Аттали содержит несколько явных ошибок. Если их вскрыть, становится ясно, что вряд ли мир ждет подобная апокалиптическая картина.

Во-первых, Аттали без всяких на то оснований рисует современное государство эдаким слабым карликом, готовым пасть под ударами мощных гигантов — рыночных фундаменталистов. На самом же деле с функционированием госаппарата, с перераспределением огромных денежных сумм через бюджет и с реализацией дорогостоящих социальных программ связаны интересы огромного числа людей и институтов — госслужащих, депутатов разных уровней, политических партий и даже бизнеса в той его части, которая извлекает доходы из сотрудничества с правительством. Наивно полагать, что все эти мощные силы не способны будут отстоять собственные интересы и падут под ударами рыночных сил. Во всяком случае, в настоящее время нет никаких признаков того, что в соперничестве государства и рынка преимущества находятся на стороне последнего. Аттали, скорее, фантазирует, рисуя картину будущего, чем анализирует и экстраполирует уже наметившиеся в начале XXI века тенденции.

Во-вторых, Аттали создает карикатурный образ рыночного фундаментализма, мало соответствующий реальной действительности. Люди, придерживающиеся либеральных взглядов, являются противниками государственного вмешательства в экономику не только потому, что хотят сэкономить на налогах. Не менее важным делом для них является свобода как таковая. Трудно представить себе, что миллионы граждан свободного мира идут как бараны в плен к тираническим страховым компаниям только потому, что не хотят платить налоги. Трудно представить себе, что они готовы пожертвовать свободным образом жизни ради того, чтобы иметь лишние деньги для покупки каких-то товаров. При таком контроле над человеком, который нарисовал Аттали, многие привычные товары и услуги вообще будут не нужны, поскольку попадут в запретный список страховых компаний. Автор полагает, что в рыночном «ужастике» XXI века время, потраченное не на потребление или аккумулирование объектов потребления, будет считаться проведенным зря. Но он забывает, что даже человек, фанатично стремящийся потреблять, совсем не собирается потреблять лишь то, что ему разрешат страховые компании. Человек хочет максимизировать удовольствие, а это невозможно без свободы выбора.

В-третьих, Аттали, ошибочно считая рынок всесильным, не обращает, как ни странно, никакого внимания на то, чем тот действительно силен. В описанной выше концепции все страховые компании как будто действуют по единому плану, спущенному откуда-то сверху. На самом же деле они конкурируют между собой. И компании, предлагающие своим клиентам тиранические условия, скорее всего, обанкротятся первыми. Люди предпочтут платить взносы тем структурам, которые оптимальным образом сочетают страхование с уважением к личности клиента. Возможно, с точки зрения рыночного фундаментализма такие толерантные компании будут менее эффективными, однако на практике, а не в теории, выживут именно подобные структуры.

И, наконец, в-четвертых, Аттали, похоже, смешивает либералов, стремящихся к свободному рынку, с анархистами. Либералы (или, согласно американской терминологии, либертарианцы) обычно являются сторонниками сильного демократического государства, но хотят сделать его маленьким [Боуз 2004: 18-22]. Они предлагают государству сосредоточиться на выполнении таких важных функций, как гарантирование свобод, личной безопасности человека, прав собственности, выполнения контрактов, конкуренции, тогда как анархисты отрицают государство вообще. Аттали пишет: «Победа рынка над демократией создаст беспрецедентную ситуацию: рынок без государства. Все теоретики сходятся во мнении, что основными чертами такого рынка будут образование картелей, неполное использование производственных мощностей, финансовые спекуляции, безработица, непроизводительный расход природных ресурсов, расцвет теневой экономики и власть криминальных авторитетов. Так было в Китае в 1912 году, в Сомали — в 1990 году, в Афганистане — в 2002 году и в Ираке — в 2006 году» [Аттали 2014: 200]. Однако в реальности все эти «модели» возникли в результате анархии, то есть распада государства, обессиленного внутренними конфликтами, а вовсе не из-за победы сторонников рынка. Не только либералы, но даже редкие ныне теоретики анархизма не считают своим идеалом Ирак или Афганистан.

Таким образом, вряд ли концепцию Аттали стоит рассматривать в качестве «истории будущего». Интереснее обратить внимание на книгу «Конец истории и последний человек» Фукуямы, которая широко обсуждалась в последнее десятилетие XX столетия.

Заявляя о конце истории, американский исследователь эпатировал публику и получил соответствующий результат. С одной стороны, его книга (первоначально существовавшая в виде журнальной статьи) стала бестселлером и привлекла огромное внимание. С другой — подавляющее большинство комментаторов (в частности, среди россиян), по всей видимости, ее даже не открывало. Фукуяму стали ругать за то, что он, мол, предвещал конец истории, тогда как в мире происходят все новые и новые события, а значит, история продолжается.

Те, кто прочел книгу, критиковали, как правило, более точно, но все же далеко не всегда по существу. Они обнаружили, что Фукуяма говорил не о конце истории в буквальном смысле, а лишь о том, что прекращается идейная эволюция человечества. В мире постепенно утверждаются демократия и народный суверенитет, а разного рода недемократические системы — тирания ренессансных правителей, сословно-представительная монархия, просвещенный абсолютизм, авторитарное правление фашистского типа и т. д.—уходят в прошлое. «Мы не можем себе представить мир, — писал Фукуяма, — отличный от нашего по существу и в то же самое время—лучше нашего. Другие века, менее склонные к рефлексии, тоже считали себя лучшими, но мы пришли к такому заключению, исчерпав возможности, исследовав альтернативы, которые, как мы чувствовали, должны были быть лучше либеральной демократии» [Фукуяма 2004а: 91].

Критики данного положения сочли, что автор идеализирует демократию, и стали демонстрировать, как много в нашем мире сохраняется разного рода бед, не решенных демократическими властями. С подобной критикой, казалось бы, можно согласиться. Наш мир действительно далеко не идеален. Наличие множества трудностей очевидно. Спорить здесь не о чем.

Фукуяма говорил о другом. О том, что, даже сознавая все несовершенство мира, мы не можем предложить для улучшения положения дел никакой иной политической системы, кроме демократической. Причем речь идет не о предложениях отдельных мыслителей (всегда есть люди, готовые оспорить сложившиеся мнения), а об устоявшихся в обществе представлениях, декларируемых представителями политических элит, стоящими у власти.

Американский исследователь обратил внимание на то, что последним человеком, уверенно обосновывавшим антидемократическое устройство общества, был нацист Адольф Гитлер. Его проект, предполагавший авторитарное правление, доминирование одной расы и физическое уничтожение «неполноценных», потерпел крах. С тех пор никто из серьезных политиков и ученых ничего подобного не предлагает.

При этом, конечно, сохранились разного рода диктаторские режимы, но «никто из них не мог сформулировать для нации, подобно Гитлеру, последовательную доктрину, которая оправдывала бы постоянное авторитарное правление. Все они вынуждены были принять принципы демократии и народного суверенитета и утверждать, что их страны — по разным причинам — к демократии пока не готовы: то ли из-за угрозы со стороны коммунизма и терроризма, то ли из-за экономических неурядиц, оставленных в наследство прежним демократическим режимом. Каждый такой режим объявлял себя переходным, подготавливающим окончательное возвращение демократии» [Там же: 50].

Думается, что это очень точное наблюдение. Разного рода маргиналы могут отвергать демократию, но вместо нее предлагают либо утопическую чушь, либо новый нацизм. Ответственные же политики демократию всегда признают, хотя на практике порой пользуются всякими демагогическими приемами, чтобы подольше удерживать личную власть и извлекать ренту из своего положения.

Более того, в XXI веке даже откаты от демократии происходят обычно не в виде возвращения военных режимов, а, как замечает известный британский социолог Майкл Манн, «в форме псевдодемократии: выборы проводятся, но они подстроены; существует множество партий, но режим может отбирать кандидатов и избирательно запрещать участие в выборах другим» [Манн 2014: 63].

Фукуяма писал свою книгу за десять лет до установления в России нынешнего политического режима. Но надо признать, что этот режим полностью вписывается в концепцию «конца истории». Оппоненты справедливо критикуют путинскую систему за многие ее недемократичные черты, однако сами авторы системы никогда даже в мелочах не пытались оспорить значение демократии. Если им приходилось откровенно сворачивать демократические институты, эти действия объяснялись необходимостью борьбы с терроризмом, как в случае отмены губернаторских выборов после бесланской трагедии 2004 года [Путин 2004]. Если же власти прибегали к манипулированию сознанием масс и фальсификации результатов выборов, то в ответ на критику давали понять обществу, что оппоненты небескорыстны, имеют иностранное гражданство и, возможно, даже служат своим зарубежным хозяевам, тем самым препятствуя нормальной демократизации России [Прямая линия 2011]. Владислав Сурков в бытность заместителем главы президентской администрации даже сформулировал теорию суверенной демократии, где давал понять, что только российская нация может влиять на выборы органов государственной власти [Сурков 2006].

Можно предположить, что теория Фукуямы не учитывает тоталитарный характер исламского фундаментализма, представляющего собой важнейшее явление XXI века. Однако, не вдаваясь подробно в вопрос о том, действительно ли фундаментализм столь тоталитарен, следует заметить, что он пока не имеет реальных шансов проникнуть за пределы исламского региона, тогда как элементы демократии используются в мусульманских странах весьма активно, хоть и под контролем религиозных деятелей. Иными словами, для большей части человечества халифат никак не является альтернативой демократии.

Думается, подход, предлагаемый Фукуямой, вполне адекватно отражает положение дел в эпоху постмодернизации. Мы не видим альтернатив демократии. Хотя надо учитывать два важных момента. Во-первых, демократия сама является источником определенных проблем развития (об этом речь пойдет ниже). Во-вторых, заявление о конце истории все же следует признать слишком эпатажным, поскольку, как уже говорилось в предисловии, мы не можем предсказать будущее и, следовательно, должны допускать, что в какой-то момент альтернатива демократии способна появиться (но об этом мы дальше рассуждать не будем по причине отсутствия фактов для серьезного анализа).

Для России здесь главный вопрос состоит в том, можем ли мы рассчитывать на трансформацию авторитарного режима в реально демократический или же наши правители бесконечно будут твердить об угрозах экстремизма, терроризма и иностранного влияния, ограничивая под этим предлогом важнейшие свободы. Какое-то время у нас считалось, что демократический переход становится следствием экономических изменений, и даже лидеры российских реформ руководствовались подобным представлением. Егор Гайдар в книге «Гибель империи» отмечал: «Я и мои коллеги, начинавшие реформы в России, понимали, что переход к рынку, адаптация России к новому положению в мире, существованию независимых государств будут проходить непросто. Но мы полагали, что преодоление трансформационной рецессии, начало экономического роста, повышение реальных доходов населения позволят заменить несбыточные мечты о восстановлении империи прозаичными заботами о собственном благосостоянии. Мы ошибались» [Гайдар 2006: 16].

Для России главный вопрос состоит в том, можем ли мы рассчитывать на трансформацию авторитарного режима в реально демократический или же наши правители бесконечно будут твердить об угрозах экстремизма, терроризма и иностранного влияния, ограничивая под этим предлогом важнейшие свободы.

Для поиска ответа на вопрос о причинах, по которым люди предпочитают империю и авторитаризм благосостоянию и демократии, стоит обратиться к исследованию Инглхарта и Вельцеля. Эти авторы полагают, что «избавление от нехватки материальных благ не оборачивается мгновенной коррекцией ценностных приоритетов: здесь наблюдается значительный временной лаг, поскольку основополагающие ценности человека во многом отражают условия, в которых прошли его детство и юность. Они меняются в основном за счет естественного воспроизводства населения» [Инглхарт, Вельцель 2011: 149]. Иными словами, люди, сформировавшиеся в советское время в условиях дефицита товаров, а также в «лихие 90-е», когда приходилось с большим трудом искать возможность прокормить семью, живут во многом старыми ценностями. И не отказываются от них вплоть до самого конца. Твердая власть, стабильность режима, гарантии благосостояния для них имеют первостепенную ценность. Духовной опорой при этом становятся для таких людей величие нации, победы предков, огромные просторы родины и способность сопротивляться врагу. Значение свободы, самореализации, прав человека, поиска индивидуального смысла жизни для старших поколений отнюдь не очевидны.

Но поколения меняются, и возможность не думать с беспокойством о нехватке материальных благ в определенный момент начинает сказываться на массовых представлениях о жизни. «Через десять-пятнадцать лет после начала периода экономического благосостояния в ряды электората начинают вливаться представители возрастных когорт, чья личность сформировалась в условиях процветания. Еще через десять-двадцать лет они начнут выполнять функции членов элиты» [Там же: 151-152]. Подобная элита внутренне готова к иной жизни. Это — люди эпохи постмодернизации.

Сама по себе трансформация системы отношения общества к ценностям еще не создает демократии. Множество конкретных экономических и политических причин может законсервировать авторитаризм надолго. Но все же падение его будет лишь делом времени. В тот момент, когда причин сохранения старой системы власти не останется, общество захочет иной модели — той, в которой оно себя будет комфортнее чувствовать.

В свете такого оптимистичного подхода Фукуяма предложил свой вариант образного видения модернизирующегося общества. «Человечество будет казаться не тысячей цветущих побегов на стольких же различных растениях, а длинной цепью фургонов на одной дороге. Некоторые будут двигаться к городу быстро и резко, другие встанут на отдых в прерии, а то и застрянут на колее на горном перевале. Некоторые будут подожжены при нападениях индейцев и брошены на дороге. Кое-кто из погонщиков, оглушенный битвой, потеряет чувство направления, и какое-то время будет гнать фургон не туда, а в паре-другой фургонов народ устанет от езды и решит встать постоянным лагерем, вернувшись для этого назад, в удобное место. Еще кто-то найдет объездные пути, ведущие туда же, куда и главная дорога, хотя окажется, что для перехода через последнюю горную цепь придется выезжать на тот же перевал. Но подавляющее большинство фургонов медленно будет продвигаться к городу. И почти все они, в конце концов, туда приедут. Фургоны все подобны друг другу: пусть они выкрашены по-разному и сделаны из разных материалов, у каждого четыре колеса и лошади в запряжке, а внутри сидит семья, которая надеется и молится, чтоб путешествие окончилось благополучно. Очевидную разницу в положении фургонов не следует считать за отражение перманентных и неизбежных отличий между людьми, которые в них едут, а лишь следствием разных позиций, которые они занимают на дороге» [Фукуяма 2004а: 504-505].

Караван Фукуямы в целом выглядит реалистично. Хотя к списку трудностей, которые ему следует преодолеть на своем пути, стоило бы добавить еще несколько. Возможно, караван будет жесток к отстающим и постарается их лишить даже тех скромных ресурсов, которые спрятаны на дне повозок. Возможно, караван будет слишком медленно тащиться из-за того, что «сирые и убогие» предпочтут ехать на измученных лошадях, а не идти своими ногами. Возможно, по ходу движения каравана будет разрушаться традиционная общность и одинокие путники попытаются самостоятельно добраться до цели. А самое главное — некоторые отстающие, но обладающие силой фургоны попытаются рвануть вперед на узкой дороге и сбросить в пропасть старых лидеров...

Как это все будет складываться в реальном мире? Об этом — следующие главы.

Глава 1. ГЛОБАЛИЗАЦИЯ

ПОЧЕМУ НА РОССИЮ НАДЕЛИ «СМИРИТЕЛЬНУЮ РУБАШКУ»

В разразившемся ныне экономическом кризисе обращает на себя внимание одна важная вещь. Наша спокойная жизнь рухнула совершенно внезапно, совершенно неожиданно для простого человека, не следящего за конъюнктурой мирового рынка. Какое-то время мы процветали по причинам, от нас почти не зависящим, а ныне бедствуем в связи с тем, что где-то далеко-далеко произошли какие-то события, подорвавшие стабильность цен на нефть. В XXI веке подобные неожиданности станут обычным явлением, поскольку связи между событиями, происходящими в различных частях мира, становятся все более сложными, многоступенчатыми и почти незаметными простому глазу.

Роль Гондураса в советской жизни

В СССР был такой короткий анекдот. «Беспокоит меня Гондурас», — заводит разговор один человек. «А ты его не чеши», — отвечает другой.

Сегодня этот диалог поражает нас откровенным пренебрежением политкорректностью. Но в старые времена, когда о политкорректно-сти никто еще не знал, анекдот воспринимался иначе. Он высмеивал культуру ильф-петровских «пикейных жилетов», способных часами рассуждать о темах, ничего не значащих для нашей будничной жизни. Какой там Гондурас? Какие там Америка с Австралией? Какие там международные проблемы, когда у нас в стране нет ни колбасы, ни свободы слова, ни нормальных перспектив для развития?

Возмущенный советский интеллектуал предпочитал кухонные разговоры о несовершенстве режима и о развале нашей экономики, но простой человек вел себя совершенно по-другому. На кухне он только кушал, а с режимом общался на «официальном уровне» — правда, не совсем в тех формах, которые ему предлагала официальная идеология.

Обыватель в СССР любил слушать лекции о международном положении, а не об экономических проблемах очередной пятилетки. По телевизору смотрел «Международную панораму», а не программу «Время» с бесконечным рассказом об успехах социалистического строительства. И, в общем, понятно, почему его предпочтения были именно такими. Успехи строительства на поверку оказывались чистым блефом, тогда как рассказ о жизни в США или хотя бы о перевороте в Гондурасе имел непосредственное отношение к реальности. Правда, не к нашей, а в широком смысле слова. Наиболее важные события, происходившие в Гондурасе или даже в США, никак не могли повлиять на быт обитателя ленинградских или московских спальных районов. Советские люди и те, кто находился за границей, жили в разных мирах.

Впрочем, для рядового американца события, происходившие в иных странах, тоже были малоинтересны, поскольку почти никогда не влияли на его жизнь. Американцы вообще «прославились» своей слабой информированностью о том, что происходит в Гондурасе, и неспособностью отличить Ливию от Боливии, Литву от Латвии или Словакию от Словении.

В XX веке такого рода знания никак нельзя было отнести к числу знаний, имеющих практическое значение. Различные страны мира были слабо связаны друг с другом. Про государственные перевороты обыватель с другой части планеты узнавал лишь из газет, но никак не чувствовал эти катаклизмы на собственной шкуре. Экономические кризисы могли по этой «шкуре» пройтись, но только в том случае, если были достаточно сильными. И лишь начало крупной войны способно было оказать по-настоящему серьезное воздействие на человека, живущего вдалеке от разворачивающихся событий.

В последние два десятилетия минувшего столетия картина жизни стала заметно меняться. Резко интенсифицировался процесс, который ныне принято называть глобализацией [Фридмен 2003; Фридман 2007; Линдси 2008; Хелд, Гольдблатт, Макгрю, Перратон 2004]. И как только глобализация вошла в нашу жизнь, условный Гондурас начал беспокоить каждого, поскольку и эта страна, и любая другая в XXI веке связана с различными странами мира сотней тонких и толстых нитей. Если, скажем, сегодня происходит что-то, беспокоящее граждан Гондураса, в различных частях мира обязательно найдутся миллионы людей, на жизни которых это беспокойство тем или иным образом скажется.

Один из американских министров финансов заметил в беседе с известным журналистом Томасом Фридменом: «Я представить себе не могу, чтобы двадцать — двадцать пять лет назад мои предки стали бы волноваться из-за экономического кризиса в Таиланде, Индонезии или даже Южной Корее. <...> События там влияют на нашу страну, и много моего времени уходит на то, чтобы разобраться с побочными результатами этого» [Фридмен 2003:239].

Все регионы мира сегодня связаны, однако некоторые постоянно проигрывают. Россия должна постараться не стать Африкой или Ближним Востоком, поскольку тогда мы проиграем таким удачливым конкурентам, как Китай, хорошо вписавшимся в глобализацию.

Если мы хотим предельно кратко определить, что такое глобализация, то надо выделить эту быстро нарастающую взаимозависимость различных уголков мира. Кто-то в свое время грустно пошутил в связи с гибелью принцессы Дианы, что глобализация — это когда из русских газет мы узнаем, что английская принцесса на немецком автомобиле разбилась во Франции с арабским бойфрендом в окружении итальянских папарацци по вине шофера, напившегося шотландского виски, что мигом вызвало реакцию на американском фондовом рынке.

В текущем столетии глобализация будет, скорее всего, интенсифицироваться. С каждым новым десятилетием мы станем все более ощутимо зависеть от побочных результатов экономических и политических процессов, происходящих в тех регионах, про существование которых рядовому обывателю еще совсем недавно было ничего не известно.

Американский экономист Лестер Туроу как-то заявил, что сегодня «все может быть сделано где угодно и продано кому угодно» [Туроу 1999: 139]. На это, правда, польский экономист Гжегож Колодко возразил, что, скажем, на Ближнем Востоке или в Центральной Африке особо не развернешься [Колодко 2011: 154]. Это, конечно, справедливое замечание. Все регионы мира сегодня связаны, однако некоторые в подобной игре постоянно проигрывают. Россия должна постараться не стать Африкой или Ближним Востоком, поскольку тогда мы проиграем таким удачливым конкурентам, как Китай, хорошо вписавшимся в глобализацию.

Кошмар побочных результатов

Как изменился мир, когда в Китае приказал долго жить маоистский режим и Дэн Сяопин начал осуществлять свои реформы?

На рубеже 1970-1980-х годов вряд ли кто-то толком понимал, что произойдет с человечеством в результате китайской трансформации. Все радовались тому, что Пекин перестал быть непосредственной угрозой миру, снижается вероятность ядерной войны и, значит, наша жизнь становится стабильнее. Но на самом деле стабильности убавилось. Жизнь поменялась радикальнейшим образом. Только перемены произошли не в сфере международной конфронтации, с которой раньше ассоциировался Китай, а в экономической области, где имели место своеобразные побочные результаты отказа пекинских правителей от своего старого безумного курса.

Российским «процветанием» нулевых годов мы гораздо больше обязаны Дэн Сяопину, чем Путину.

На трудовой фронт внезапно вышли миллионы низкооплачиваемых работников. Капиталы из развитых стран стали перемещаться в Китай. Эта страна превратилась во всемирную мастерскую. На всей планете потребители стали приобретать дешевые товары, которые были бы намного дороже, если бы их производили в Англии или даже в Японии.

Японцев, которые перед этим считали себя самой успешной нацией в экономике, поразила длительная депрессия. И это неудивительно. Система пожизненного найма, считавшаяся японским ноу-хау, обеспечивавшим лояльность работников фирме и их высокую производительность, теперь стала камнем, тянущим страну на дно. В быстро меняющейся экономике лояльность старых, не приспособленных к переменам трудящихся была уже не нужна, а издержки, связанные с содержанием этого балласта, сильно повышались. Чтобы преуспеть в конкурентной борьбе, японские компании стали переносить бизнес в соседний Китай с его низкой зарплатой и отсутствием «дармоедов», которым пожизненный наем гарантирует рабочее место.

Для России китайская трансформация со временем обернулась притоком нефтедолларов, поскольку растущая экономика восточного соседа предъявляла огромный спрос на энергоносители. Приток нефтедолларов обеспечил в XXI веке рост реальных доходов населения и тем самым стабилизировал построенный Путиным политический режим. Если бы Китай не вошел в процесс глобализации, Россия была бы сегодня значительно беднее и вряд ли наш авторитарный режим мог бы благополучно существовать. В известном смысле он является побочным результатом отказа от маоизма в Китае. Российским «процветанием» нулевых годов мы гораздо больше обязаны, как это ни парадоксально, Дэн Сяопину (создавшему страну, предъявляющую спрос на нефть и газ), чем Путину.

Во многом благодаря китайским деньгам США имеют сегодня возможность покрывать займами хронический дефицит государственного бюджета. Американский государственный долг вырос до размеров, которые в 1980-е годы вряд ли кто-то смог бы спрогнозировать. Экономистам недавнего прошлого казалось, что подобные финансовые пирамиды должны быстро рушиться. Однако в мире скопилось много свободных денежных средств (в том числе китайских), которые инвестируются в американские государственные бумаги как наиболее надежные. И конца этому пока не видать.

Трансформация, похожая на китайскую, происходит сегодня и в Индии. Но здесь обнаруживается еще один неожиданный фактор, влияющий на мировую экономику. В Индии дешевизна рабочей силы сочетается с хорошим знанием английского языка. И вот американцы вдруг с удивлением обнаруживают, что обработка их налоговых деклараций все чаще осуществляется индийскими бухгалтерами, не покидающими своей страны и контактирующими с Америкой через интернет. Врачи, работающие в США, поручают обработку томограмм индийским специалистам, поскольку это дешевле. Сотни тысяч индийцев отвечают на звонки американцев в кол-центрах, причем звонящие даже не догадываются, что их проблемы решает человек не из соседнего офиса, а из страны, находящейся за двумя океанами [Фридман 2007].

События, происходящие в Китае, Индии и десятке-другом развивающихся стран, которые активно перетягивают к себе капиталы и рабочие места из развитого мира, позитивно сказываются на мировой экономике. Но в отдельных точках земного шара могут внезапно происходить политические события, делающие миллионы людей на земле беднее, причем большая часть пострадавших вряд ли понимает, что именно повлияло на их жизнь.

Скажем, поддержание высокого уровня цен на энергоносители является следствием не только растущего спроса производителей из развивающихся стран, о котором шла речь выше, но также результатом нестабильности в регионах, специализирующихся на производстве нефти и газа. Любая революция на Ближнем Востоке или государственный переворот в одном из арабских государств приводит к скачку цен, поскольку нефтяной рынок опасается временного сокращения добычи или даже уничтожения разработанных скважин противоборствующими сторонами. И вот потребитель в Америке, который раньше не желал ничего знать про Магриб и не отличал Ливии от Боливии, вдруг обнаруживает, что ему приходится больше платить за бензин по причине гражданской войны, случившейся за тридевять земель от его места проживания.

Золотая смирительная рубашка

Но могут происходить и приятные неожиданности. Допустим, в какой-то очередной стране, про существование которой обычный человек толком даже не знает, начинается модернизация. Следствием этого становится появление широких возможностей для инвестирования. В стране, вчера страдавшей от голода, пока еще держится совсем низкий уровень жизни и, соответственно, низкий уровень оплаты труда. Значит, там можно разместить производство, которое стало в последние годы сравнительно более дорогим из-за повышения зарплаты в тех странах, куда заводы выносились из Америки или Европы десять-двадцать лет назад. Включение в процесс глобализации все новых модернизирующихся стран позволяет усиливать конкуренцию и поддерживать относительно низкий уровень цен на товары, которые в противном случае обязательно дорожали бы.

При этом странам, не желающим терять интерес иностранных инвесторов, следует постоянно помнить о маленьких заокеанских народах, которые сегодня еще «на деревьях сидят», а завтра благодаря реформам могут вступить в конкуренцию за привлечение капиталов.

В России до сих пор популярно представление, будто для иностранных инвесторов наша страна чрезвычайно соблазнительна, а следовательно, мы имеем возможность обставлять их приход множеством разнообразных условий, защищающих отечественные интересы. На самом деле глобализация поворачивает данную проблему совсем иной стороной.

В мире существует множество мест, борющихся за то, чтобы привлечь капиталы.

И в XXI веке число таких мест будет, скорее всего, нарастать по мере вовлечения в мировую экономику отсталых государств Азии и Африки. Стоит лишь одной стране слегка ухудшить инвестиционный климат, как капитал тут же перебрасывается в другие страны с более благоприятными условиями для вложений. Причем развитие современных технологий делает принятие решений о выводе денег из кризисной точки значительно более легким и быстрым, чем в прошлом. Понятно, что трудно демонтировать и вывезти за рубеж построенный завод. Но можно в считанные мгновения «скинуть» акции так, что их курс резко снизится и станет невозможно привлечь новые капиталы для расширения бизнеса и строительства очередных предприятий.