Армейские будни

Однако комсомольскому бюро приходилось заниматься не только вопросами боевой подготовки. Молодежь тянулась к спорту, ей хотелось культурно отдыхать. Все это видел Сергей, когда заходил в казарму, где по уголкам кто-то из солдат наигрывал на гармони или на балалайке, кто-то напевал товарищам песню, и они вполголоса подтягивали ему. В ленинской комнате авиаторы читали журналы, газеты, играли в домино и шахматы.

Народ в общем-то не скучал. Но веселье это возникало само собой, от случая к случаю. Секретарь комсомольской организации подметил стремление людей. Молодой, энергичный, он знал, чего не хватало молодежи.

— Досуг тогда хорош, когда человеку по-настоящему весело, — заметил как-то Саранчину командир эскадрильи офицер Девятов. — Приятно спеть во весь голос любимую песню, посмотреть задорную пляску! Самодеятельность бы организовать. Как вы думаете?

— Нужно, товарищ майор, очень нужно, — ответил Сергей.

Не откладывая дела в долгий ящик, секретарь сразу же поговорил с членами комсомольского бюро. Решили побеседовать по этому вопросу со всеми.

В общежитие Саранчин в этот день возвратился поздно.

— Где ты пропадаешь? — спросил Виктор Агафонов. — Ребята из соседней комнаты пластинки новые достали.

Сергею не понравился такой беззаботный разговор. Члены бюро что-то предпринимали, чтобы всем весело было отдыхать, а его друг сам себя развлекает.

— Ты, Виктор, только о своем отдыхе думаешь, а до людей тебе дела нет, — упрекнул его старший лейтенант.

— Чего ты хочешь, не пойму?

— Чтобы ты участвовал в художественной самодеятельности.

Сергей знал, что солдаты любят Агафонова за его веселый нрав и простоту и охотно согласятся вместе с ним участвовать в хоре.

На следующий день во время перерыва на аэродроме почти у каждого самолета шли разговоры о художественной самодеятельности. Члены бюро читали комсомольцам статьи из газет, в которых писалось о проведении всеармейского смотра. Больше всего желающих выступить на клубной сцене записалось у Виктора Агафонова. Так начинала создаваться художественная самодеятельность в эскадрилье, которая потом заняла первое место в гарнизоне.

— Молодец, Саранчин, сумел поставить дело! — похвалил его командир эскадрильи, когда закончился смотр.

— Это сделали члены бюро вместе с комсомольской организацией, — возразил старший лейтенант. Ему было неловко, что командир хвалил его одного. Ведь помогали создавать самодеятельность и коммунисты. Много сделал и секретарь партийного бюро полка старший лейтенант Ярош, почти на каждой репетиции присутствовал секретарь комсомольской организации части старший техник-лейтенант Федотов.

...Кончилась полярная ночь. Наступил полугодовой день. Солнце не сходило с северных высот. Оно светило круглые сутки. Над аэродромом громче обычного загудели турбины реактивных истребителей.

Правда, еще по-прежнему было холодно, но во всем уже чувствовалось дыхание весны. На лысых сопках появились проталины, над окнами висели сосульки.

В эти дни особое оживление царило среди воинов полигонной команды. Они готовили мишени к воздушным стрельбам по наземным целям. Солдаты аккуратно расстанавливали макеты танков, орудий, размечали круги и квадраты. Полигон превратился в большую арену, на которой будет проверяться мастерство летчиков-истребителей.

В числе первых самолетов над полигоном появилась машина, которую вел старший лейтенант Саранчин. Истребитель шел на большой скорости. Летчик обнаружил цель. Он прильнул к прицелу. Ромбики прибора, образуя кольцо, впивались в контуры макета танка. Центральная марка прицела наведена на башню. Сергей нажал гашетку. Самолет слегка вздрогнул. В воздухе прозвучала короткая очередь из пушек. Цель поражена с первого захода.

За ним поражал наземные цели летчик Агафонов, делал второй заход старший лейтенант Муратов, занимал исходную позицию старший лейтенант Пряхин. Выстрелы не смолкали над полигоном. Старательно расставленные фанерные машины загорались, разлетались в щепки.

Сергей Саранчин смотрел на полигон не как на площадку для учебно-боевых стрельб, а как на настоящий район сосредоточения сил противника. Его охватывал боевой азарт.

— Никогда не испытывал такого удовлетворения — делился он впечатлениями с товарищами после полета.

Старший лейтенант припомнил, как он, дежуря на аэродроме, жадным взглядом провожал звено капитана Павлова, которое летело на перехват воздушной цели. Как знать? Может быть, и за ним сейчас тоже кто-то наблюдал и тоже завидовал. Ведь с тех пор воды много утекло. Офицер освоил полеты в ночных условиях, за успехи в боевой подготовке поощрен командиром.

На вокзал Сергей Саранчин и Виктор Агафонов приехали за час до прибытия поезда. В далекое Заполярье после окончания института приезжала жена старшего лейтенанта Валентина.

За поворотом показался экспресс. Почти целый год ждал Сергей этого счастливого дня. Пройдет еще минута-две, и он обнимет свою русоголовую волжанку.

— Волнуешься? — спросил у Сергея Виктор.

— Волнуюсь, — признался он.

Лязгнули буфера, и поезд остановился.

В дверях тамбура появилась Валя. Сергей кинулся к ней. Не успела она шагнуть из вагона, как он подхватил ее и вынес на перрон на руках. Она привезла с собой дыхание родного края, теплого отчего дома.

— Какое яркое солнце! — удивилась Валя.

Она задумчивым взглядом смотрела на незнакомый ей край, что-то отыскивая в нем похожее на сталинградскую землю. Но перед ней стояли угрюмые сопки, покрытые тощими соснами да карликовыми березками. Поодаль торчали огромные валуны, поросшие лишайником. Эти вековые старожилы Севера дополняли суровую красоту Заполярья.

— Это мой друг Виктор, — представил Агафонова Сергей.

Валя протянула летчику загорелую руку.

В гарнизон молодые супруги возвращались на командирской «Победе». Всю дорогу Виктор рассказывал Валентине о причудах природы Заполярья. Он говорил так убедительно, что она успела поверить, будто бы лучше места, чем Север, на всем земном шаре не сыскать.

За сопкой показался авиационный городок. Тот самый городок, из которого она три года подряд получала ласковые письма. Машина остановилась возле двухэтажного дома.

— Здесь и будем жить, Валя.

Она немного помолчала, потом восторженно произнесла:

— Хороший край!

— У нас и люди такие, — добавил Виктор Агафонов, взглянув на старшего лейтенанта Саранчина.

Н. Перевалов

В отпуске

Здравствуй, лучезарная Фергана!.. Далеко за горизонт расстилаются твои пажити и хлопковые просторы. В буйном цветении благоухают сады. Под солнцем, излучающим потоки света, неутомимо трудятся хлопкоробы, садоводы, чабаны. А там вон, справа от дороги, по черным массивам передвигаются тракторы. Гудение их моторов, словно песня, отдается в сердце ефрейтора Усмана Джалилова. Давно ли Джалилов сам водил здесь могучего стального коня? Крепко любил машину. Гордился профессией тракториста. Кто теперь за рулем? Хочется узнать сейчас же!

Автомобиль мчится по широкой, укатанной дороге. Из-под колес взмывает вверх густая пыль. Усману по душе такая быстрая езда. Он пристально смотрит вокруг. Тут все до мелочей знакомое, близкое. Вот уже начались поля родного колхоза имени Ильича. Вдалеке мелькают яркие наряды девушек, женщин. Быть может, среди работающих в поле и его Хатичахон. Милая Хатичахон, как она обрадуется!..

Джалилов не в силах сдержать поднявшегося чувства. Из груди его вырывается песня. Это песня о встрече с любимой, о расцвете родного края, о нерушимой солдатской дружбе.

Хорошо пел Усман. Недаром на концертах художественной самодеятельности солдаты бурно аплодировали ему и настойчиво вызывали на сцену.

Как там в лагерях? Что делает сейчас первое отделение? Где Олесь Гайдамак, Виктор Мезенцев, младший сержант Перцев? Перед мысленным взором Усмана проносились ставшие бесконечно дорогими лица боевых товарищей. Младший сержант помог Усману овладеть оружием, стать добрым солдатом. Мезенцев учил его русскому языку. Секретарь комсомольской организации Олесь Гайдамак помогал в политической подготовке. Каждый, как брат, много хорошего сделал для Усмана. Об этих людях надо рассказать Хатичахон.

Джалилов в армии вырос на целую голову. Он ясно понимает свои обязанности. А как выполняет их, как служит, спроси у командиров, у солдат. Нет, неспроста едет он в краткосрочный отпуск в родной ферганский колхоз. Ефрейтор Джалилов — отличник боевой и политической подготовки...

Автомашина остановилась посреди улицы. Из кабины в тот же миг выскочил шофер — немолодой, остроскулый колхозник. Пропахшими бензином, лоснящимися руками он схватил руку Усмана, прижал к груди.

— Хорошо пел, товарищ. Ух, хорошо! Идем ко мне, выпьем, а? Люблю песню.

Подбежали ребятишки. Степенно приближались к машине два столетних белобородых старика, за ними — женщины, парни. Кто-то узнал Усмана. Раздались восклицания, приветствия. Восхищаясь статной фигурой приезжего, громко разговаривая, все двинулись в дом Джалилова.

Радостно взволнованная, прибежала с работы Хатича. От нее веяло полевыми цветами так, что у Усмана закружилась голова. Позабыв о посторонних, Хатича голыми по плечо руками обвила шею мужа, зарылась лицом у него на груди.

Прихрамывая на правую ногу, пришел двоюродный брат, учитель колхозной семилетки Ортигали. Собралась вся родня.

Усман из одних объятий попадал в другие, не успевал отвечать на вопросы, расспрашивать о житье-бытье.

Но вот постепенно угомонилось в избе. Затаив дыхание, все слушали гостя, всматривались в него. По сияющим глазам людей было видно, о чем они думали: давно ли тракторист Усман Джалилов уезжал из этого дома в армию? Он и тогда был не последним человеком в колхозе. Но разве выглядел раньше таким орлом? Как изменился земляк!..

* * *

В солдатской жизни Джалилова каждый день памятен и значителен. Но особенно запомнился ему день принятия военной присяги. До глубины души взволновала молодого воина священная клятва. Торжественно повторяя ее слова, Джалилов тогда понял: ничего нет выше присяги! Ведь она велит быть честным, бесстрашным, бдительным, умелым воином, всегда готовым к бою, защищать нашу страну до последнего дыхания, всеми силами души ненавидеть врагов Советской Отчизны.

— Ты, Джалилов, теперь настоящий солдат, — сказал Олесь Гайдамак после принятия присяги.

А Мезенцев от души пожал Усману руку.

Усман вспоминает друзей-однополчан. Перед его мысленным взором всплывают картины солдатской жизни, родная рота, полк.

Каждую весну механизированный полк выезжает в лагерь километров за пятьсот, в леса. Возвращаются все поздней осенью, густо загоревшие на солнце, в выцветших и потемневших от пота гимнастерках, еще больше возмужавшие, физически закалившиеся.

Для молодых солдат лагерь с его бесконечными походами, тревожными ночами представлялся — особенно поначалу — суровым испытанием.

Не каждому удалось с первого дня твердо войти в армейскую жизнь. Труднее всех, пожалуй, было Мезенцеву. Он в отделении держался особняком.

Из всей солдатской науки Мезенцев выделял боевую стрельбу. Тут как бы с глазу на глаз сталкиваешься с противником. Попадешь или не попадешь? Кто кого? Промажешь, пеняй на себя. Но стрелять приходилось редко. Командир роты капитан Степанов на огневой рубеж не допускал всех подряд. Он говорил: «Изучи оружие, овладей теорией стрельбы. Зря жечь патроны не позволю». Лично сам проверял каждого солдата.

Попав на огневую позицию, Виктор испытывал нетерпение. Из трех патронов один уже был дослан в патронник. Не промазать бы...

Перед стрелками открывалось широкое поле, поросшее полынью и сурепкой. На темноватом фоне ясно выделялись грудные мишени, наклеенные на фанерные щиты. Справа от Мезенцева, слившись с землей, лежал Усман. Он, как и Мезенцев, старательно укладывался, примеривался на огневой позиции. От напряжения слезились глаза, немели руки. Усман не видел отчетливо темного круга мишени, а лишь угадывал его. Полежав несколько минут на одном месте, солдат почувствовал ноющую тяжесть в ногах.

Усману легко давалась теория, но когда дело доходило до практических стрельб, он забывал советы и наставления; ожидая выстрела, жмурился, а то и вовсе закрывал глаза. Капитан Степанов посоветовал командиру отделения прибегнуть к хитрости: незаметно вложить в карабин Усмана холостой патрон.

Усман продолжал тренировку, ничего не подозревая. И вот когда он, прицелившись, плавно нажимал на спусковой крючок, вдруг хлопнул выстрел. Усман обалдело взглянул на Перцева; уловив в его глазах хитрую ухмылку, догадался, в чем дело. Вместе с тем Джалилов почувствовал, как в его сознание вошло что-то новое, вошло прочно, вытеснив ощущение ложной боязливости выстрела.

— Разрешите еще патрон? — попросил солдат.

Так Усман преодолел свою слабость. Об этом успехе он рассказал секретарю комсомольской организации Олесю, и тот громогласно назвал младшего сержанта Перцева доктором стрелковых наук.

* * *

Олесь всегда находил в себе силы с юмором и дерзостью встречать трудности и невзгоды, которых так много бывает в дальнем жизненном походе каждого человека.

Никто его не видел унывающим. Вместе с карабином он на вооружении постоянно имел острую шутку, веселый рассказ, комсомольскую песню.

После каждого выстрела солдаты прикидывали на глаз: перелет или недолет? Вправо или влево? Каждому хотелось удивить других своей меткостью.

Отстрелявшись, они поднялись и широким шагом двинулись к мишеням. Мезенцев шел хмурый, расстроенный. «Неужели промазал?» Гайдамак улыбался, он даже ухватился было за какой-то мотивчик, пробубнил себе что-то под нос. Рядом сосредоточенно, почти торжественно шествовал Усман. На лице его, успевшем почернеть от солнца, сильно выделялись белки глаз, сверкали густые зубы, похожие на продолговатые зерна кукурузного початка. Джалилов в душе ни на минуту не разлучался со своей Хатичахон. Она безмолвно, но верно сопутствовала ему повсюду. Усману казалось, что и сейчас вместе с ним Хатича идет осматривать мишень, как ходила на колхозное поле. Как стреляли, посмотрим, Хатичахон. Что-то есть. Так, так... Ого! В черном кругу дырки.

— Отлично, Джалилов, — командир взвода лейтенант Забродин очертил пробоины красным карандашом.

— Как у вас, Гайдамак?

Олесь молча продолжал осматривать мишень.

— Пусто?

— Трохи ошибся, товарищ лейтенант, — выдавил из себя Олесь. — Гдей-то нема.

— Ничего себе трохи! Все пули — «за молоком». Да-а... Плохо. Не ожидал.

Забродин, нахмурившись, подошел к Мезенцеву. Тот негромко доложил о выполнении упражнения.

— Только не знаю, какие мои.

— Как «не знаю»? Откуда столько пробоин? — лейтенант, что-то соображая, повернулся лицом к Мезенцеву. — Сколько патронов вы получили?

— Три.

— А пробоин?

— Шесть.

— Ловко... Рядовой Гайдамак, ко мне!

Олесь расторопно подбежал к командиру взвода.

— В какую мишень вы стреляли?

— То есть как?

— У Мезенцева в мишени шесть пробоин.

— А-а... Это, наверно, я вдарил. Виноват, товарищ лейтенант, ошибся трохи.

— Перестрелять. В следующий раз не ошибайтесь.

— Слухаю, товарищ лейтенант.

Когда Забродин отошел, Виктор с ехидцей заметил:

— «Ошибся», скажет тоже!

— Мои попадания в десятке и в восьмерке. — Олесь воспрянул духом.

— Нет, так не пойдет. Ты испортил всю мишень. Вон твои пятерку пронзили.